Виноградный лев

— Мидеймос… По помрачнешему лицу Аглаи и изломанной скорби в ее губах, Мидей сразу понял, что есть новые вести из Рощи — и они далеки от обнадеживающих. Следующий его шаг по гулкому коридору уже не отзывался прежним задорно-боевым бряцанием золотых поножен. Забыв о каком-либо царском величии, Мидей спешно поравнялся с Аглаей и одной из святых дев-тройняшек, что сейчас дрожала как осиновый лист, уставившись большими круглыми глазами будто и сквозь Мидея, и сквозь Аглаю, куда-то в пространство далеко за пределами Вихря сотворения. — Зачем меня звали? — Леди Трибби удалось связаться с леди Трианной, — коротко пояснила Аглая, удерживая бледную как мрамор девочку за плечо, чтобы она случайно не оступилась, пока пребывала в трансе. — Наставница, ты видишь что-то еще? — Н-нет… Только обрывки… — пробормотала Трибби, все также смотря в одну точку. — Голос Трианны почти не разобрать… На пути очень много монстров… Мы предупредили о вратах… Касенька и Серовласка в порядке… Они постараются забрать ядро пламени Керкес, если оно еще цело… — Что значит «если»? — перебил Мидей. — Владения титана Разума охраняет куча мудрецов, они должны были позаботиться о сохранности ядра в первую очередь! О каких монстрах вы говорите, госпожа Трибиос? И где Анакса? Кастории и Келусу следует найти сначала его, он бы не стал отказывать в помощи! Что вообще там произошло? Он сжал кулак. Ему до дрожи не понравилось то, как на дне глаз маленькой жрицы заблестели крупные слезы, а Аглая резко выдохнула. — В Рощу добралось черное течение. Мы узнали об этом только что благодаря телекоммуникации леди Трибиос. — Черное течение! — хоть нынешние мудрецы Рощи и посвятили все свое время исследованию способов борьбы с черным течением, Мидей на опыте собственного павшего города хорошо знал, насколько страшна и неотвратима эта всепожирающая зараза. — Проклятье. Сколько там выживших? Я могу- — Мидеймос, послушай меня. То, что мы узнали от Трианны, причинит тебе боль, но ты должен себя контролировать, — рука Аглаи мягко коснулась его, и это прикосновение наоборот, в самом деле обожгло похлеще раскаленного железа, потому что следом за ним прозвучали оглушающие слова: — Я дала Кастории Золотую нить, но и с ее помощью она не нашла следов никого живого. Для нас всех это большая трагедия. Роща муз опустела. Видимо, он скорчил какую-то совсем страшную гримасу, — потому что обычно приветливая Трибби, закончив мысленный разговор с Трианной, подняла голову и тут же испуганно сделала шажок прочь под защиту юбки Аглаи. — Аги сказала правду, Мидейчик, — прошептала она. — Мы не обнаружили выживших. Нам так жаль! — Как! А что Анакса, он… Он же златиус! Он не мог! — Касенька нашла оставленное им сообщение. Накси… Он пожертвовал собой, чтобы запечатать всех монстров внутри Рощи. Накси защитил Амфореус! — Мы с профессором часто не сходились во взглядах, но его поступок достоин почестей среди златиусов, — добавила Аглая. — Он настоящий герой. Но Мидей едва ли слушал кого-то из них. В это невозможно было поверить. Ему казалось, что чаша духов перед глазами размылась и пошла рябью, то ли от гнева, то ли от другого едкого чувства, от которого сердце пропустило удар, а на грудь будто рухнул весь каструм Кремнос с его многотонными колоннами. Анакса… погиб? Погиб в черном течении, далеко за вратами Охемы, сражаясь как доблестный воин, — пока он, кронпринц Мидеймос, прославленный боец и главный защитник всех, кто блистал иными талантами кроме ношения оружия, как святая дева Трибиос или тот же ученый Анакса, прохлаждался в безопасности столицы? Пока он впустую молол языком с быстро шедшим на поправку Фаеноном? Пока тешил себя мыслью, что сегодня-завтра наконец напишет в Рощу муз письмо и позовет Анаксу навестить его на пару деньков, раз уж выдалось затишье? Все его существо взревело раненым львом, и ему потребовалось поистине титаническое усилие, чтобы сухо извинить себя и покинуть Вихрь до того, как брызнула бы кровь от бессильно-яростно впечатанного в стену кулака.

***

У него ушло все время до самого вечера и последующая ночь, чтобы осознание произошедшего наконец стало оседать в душе, как плотный удушающий пепел накрывал опустошенный город после извержения вулкана, и превратилось в жажду действия. К рассвету он перестал ходить по комнате из угла в угол и уже начал думать о том, чтобы позвать советника Кратера и распорядиться о почестях по-кремносски. А потом объявить Аглае, что он не станет проходить испытание Раздора, пока не увидит мертвую Рощу воочию. Однако распаляющиеся планы прервал стук в дверь его временных охемских покоев, и на пороге, к своему удивлению, он обнаружил Аглаю собственной персоной. Это было в новинку — обычно весточки приносили деятельные тройняшки. — Кастория, Трианна и Келус вернулись. И не одни, — к еще большему удивлению кронпринца, он увидел у нее улыбку. — Анакса жив. — Если это какая-то плохая шутка, Аглая, то я должен предупредить, что в языке Кремноса нет слова «терпимость». Не надо меня утешать. — О нет, я не смеюсь над тобой, Мидеймос, ни в коем случае, — девушка тут же спрятала улыбку в золотых когтях кружевной перчатки. — Я знаю, что недавно сама сообщила тебе об обратном, но профессор Анакса поистине сотворил чудо. Ты сможешь обсудить это с ним лично немного позже, я лишь решила облегчить твою душу заранее. Сейчас же я жду всех златиусов, чтобы обсудить дурные вести, которые принесла Кастория. Несмотря на спасение ядра пламени Керкес, потеря Рощи все еще большая угроза нашей миссии. Нет ничего важнее миссии. Ты помнишь это? — Я знаю. Мидей мог откровенно заявить ей, что ни одно собрание в мире не могло превзойти по важности его дорогу прямиком в гостевую комнату, где сейчас отдыхал Анакса под присмотром целительницы Гиацины, однако коварная женщина умело связала его самыми крепкими путами из возможных — напоминанием о соглашении Преследующих пламя. Миссия златиусов, верности которой они все так или иначе поклялись, была тем, что заставило Анаксу подвергнуть себя смертельной опасности, чтобы не дать черному течению поглотить еще больше. Но она же позволила Мидею вырваться из ненавистного ему цикла восходящих на кремносский трон царей-тиранов. Так что несмотря на то, что его сердце буквально рвалось в противоположную от купален сторону, он сделал глубокий вдох и кивнул. — Спасибо, Аглая. Я уже иду. Проходя по коридорам мраморного дворца, они подобрали по дороге Келуса и Дань Хэна, а также Фаенона, умирающего от скуки после постельного режима. Беловолосый воин все крутился вокруг Мидея, пытаясь подбить на какую-нибудь авантюру. В других обстоятельствах Мидей бы уже давно сам потащил непоседливого товарища за шкирку потеть на скорость в кипяток купален, или во внутренний двор, чтобы устроить спарринг до первой крови, в общем, как-нибудь поставил бы его на место. Но сегодня Фаенон мог только удивляться отстраненности обычно азартного принца, и в конечном итоге оставил его в покое, переключив внимание на гостей из-за неба. Впрочем, Мидею в тот момент было абсолютно все равно, на что Фаенон жаловался над ухом Дань Хэна, показывая пальцем в его сторону, и чему громко восторгался Келус, то и дело прыская в кулак. Анакса обнаружился живым, и это было самое главное. Мидей пока не знал, как так получилось, что хитроумный ученый смог обмануть даже Золотую нить и заставил их всех поверить в свою смерть, но выяснение этого обстоятельства терпело еще час-другой. А тем временем он мог потешить себя фантазиями о том, каким нежно-розовым будет цвести не видевшая солнца ученая щека, когда он влепит в нее смачную упредительную пощечину. За то, что заставил славного бесстрашного Мидеймоса пережить самые пугающие и жуткие ночные кошмары в тесноте четырех стен его покоев.

***

— Мидеюшка! — обрадованно вскинула розовую головку миловидная Гиацина. — Ты пришел проведать профессора? Он сейчас спит… Но если обещаешь подождать, пока он проснется, то я разрешу посидеть у постели. Будучи по совместительству не только старшей целительницей «Сумеречного двора», но и доверенной ассистенткой Анаксы из все той же Рощи мудрецов, Гиацина хорошо знала, что ее учителя и бунтаря-принца связывали отношения куда более близкие, чем в то верили другие златиусы. Мидей вжал большой палец сначала себе в ладонь, а потом в грудь, жестом рассекая сердце. — По-кремносски это означает клятву, целительница. — Вот чудненько! Только помягче с ним, пожалуйста, ладно? Он очень хрупкий, даже если это отрицает. Заверив, что он все понял, Мидей отпустил Гиацину в сад к Аглае и Трибиос, — у нее были какие-то свои вопросы к ним по поводу положения дел в Роще, — а сам тихонько вошел в спальню, временно приспособленную под зал восстановления для пациента, и затворил за собой дверь. Отрезанный от посторонних взглядов и ушей, кроме разве что вездесущих золотых нитей, пронизывающих всю Охему и разбегающихся дальше по окрестным полисам, наследный принц каструма Кремноса упал на одно колено перед ложем у стены и больше не сдерживал жгучую влагу, что собралась в уголках царских пылающих глаз. На низком ложе, застеленном лучшими вышитыми покрывалами, недвижимо лежала его путеводная звезда, свет его жизни, — человек, без которого кронпринц Мидеймос давно бы уже перестал бороться и смиренно возложил на голову кровавую корону из своего пророчества, так и не узнав, что любые пророчества можно смело отрицать, а над прежними богами — насмехаться. Еретик Анаксагор из Школы познавателей, отвязный богохульник и порочный неверующий, как называли его в толпе каждый раз, как он упражнялся в риторике на людных улицах, своими дерзкими речами когда-то действительно открыл Мидею глаза. Анакса, как старший среди нынешних златиусов, кроме разве что разделившейся на кучу маленьких копий самой себя святой девы, должен был больше всего смыслить в значении того пути, что выбрали для себя Преследующие пламя. И тем не менее, оставаясь златиусом, Анакса не упускал возможности оспорить каждое решение Аглаи, а на голосованиях и вовсе во всеуслышание уверенно и надменно отказывался поддерживать златиусов в их путешествии. Анакса являлся главным хранителем реликвий титана Разума, богини Керкес, а Роща, его лекторий, стояла в самом сердце ее владений, — но вместе с тем он постоянно повторял, что титаны — чушь, а пророчества — пшик, и что боги Амфореуса ничем не отличаются от способных смертных. И чтобы подчеркнуть свое презрение к ним, он объявил себя фокусником, а не чудотворцем или волшебником, поскольку фокус, в его понимании, был полной противоположностью божественным чудесам, явлением нарочито человеческим и подражательным. Мидей как-то встретил его в купальнях, когда Анакса брезгливо подворачивал полы плаща, чтобы не замочить их в ползущей по мраморным плитам душистой пене. Профессор не разделся, даже когда принял приглашение разделить послеобеденный час досуга, и вместо теплой чаши, где плескался Мидей, он опустился на скамеечку рядом, из всех удобств соблазнившись только сочным зеленым виноградом. Несмотря на внешнюю закрытость, тем не менее Анакса необычайно участливо выслушал огорчения принца и его жалобы на тяжбу с собственным народом, не желавшим видеть в сыне царя Еврипиона кого-либо кроме продолжателя дела своего отца. — Покровителем каструма Кремноса всегда был Никадор Копье Ярости, и большинство бежавших из города не знают других путей, кроме раздора. Раздор! Раздор предрек мне быть коронованным в крови! Даже если я выйду против самого титана Никадора, они все равно будут ждать, что я поведу их в бой, как только мы покинем стены Охемы! — Разве ты кому-то обязан? Не хочешь быть тираном, как твой отец — не становись им. Не хочешь нести ядро пламени Раздора, оставь это бремя какому-нибудь другому дурачку, вроде твоего дружка Фаенона. Не бери на себя ответственность только потому, что тебе сказали, что ты должен. Титаны падут гораздо раньше, если мы перестанем играть в их идиотские игры. «Делай или не делай, живи как знаешь», — вроде такая примитивная, детская истина, и в каком-то смысле больше отстраненная, чем сочувствующая, но она заставила Мидея перестать жевать виноград, и он уставился на Анаксу так, словно тот изрек самое потрясающее запретное откровение. — Мидеймос, ты бессмертный принц, твое тело закалено в подземной реке, а голова на плечах сидит крепко, — буднично напомнил ученый. — Найдется ли кто-либо во всем Амфореусе, чтобы бросить тебе вызов? Добро и зло есть угол наблюдения смотрящего. Крепким кулаком тоже можно подарить своему народу благо, если уж это и вправду единственный язык, на котором разговаривают в Кремносе. — Научи меня, — жарко выдохнул Мидей, то ли разгоряченный купальней, то ли завороженный чужими речами, еще более возмутительными, чем его собственное поведение относительно кремносских традиций. — Махать кулаками? Уволь, я всего лишь изнеженный философ. Но я буду вести с тобой беседы, как если бы ты был моим учеником. А что насчет платы, скажем… за гроздь винограда. Анакса встал, отряхнул блестящий от налипших капель плащ и отобрал у Мидея тарелку с фруктами. «Ты завоевал мое расположение», — означал этот жест. — «Теперь докажи, что и впрямь так уперт, как славишься». И они действительно беседовали, каждый раз, как Анакса покидал Рощу по вызову Аглаи или же, что чаще, по собственной прихоти, пользуясь правом свободного ученого на беспрепятственные путешествия по всему Амфореусу. Кроме философии, их разговоры часто превращались в обсуждение истории или политические дебаты. Или же наоборот, начатые глубокие беседы вдруг обрывались, сменяясь тишиной, но тишиной приятной, в которую Мидею нравилось молча рассматривать тонкие цепи закрывающей один глаз повязки, перехваченные в хвост у плеча мышиные волосы и розовые пятна, расцветающие на впалой сероватой щеке. Мидей распорядился, чтобы беженцы Кремноса не покидали безопасной Охемы, пока он не решил, что делать дальше. А еще он выучился бесчисленным рецептам блюд из винограда. От разных сортов ягод до листьев, и даже пару раз ставил перед Анаксой на серебряном блюде вымоченных в вине виноградных улиток, гордый своей находчивой выдумкой. Профессор для вида закатывал второй, здоровый глаз, на удачу запуская раковины в дурацкую ухмылку, танцующую на загорелом лице. Но затем все же признавал интеллектуальное поражение, со смешком выковыривая мягкие внутренности из витых скорлупок. Анакса не пошевелился, когда Мидей аккуратно стянул латную когтистую перчатку и самыми кончиками пальцев коснулся щеки. Едва теплая. Чтобы убедиться, что он дышит, Мидею пришлось самому задержать дыхание. Он в самом деле умер. Кастория согласилась рассказать ему подробности, объяснив причину, по которой Трибиос сперва объявили его мертвым, а затем Аглая принесла ему к дверям вести об обратном, как только делегация вернулась из Рощи. Анакса действительно был мертв какое-то время, прежде чем сама богиня Керкес, спасаясь от черного течения, не разделила свое ядро пламени на три части, спрятав одну из них в сердце своего самого заклятого последователя — тем самым, вернув его на этот берег живым. Теперь вместо человеческого сердца из плоти и крови в теле Анаксы билось сердце божественное. По сути, он стал полубогом, как и должен был бы когда-то в будущем, когда златиусы пришли бы за ядром пламени Керкес в конце своего пути, — просто черное течение нарушило порядок, установленный Аглаей насчет умерщвления старых титанов от наиболее враждебных к самым неопасным под конец. И все же, это было неправильно. Не таким Мидей представлял себе ближайшее будущее! Уж точно не сузившимся до одной-единственной спальни и пряди блеклых волос между пальцев, пока он с волнением осматривал разомкнутые губы и дрожащее под смеженным веком мутное яблоко с сетью взбухших прожилок. — Ты меня не дождался, — шепотом укорил он. — А я же просил. Я говорил, дождись, когда будет решена судьба ядра пламени Раздора. И тогда я бы сам пришел за тобой, чтобы поблагодарить за твои наставления. Он тяжело перевел дух, прислонившись боком к постели и опустив голову на край подушки рядом. — Ты ведь должен другим заниматься, Анакса. Сражения — это по моей части. Бессмертие — мое проклятие. Я бы пожертвовал собой тысячи раз, и тысячи тысяч! Но ты так сильно не любишь, когда тебя защищают, хах? Мозолистая, закаленная в боях ладонь нашла на покрывале худую изящную кисть, никогда не державшую что-то тяжелее охапки библиотечных свитков, и крепко сжала. Мидей закрыл глаза, усмиряя взметнувшегося было внутри него яростного льва, и коснулся губами костяшек. — Позволь хотя бы мне… дождаться тебя сейчас.

***

Рефлексы не подвели матерого воина: стоило материи едва осязаемо прошелестеть мимо него и задеть самым краем подола, как его рука, еще прежде распахнувшихся глаз, уже молниеносно вытянулась вперед и цепко схватила промелькнувшую перед носом чужую. — Мидеймос, — раздался недовольный, на грани капризности, но такой знакомый до каждой последней колкой ноты голос. — Отпусти меня. Ты мешаешь мне одеться. Мидей встрепенулся, распрямляя подзатекшую спину. Покрывала лежали на постели небрежно смятые и пустые, но кто-то все равно подоткнул их как смог поближе к тому месту, где покоилась рыжая грива кремносского принца. Анакса успел проснуться, пока Мидей дремал, проиграв схватку с последствиями предыдущей бессонной ночи, и теперь стоял посреди комнаты, пойманный за бледное запястье, как кролик в силок. В другой руке он сжимал плащ, который еще не успел набросить на ссутуленные плечи, и явно был раздосадован этим обстоятельством. Мидей пропустил замечание мимо ушей, пользуясь своей титанической силой, чтобы подняться на ноги и притянуть его вплотную. Два пальца дернули за белый воротничок безрукавной блузки, ладони легли на голые плечи, собирая в кулаки складки заправленного в жесткий кожаный корсет жилета. Воздух с шумом вырвался через ноздри, когда ноготь чиркнул вдоль темной полосы-царапины, изломано спускавшейся вдоль шеи. Гиацина не преувеличила с «хрупким» — Анакса под его руками буквально трескался изнутри, как тонкостенная амфора, не перенесшая печной обжиг. Несмотря на возмущенные протесты, Мидей рванул врозь ткань ему на груди, найдя еще больше страшных, неправильных трещин на ключицах и ребрах. Черные трещины, как осколки разбитого ударом стекла, оплели все долговязое нескладное тело. Сквозь самые крупные из них наружу пробивалось что-то вроде голубого свечения. — Что ты- — Ты не должен был видеть меня таким. Разве я разрешал тебе распускать руки?! Пусти, варвар! Анакса рявкнул, больше расстроенно и смущенно, чем рассерженно, и отвернулся, запахивая на себе одежды, словно пристыженная девица, нежданно оголенная коварной рукой нахала в общественной купальне. — Я не варвар. Я беспокоюсь, — нахмурился Мидей. — Что произошло? — Когда пришло течение, я вынул и разорвал свою душу, чтобы использовать осколки как печати. В этом был мой план. Жертвую я один, во благо всех вас. Ядро пламени Разума много кто может перенять, там большого ума не надо. Хоть бы та же Гиацина. — Эти раны… это ты себя? — Ну разумеется! Искусством алхимии нельзя воспользоваться без равноценной жертвы. Не смотри на меня так, Мидеймос, сам ведь знаешь, что если бы я попал в черное течение, я бы превратился в безмозглого уродца, а не… вот в это вот. — Но почему ты не позвал на помощь? — А какой смысл? Роща уже была заражена, и даже если бы мы сбежали через врата Янус, чума продолжила бы распространяться. Я лишь минимизировал усилия златиусов, приведя к самому выгодному знаменателю. Тем более, это моя Роща! Кому, как не мне, решать, как поступить в момент опасности, — я же не указываю тебе, как править Кремносом, а? — Не понимаю твоего решения все равно, — упрямо буркнул принц. — Да плевать мне! Избавь меня от жалости, именно этого я и не хотел, — чтоб стоило мне сделать что-то для златиусов, как все со мной стали носиться, как с каким-то золотым руном! Герой, храбрец, страдалец, жертва, — какой бред… Мое тело могло бы спокойно лежать там, где ему положено — в могиле! Но нет! Проклятой богине вдруг захотелось поиздеваться надо мной! — Керкес спасла тебя. — О нет, нет, не делай ей такой чести! Титанам плевать на нас, я повторял уже много раз. Она спасала сама себя, а я лишь удачно подвернулся ей под руку. Как будто мое тело — пустая раковина, в которую может залезть любой вонючий краб! Анакса скривился, и его взгляд обратился куда-то Мидею за плечо. — Может, ты уже прекратишь пялиться? — грубо спросил он. — Я едва не потерял тебя. Теперь я еще несколько раз подумаю, прежде чем разрешить тебе покинуть Мраморный дворец, — уперся Мидей. Анакса тряхнул головой и насупился еще сильнее. — А если мы прямо сейчас предадимся жгучему желанию и совокупим свои тела, и меня будут нещадно вбивать в эту кровать со всей кремносской силы, пока я не завою химерой, что тогда? Продолжишь смотреть? Совсем стыда нет? — Анакса? — обветренные щеки от неожиданности невольно зарделись в цвет алых узоров на торсе. — Кхм, ну если ты желаешь … Но я уж точно буду смотреть только на тебя! Хоть мне выколи глаза! — Мидеймос, — тот вздохнул и потер переносицу. — Замолчи, пожалуйста. Эта женщина смеется над тобой, потому что не хочет явить себя как положено, когда к ней обращаются. Керкес, я тебя заклинаю — растворись, пока я действительно не осквернил твой нежнейший девственный взор грязным соитием смертных. Анакса потянулся и взмахнул рукой, будто ловил в кулак чей-то невидимый образ позади недоумевающего принца. Мидею показалось, что он услышал что-то вроде шелеста древесных крон, пролетевший у него над ухом, и тихий звон золотых колокольчиков. А затем его возлюбленный наконец немного расслабился, а ладонь разжалась и легла на мускулистое предплечье, бездумно обрисовывая красные линии татуировки. Он повертел головой, закономерно ничего подозрительного не увидев, но до него наконец дошло. — Дух титана все это время был здесь? — Угу. Она появляется из ядра пламени, а это ядро во мне. Яйцо в химере, химера в геозавре, геозавр на вертеле, знаешь такую присказку? А ее забавляет, что ты, наследник Раздора, оказывается, такой же несчастный любовник. Мидей хотел спросить про странное выражение «такой же», но другая мысль перебила. — Ничего я не несчастный, больно эти титаны всеведущие, — буркнул он. — Значит, ты можешь общаться с богиней Разума напрямую? — «Могу» — это слишком оптимистично. Скорее, она меня вынуждает, ибо не имеет совершенно никакого понятия о приличиях! И я ничего другого не могу сделать, кроме как отвечать ей, пока ей не надоест и она не отправится дремать, поскольку ее дурацкое ядро действительно единственное, что поддерживает мою жизнь. — Вот оно как… Не знаю, чтобы я делал, если бы со мной говорил Никадор. Думаю, я был бы не против понимать его речь. У меня к нему много вопросов. Я бы хотел знать, каким он был до появления на Амфореусе черного течения. — Если Копье Ярости хоть немного похож на тебя, — в чем я теперь не сомневаюсь, — то уверен, ты бы даже не почувствовал изменений в своей голове. Мидей озадаченно моргнул, не совсем поняв, что имел в виду Анакса. Он снова оглянулся через плечо, на всякий случай, но в спальне по-прежнему было пусто. — Эта богиня, сейчас она ушла? Анакса кивнул: «И пусть проваливает. Скатертью ей дорожка.» — А то, что ты сказал ей про страстное желание- — Кажется, перспектива лицезреть мужеложество взаправду отпугнула ее. Я запомню, проверю еще разок, как она вернется. Кто бы мог подумать. Убийца божественного разума — животная натура человека! Как тебе такое, Мидеймос? Этот цикл поистине бесконечен, не правда ли… Несмотря на все поистине монолитное самообладание, что он закалил не только в процессе привыкания к сложному язвительному характеру Анаксы, но и благодаря участившемуся с недавних пор общению с Фаеноном, кровь все же забурлила в его жилах. У него тоже была гордость! И она еще пока не превратилась совсем уж в жидкий краснозем. Мидей стиснул зубы, чувствуя, как внутри него закипает раздражение. Он привык к дерзким замечаниям, привык к небрежно брошенным в его сторону «варвар», «грубиян», «невежда», хотя по меркам Кремноса у принца было лучшее образование во всем каструме. Он привык, что Анакса не всегда имел в виду именно то, что оказывалось у него на языке, и что он делал так лишь из привычки быть окруженным сплошными неверующими, что поднимали на смех его идеи. Он знал, что за ядовитыми лианами его речей скрывается нечто большее, как грозди сладкого винограда прятались в самой гуще шипастых лоз. Но несмотря на все это, он был всего лишь человеком, и его терпению существовал абсолютно человеческий предел. — Анаксагор! — он повысил голос, впервые за все время. — Я тебя тоже прошу — хватит. Остановись. Я переживаю за тебя, как ты, такой мудрец, не можешь этого понять? А ты превращаешь все в фарс! Анакса приподнял бровь, но прежде чем он успел вставить очередную язвительную фразу, Мидей шагнул навстречу. Он накрыл рукой его ладонь на своем плече, не давая отстраниться, а второй сгреб его за талию. Ощетинившийся было дикобразом Анакса невольно прижался к его груди, следуя за властным движением, и послушно запрокинул голову, растеряв разом почти все иглы. — Н-невоспитанный ты дикарь, Мидей… — сглотнул он, наконец опустив насмешливое окончание. — Как бы я не дразнил тебя… Я и правда не знаю, насколько крепко мое тело. — Тогда узнаешь прямо сейчас. Мидей громко и рвано всхрапнул у него над макушкой, как разъяренный хищник, выпускающий пар из переполненной слюной пасти. А затем соединил обе руки поверх выступающих острых лопаток, стискивая Анаксу в самом чувственном объятии, на которое только был способен. Анакса пискнул, тщетно пытаясь выразить хоть какое-то вокальное недовольство, но обмяк, как только Мидей опустил лицо к изгибу его шеи, с ворчанием обдавая холодную стылую кожу испепеляющим дыханием мантикоры. Грудь горела, как после тяжелого боя. Внутри него полыхал пожар: разъедающий страх, затопляющая паника, липкая смоляная пустота, похожая на уродливые багровые разломы, которое оставляло на ткани реальности черное течение. Наверное, он только сейчас осознал, как глубоко в нем укоренилась неоспоримая любовь к Анаксе — нечто непреложное, нерушимое, единственное, что кронпринц Кремноса принял как данность в мире, где с самого детства только и делал, что боролся против предначертанной судьбы. Сердце застучало оглушительно громко, когда он губами сложил слово «люблю» в шею Анаксе. Анакса дернулся, но не стал протестовать. Вместо этого он привстал на цыпочки и прикоснулся кончиками пальцев к затылку, чуть трепля львиную гриву, словно успокаивая ревущего зверя. — Чтоб тебя, хайикес, — пробормотал Мидей хрипло, глухо, почти сердито. Пальцы сжались. — Еще раз… Еще раз мне скажут, что ты умер… — чувства застряли на языке, и он не стал продолжать. Ему хотелось сказать больше. Хотелось объяснить, как земля ушла у него из-под ног, стоило ему услышать Трибиос и вести о мертвой Роще. Как он метался по дворцу, не находя покоя, как сотни раз хватался за дорожный плащ, чтобы разорвать золотые нити обязательств. Как тьма сомкнулась вокруг него, хотя он знал, что это было просто невозможно в Охеме, где царил благословленный Кефалом вечный день. Как на его плечи тоже опустилась неимоверная тяжесть, как мехагелиос, когда-то раздробивший позвоночник титану Опоры. Но не то что в кремносском или охемском, — во всех языках Амфореуса не нашлось бы в тот момент таких слов. И ему оставалось только держаться за это объятие, судорожное, выстраданное, красноречивое. Он боднул Анаксу лбом и осторожно поцеловал ложбинку у ключицы, там, где была одна из трещин. Припал ртом, будто страждующий в пустыне, слизывая голубой свет вместе с солью пота, глубже вдыхая древесный запах, впитывая в себя это ощущение — ощущение того, что он не потерял его. Что он здесь. Что его сердце все еще бьется, пусть и принадлежит теперь не только ему одному. Еще мгновение, еще одно, — казалось, что стоило разжать руки, и Анакса бы исчез, его бы отобрали у него, будь то наказание Никадора, коварство Загрея, вердикт Талант или головоломка Керкес. Пальцы задохнувшегося Анаксы заскребли по пояснице, и он, будто опомнившись, все же остановился до того, как у худосочного ученого действительно затрещали бы кости в его львиной хватке. — … в купальню, — с просьбой пробормотал Мидей ему на ухо, не отпуская далеко от себя. — Что? — Идем в купальню. Если там появится Фаенон — я выгоню его за дверь. — А если Аглая? — Я попрошу дать нам время вдвоем. — Но я устал… — Анакса повис на его плечах, возвращая налет каприза в свой уже куда менее склочный голос. — Мидей, ты в курсе, что Гиацина строго наказала мне лежать? — Ты и будешь лежать. Я найду тебе плавучий коврик. — М-м. — И виноград. Целую чашу винограда, как ты любишь. Анакса улыбнулся, — своей редкой искренней улыбкой, что делала его лицо удивительно моложе и обнаруживала невозможно красивые, по мнению Мидея, ямочки на щеках. — Когда-нибудь ты догадаешься, что я не испытываю к винограду никаких особых чувств. Не больше, чем к другим существующим фруктам, за одним исключением. — Но ты же выбрал- — Это была аллегория, Мидей. Выражение абстрактной идеи в конкретном предмете. Точно так же я мог бы попросить взамен гранаты. Или кубок медовухи. — И что же ты на самом деле тогда любишь? Гранаты? — Конечно, гранаты. Улыбка вновь обнажила кромку белых зубов — Мидей подумал, что и их поцелует все по одному, как только тот пропарится хорошенько в купальне. Анакса потрепал его по щеке, будто учитель хвалил прилежного ученика. — А еще вкуснее, когда они с молоком. Мидей вгляделся в серебристый глаз, и за искорками веселости увидел там плохо спрятанное переутомление, боль, и точно такой же страх, как в нем самом. — Гранаты, значит? И молоко? — с расстановкой повторил он. Анакса приглашающе прищурился, наблюдая за ним с привычной заигрывающей насмешкой, но, как и всегда, отказываясь повторяться дважды. — Я понял. Это тоже аллегория. Спасибо за науку, профессор. Мидей наклонился, чтобы не столь рослый Анакса мог его поцеловать, — совсем легко и практически целомудренно, в отличие от недавних разговоров. — Я придумал свою аллегорию, — заявил он. — О? Тогда изволь, развлеки меня. — Тебе известна легенда о герое, что вывел свою невесту через реку душ обратно в мир живых? — Старая сказка из Стиксии. Они были известны историями о людях, разными способами вмешивающимися в ход установленных порядков Танатос. Очень жизнеутверждающе. Мидей посмотрел на него, и Анакса осекся. — Ах. Так это и есть твоя аллегория. Он на миг замер, и улыбка сошла с его лица, а взгляд посерьезнел. — В таком случае, Мидеймос, я буду прямо за тобой.