По строкам

— Ну? Ждать-то тебя долго ещё? – звонок на перемену прозвенел, все давно разошлись, а Хенкин стоит, тетрадки перебирает. Мнется, как на свиданке, блин. — Кис, я же сказал, догоню. Че ты тут стоишь вообще? Сказать-то сказал, а делать-то Ване что? Мел захворал, для остальных Ваня не в ресурсе, а шастать по школьным коридорам в одиночестве – вообще идея отстойная. Сегодня он почти что пришит, считай, к Хэнку. Никакой свободы воли ему, никакого пространства. Киса весь трясется уже в ожидании, ну страсть как ему хочется выйти покурить, а тут Борис – неторопливый и беззаботный. Кажется, у Хэнка самого уже почти как у Вани подгорать начинает от всех этих под руку «быстрее давай», но Хэнк терпеливый, как китайский монах, мудрый, может, еще в половину как он. Для Вани собраться – делов-то. Он посчитал, что сегодня заниматься науками не настроен. На уроке расчертил поля тетрадки в крестики-нолики, кривые каракули и попытки в сухой реализм, позалипал в окно, позалипал на Хэнка, сдался и уронил голову на парту, пролежав так оставшиеся десять минут. Боря же совсем иначе. У него вообще на русском потенциала хоть отбавляй. Заряд энергии на целую атомную станцию, и все лишь бы училке подлизаться. Это точно его не достойно – по крайней мере, в Ваниной картине мира. Еще чего. Да даже если бы Ваня втрескался в охранника, безвылазно обитающего в школе, он бы приходить сюда чаще не стал, про учиться прилежнее речи не идёт вообще. Киса не выдерживает, хватает со стола тетрадку, лезет ей в Борин рюкзак, но тот, видимо, порывов его благородных не оценивает: толкает его руки слишком резко, от чего тетрадка рассыпается множеством вложенных листков по полу. Ване то ли злиться, то ли прощения просить. — Ну куда ты, блять, лезешь, а? — Сам, сука, виноват. – Киса щерится, шипит недовольно, но принимается вместе с ним собирать разлетевшиеся странички. На одной из них останавливает взгляд, пока Боря другими занят, и бегло проходит глазами по строкам, склоняя голову задумчиво. — Хенкалина, ты че, стихи что-ли пишешь? – выдает он с неверием в сияющем лице. И Боря замирает. Пугается настолько, что защитные механизмы в его голове выдают: «лучшая защита – это нападение», и Хэнк, как человеку творческому положено, внимает своим и логике, и чувствам, норовясь выхватить листок из чужих цепких пальцев. — Сюда отдай! А Ване все шутки. Он уворачивается, пытается разобраться в зачеркнутых словах и закрашенных столбцах. С ехидством, колким, делает вывод, что у Хэнка тут лёгкая романтика. Пихает острые локти в живот, поднимаясь на ноги, и оказывается в противоположной части кабинета, от Бори защищаясь партой, которую они вокруг крадучись обходят, будто готовые друг на друга наброситься. Ване все шутки, но для Бори это вполне реальный вариант. — Да станется с твоей училки, стихи еще ей посвящать. Лампочки в голове начинают гореть складно, по выключателю, и Киса, почти криптограф теперь, соединяет острые росчерки в строчки, нарочито театрально зачитывая: — Не ищу на теле раны, Каждый взрыв тебе прощу. Уворачивается от Хэнка выпада, не отрывая взгляд от бумаги, и продолжает с тем же энтузиазмом: — И вообще безбожно рано, Дальше спи, тебя прошу. Хенкин, надо сказать, умел многое: в мотиках там копаться, с техникой всякое, но чтобы так безбожно в романтику – это впервые. Понятно, Мел там, Генка, когда обкуренный, но, чтобы Хэнк, всегда с непроницаемым, каменным лицом Хэнк – вот это вот в новинку. Ваня, со всем своим далеким от духовного, даже удивляется складности сложенных строк. Опять пол страницы зачеркнуто, опять от Бори в последний момент уворачивается, больно цепляя угол парты. Находит что-то, в самом низу, и чуть хмурится неопределённо, словно до него доходит с легким опозданием. — В чертах горделево игривых, В глазах непроглядно ночных, Я вижу свет дней обозримых И веру в любовь всех живых. Веселья в нем потихоньку убавляется, да так, что на последних словах голос звучит скомкано, как листок, Борей все же отобранный и смятый. Ваня теперь сталкивается лицом к лицу с ним, и от взгляда разочарованно-враждебного ухает вниз его сердце. Почему-то сейчас ему это уже не видится забавным, и такое чувство, что он совсем не в свое дело нос сунул, от чего в голове дурной, вообще жестит. Хэнк уходит молча, задев его плечом, а Киса остается один со своими мыслями, до самого того момента, когда кабинет заполняют какие-то младшеклассники. Покурить сегодня Ваня, теперь уже точно один. После второй сигареты он соглашается с внутренним голосом, убеждающим его свалить. Настроения нет, сил тоже, Хенкин ещё эту трагедию отыграл. Что такого-то? Прочёл он эти стихи и прочёл. Не побежит же он об этом всем трепаться. Да и побежит если, что тогда: дело-то благородное, красивое. Это не косяки в толчке выкуривать, это про трепет, про чувства. Девчонкам такое нравится. Ольга Васильевна, может, высмотрев это литературное начало, сама к нему приползёт. Не красота ли? А Ваня что? Ваня же как раз про косяки в толчке, без метафор всяких и эпитетов. Ваня просто есть, и хоть об стенку долбись — это единственное, что он может. В мыслях тяжело оседает тень сомнения: стихи у него будто не про русичку вовсе, не сходится как-то. Киса, может, и не человек высокого, но понять, что глаза-то у неё ни разу не «непроглядно ночные», и какие вообще раны можно после неё на теле искать — они же с ней не пиздятся. А если нашёл себе Борис Хенкин кого-то приземлённее? Кого-то, с кем реально получится? Короче, Ваня, как всегда, думает много, безрезультатно, ещё и голова теперь болит. Единственное точное, к чему получается прийти, это то, что Киса бы на его месте себе втащил.

***

На следующий день, после уроков, уже он не поспевает за Хэнком: тот быстро собрался и исчез не то, что из кабинета, но из коридора, и догнать его вышло лишь у самой калитки. Ни словом не перекинулся с ним за сегодня, руку даже не пожал. Ну и правильно, Киса бы себе тоже руку не пожал за такие мудацкие поступки. Пусть он в этом глубокой драмы не видит, но Борю-то точно задеть не хотелось. Тем более целой ночи на осмысление вполне хватило. — Хэнк, стой ты! — не слушает, идёт дальше своими этими широченными шагами, так что поспевать еле-еле. У Хэнка в голове тревог и загонов по поводу вчерашнего бесконечное множество. Как? Как мог листик этот проклятый так вот глупо Ване на глаза попасться? Судьба над ним точно посмеяться решила, раз устроила ему такую подставу. Он даже не помнит, зачем, когда и почему это оказалось там. Просто глупейшее стечение обстоятельств и его идиотские эти стихи. Ему только большими красными буквами, жирнющим маркером не хватало написать «Ванечка Кислов мне нравится», зачеркнуть это потом и сверху исправить «Нет, я его люблю». Ну, Ваня же не безбожный дурак, все точно понял, точно понял и — хер знает, может из приличия — решил промолчать. Но какое в нём приличие? Несётся за ним вон теперь, точно добить решил. Хэнк в этих догонялках заведомо проигравший, поэтому, когда его на полубеге хватают за плечо и разворачивают, остаётся только держать лицо. — Да стой же, сука, куда разогнался так… — и сразу предупреждает, сталкиваясь с бориным леденящим взглядом. — Молчи. Я сам всё скажу. Киса выдыхает, собираясь с мыслями, то ли настроиться пытается, то ли отдышаться. Мнётся долго, что у Бори самого терпение уже заканчивается, когда он начинает: — Хэнк, ты меня это, ну… — Простить? — Сказал же молчи! — бесится он и сразу тушуется, опомнившись. — Кхм...да, прости. Облажался, каюсь. Ваня заглядывает ему в глаза, держа свои пальцы вокруг его запястья, и Боря теряется весь в этом невозможном море звёзд, в котором согласен и утонуть, и умереть. Он уверен, что «я люблю Ванечку Кислова» у него уже в глазах горит, и если смотреть слишком долго, то всё станет совсем очевидным. Теряется Хэнк настолько, что Киса его молчание, затянувшееся, совсем не за то принимает: — Да чё ты? Я же не со зла, мне может, понравилось даже. Ну, хочешь, я перед всеми скажу, что мудак конченый? — Я не обижаюсь, Кис. Всё хорошо. Он замолкает, кивает, ставя невидимую точку, и даже расслабляется как-то. — Мне, кстати, серьёзно понравилось, я не соврал даже. Борю лёгкое чувство неловкости всё же не отпускает. Он может и не обижается больше. У него по правде на Ваню не то, что долго, но вообще, дуться не выходит. Вот злиться — да, ругаться беспричинно, драться пока не закончатся силы – тоже, но в обидки как-то не идёт. И хоть творчество его было оценено вроде как позитивно, вроде как «мне, кстати, серьёзно понравилось», но ему словно в душу залезли: что-то сокровенное потрогали-потыкали, тайное его, ни с кем не разделённое, хоть самому Ване и посвящённое. Но, учитывая, что Хэнку бы никогда духу не хватило стихи ему показать, этот вариант уже даже не так плох. И пусть он не догадается, не поймёт, для кого всё — в душе теплится приятное удовлетворение, мол, вот теперь всё на своих местах. Они идут некоторое время молча, курят, иногда невзначай задевая друг друга, а когда настает время расставаться, Киса бросает окурок под ноги и прокашливается: — Мог, кстати, так не распинаться, я долго ломаться бы не стал. И, озираясь вокруг неловко-торопливо, подаётся вперёд и целует куда-то в уголок губ. А потом Ваня исчезает, как утренний туман, растворяясь в воздухе, пока Хэнк зависает слишком надолго. С недоверием касается пальцами того места, где кожа всё ещё колет пожаром его сбывшихся мечт, и неверя, улыбается себе под нос. Боря вваливается в свою комнату, едва удерживаясь от того, чтобы запрыгать от радости, падает на кровать прямо в уличной одежде и чувствует себя самым счастливым человеком в мире.