Я нарисую свою любовь

Теплые лучи солнца проникали сквозь жалюзи. Совсем как тогда, в тот светлый день, когда они впервые поцеловались. Прошло чуть меньше четырех месяцев, за которые они успели создать немало комиксов. Кто бы мог подумать, что чувства имеют свойства разгораться даже от простых взглядов? Или это их подростковые причуды? — Марк, до выпускного совсем ничего. Экзамены позади. Давай сходим на свидание? — Вдруг предлагает Натаниэль. Вообще, ему бы в идеале поцеловать Марка, но что если парень за месяца отвык? Марк отвлекается от блокнота. Улыбается. — Давай. — Отвечает он, и медленно поворачивается на Аликс, о существовании которой они забыли: благо, та была в наушниках и чему-то подпевала. Не сказать, что они отдалились: просто в их привычной жизни не было того, чего можно было бы назвать свиданием. Они ходили в кафе, гуляли, устраивали ночёвки - но родители строго следили за этим всем. Забавно было целовать друг друга, пока никто не смотрит, а затем смеяться, будто бы они совершили что-то действительно плохое. Занятия быстро кончились, ведь скоро выпускной, и выпускники должны готовиться к такому событию. Марк, как и Натаниэль, не особо понимали, куда они пойдут, прежде чем Натаниэль не вспомнил, что родители, вообще-то, ещё на работе... — Я давно хотел тебя нарисовать. — Признается Нат. — Позволишь? Марк улыбается, кивает. Конечно. Как иначе отвечать на такое сладкое предложение, да ещё от того, кем ты восхищался? Шли они пешком. Была в этом какая-то романтика: обходить лужи, временами держаться за руки, заходить по дороге в магазины. В квартире Натаниэля чисто. Там пахнет ванилью, гелем для стирки ( которую Натаниэль в спешке развешивает ), и, конечно же, самим Натаниэлем. Они проходят в комнату Натаниэля. С момента последнего визита Марка в его комнату прошло всего несколько дней, но картин там прибавилось. — Ты садись, садись. Я сейчас... — Бубнит Нат, завязывая свой художественный фартук. Марк сидит на софе. Рассматривает комнату. Всё, что только можно, испачкано краской. — Всё готово. — Радуется Натаниэль, поправляя поднос с красками. И мнётся. Мнётся. Мнётся... — Что-то не так? — Задаёт вопрос Марк. — Всё хорошо. Сиди. И Натаниэль рисует. Смотрит на Марка, зависает на несколько минут и снова рисует. Через час, когда картина уже преобретает какой-то вид, приходит осознание. Стоп. А где одежда-то!? Натаниэль в ужасе. Да, для подростков и не только нормально фантазировать о таком, но прямо сейчас лучше дорисовать одежду. Марк смотрит куда-то далеко. Но стоит Натаниэлю глянуть на него, и тот, словно ощутив взгляд, поворачивания. — Ты закончил? — В удивлении спрашивает он. Натаниэль смотрит на картину. Глаза разбегаются. Нервно отрицательно кивает. Молчит. Рисует простынь. Как на греческих картинах. Как она укрывает Марка, спадая с ноги. И так действительно лучше. Намного... В прошлый раз, который был, наверное, месяц назад, рисовал он Марка обычно. А что сейчас? — Кхм, не знаю, стоит ли тебе показывать. — Признается Натаниэль. Но за два часа позирования у Марка затекло всё. И он не собирается уходить, даже не взглянув на картину. Он подходит ближе, по пути растирая ногу. Натаниэлю некуда деваться. — Я посмотрю... Ладно? — Говорит он, и смотрит на картину. Да, он такого не ожидал. И вообще, это всё как-то неправильно даже. Наверное. Натаниэль смотрит на Марка. Марк смотрит на Натаниэля. И всё становится ясно. Пубертатный период - самое страшное явление в жизни человека. И Марк и Натаниэль становятся его жертвами, когда губы соединяются, а руки касаются лопаток, обнимая смертельной хваткой. Раньше им всегда нравилось смотреть в глаза друг друга, но это так неловко прямо сейчас. — Я не могу! Хотя-бы шторы затяни? — Просит Марк, поджимая колени на кровати Ната. Нат хихикает, зашторивает окна. Наступает темнота. Он спотыкается, пока идёт к кровати. — Не больно? — Спрашивает Марк, нащупав руки Ната. Натаниэль отрицательно мычит, расстёгивает кофту и оставляет на бортике кровати. — Я так устал. Давай валяться. — Предлагает Марк, развалившись на подушке, как у себя дома. В темноте не видно ничего - и только телефон Ната, который включился от сообщения и осветил их лица стал источником света, такого ненужного прямо сейчас. — Кто это? — Тянет Марк лениво. — Неважно. Наверное, Аликс или Маринетт. — Телефон оказывается на прикроватном столике, Натаниэль садится ещё ближе к лежащему Марку. Касается пальцами ладошек - проводит круги, гладит пальцы, тянет к себе и целует. Марк смущён, а зря: ему, вообще-то, нравится. Натаниэль скидывает тапочки, ложиться рядом, одной рукой обнимая Марка. Хочется спать. Сердце Марка стучит ровно, спокойно, как колыбель. Марк медленно заводит руку за ухо Натаниэля, поправляет его волосы, проводит ноготками между прядей. Плетет что-то непонятное, шепчет глупости, смеётся. И Натаниэлю это нравится. Он ложится головой на его грудь, которая то поднимается, то опускается. — Натаниэль? — Шепчет Марк. Натаниэль отзывается, поднимает голову, и его щека оказывается в ладони Марка. Губы Марка содрогаются - он хочет что-то сказать, но зачем слова, если можно действовать? Натаниэль приближается, касается его губ своими. Он так соскучился по этому. Воздуха не хватает - в комнате становится душно, в последние дни температура на улице перешла черту двадцати градусов. Но жарко не только поэтому. Жар, словно электрический разряд, течет по всему телу, накапливаясь в голове, что так и кипела, варила мозги, отключала их, чтобы о лишнем не думали. Жар идёт отовсюду: изо рта, от рук, от всего тела. Но у Марка всё равно холодные руки, которые Натаниэль так отчаянно греет поцелуями. Пряжка штанов Марка подозрительно шумит - но сам Марк к этому непричастен. Виновник звука улыбается, смотрит на Марка, который, вообще-то, совсем не против, а даже наоборот, помогает. Они смеются, но всё равно аккуратно складывают штаны - творческий беспорядок не отменяет перфекционизм Натаниэля. Натаниэль накрывает их с головой - и зевает, обнимая Марка. — И что мы будем делать? — Шепчет Марк. — Смотри. — Из-под подушки он вынимает маленький фонарик. Такой, чтобы читать ночью было удобнее, и сразу же выключать, стоит родителям войти. Фонарик включается, на минуту ослепляя парней. — Зачем он нам? — Волосы Марка окончательно растрепаны. Натаниэль оставляет фонарик на простыне между ними, чтобы тот освещал их лица. Выглядит смешно - в силу своей дешевизны он не способен освещать на полную мощность, и их лица выглядят, словно из на бумаге из плохого принтера. Они смеются, снова целуются, на этот раз совсем невинно, едва касаясь губ. Теперь уже Марк берет руку Натаниэля, нежно водя по ладошке пальцем. — Ты такой чудесный... — Шепчет он, и Натаниэль дрожит от его шёпота. — Я люблю тебя. Но Натаниэль знает, что он его любит. Однако, всегда приятно такое услышать. — Я тоже тебя люблю, Марк. — А тут Натаниэль уже целое комбо сделал: и в любви признался, и по имени назвал. Марк краснеет, прикрывает своё лицо ладонью Натаниэля. Натаниэль разводит пальцы, смотрит на красивые глаза Марка. — Твои глаза такого глубокого зелёного цвета... — Замечает художник. — Красивые. Марк улыбается: он раньше не получал таких комплиментов. — Спасибо. Мне так ещё никто не говорил. Ладонь Натаниэля гладит висок Марка - заправляет волосы за ушко, рассматривает глаза. — Они, очевидно, слепы. — Усмехается Нат. Марк улыбается. Нет, они не слепы... — Они просто не ты. — Отвечает Марк. Натаниэль улыбается и снова целует Марка. Руки снова плывут туда - в волосы, притягивая ближе. Поцелуи перескакивают на шею, украшенную чокером, пальцы поддевают его, но тут же отпускают. Марк тяжело дышит, закрывает глаза, поддается поцелую. Рука Марка забирается под футболку Натаниэля, гладит, проводит по рёбрам, опускается на бедра. Целоваться не скучно, но воздуха под одеялом не хватает. Оба выныривают из одеяла, ложатся на подушку, смеются. Марк уже спит. Сладко спит, уткнувшись в грудь Ната. И Нат думает. Вспоминает дни, когда рисовал свою любовь. Наверное, он ошибался, когда рисовал Маринетт или Леди баг - вот она, его любовь, которую ему стоит рисовать.