unstrung

Прошло немного времени с того момента, как Чону волей-неволей позволил Мунджо приблизиться к себе. Наутро после случившегося Чону дал Мунджо приготовить завтрак. Это был большой шаг вперед, учитывая, что Чону ненавидит даже саму мысль о нем на кухне. Но вскоре он выяснил, что Мунджо не такой уж и плохой повар. Конечно, не такой хороший, как сам Чону, но и не такой ленивый, как он, так что это плюс. Ничего особо не поменялось. Чону иногда начинает разговор. Иногда покупает вещи, которые, как он думает, нужны Мунджо, типа пряжи для его глупых поделок и кистей, которыми он иногда рисует непонятные образы. Такие вещи, которые он покупает «по пути», когда ему самому нужны тетради или когда проходит мимо отдела рукоделия в торговом центре. Так что они не слишком уж сблизились. Просто менее отстраненные, чем были до… Да. До той ночи. Чону старается не думать об этом. Он правда очень-очень старается. Но это чертово белье висит на вешалке в пластиковом пакете в прачечной. Хорошо, что в какой-то момент Чону решил, что им нужно купить стиральную машину и стираться дома, потому что кто, черт возьми, отправляет заляпанную кровью рубашку в химчистку? И Мунджо повесил эту вещицу здесь словно трофей. Или предложение. Чону не уверен. Но заходить сюда и заниматься стиркой, не думая, как он тогда выглядел, очень тяжело. Сжимал его так крепко. Доставляя ему удовольствие. Мунджо было хорошо. И Чону знает, что если он снимет эту вещицу и выкинет, то Мунджо победит. Потому что этот ублюдок знает, что делает. Чону тщательно игнорирует ее, когда они находятся в одной комнате. Притворяется, будто ее там нет. Иногда Мунджо идет с ним под предлогом «Давай вместе постираем белое, чтобы не тратить лишний порошок», и Чону видит, как легкая улыбка кривит уголки его губ, когда он замечает, что Чону избегает его взгляда, словно чумы. Сегодня — не исключение. — Разве у тебя сегодня не рабочий день? — незаинтересованный, спрашивает Чону, запуская стиральную машину. — Сегодня государственный праздник, — отвечает Мунджо спокойным и каким-то безразличным голосом, пока складывает сухое белье. — Да? — Ага, — он смотрит на Чону. — У тебя что, календаря нет? — Иди к черту, — ворчит Чону только наполовину раздраженно, проводит языком по внутренней стороне щеки. Мунджо смеется. — Мы официально вошли в новый год, дорогуша. — Сейчас твоя очередь идти в магазин, — говорит Чону в ответ, потеряв интерес в разговоре. — Я напишу список. — Хорошо. — И ты не помыл посуду вчера вечером. — Ты не помыл ее утром. — Потому что она была с прошлого вечера, — парирует Чону. — Вчера утром. — Та была с позапрошлого вечера. — Правда, что ли? — Мунджо задумывается. — Нам нужно найти компромисс, дорогуша. Я не могу и мыть посуду, и ходить за продуктами. Если не знал, то у меня всего две руки. Это не намек. Это ни в коем случае не приглашение, но Чону не может выдавить из себя и слова в ответ. В горле становится сухо, и воспоминание о руках Мунджо на его теле, зубов на тонком запястье, со стуком из-под давно заживших шрамов врывается в голову. Мышцы, стянутые напряжением. Перехватывает дыхание. Кружева. Чону сглатывает. — Тогда, тебе лучше поторопиться, — отвечает он, голос теряет привычную язвительность. Он уходит, не сказав ни слова.

•••

Чону идет на компромисс. Наполовину. Он готовит, пока Мунджо моет посуду. — Ты все взял по списку? — спрашивает Чону, отвлекаясь от нарезания сельдерея. — Ага, — мычит Мунджо. Слишком непринужденно. Чону выгибает бровь и смотрит на него. — Ты какой-то тихий. — Хочешь, чтобы я разговаривал, лапуля? — спрашивает Мунджо, его внимание приковано к посуде. Чону поджимает губы, но ответом его не удостаивает. Он продолжает резать овощи, теперь чуть грубее.

•••

Разговаривать с Мунджо легко. Чону казалось, что разговоры с Джиын истощают. Не то чтобы с Мунджо у него было то же, что и с Джиын. Но Чону смирился с тем фактом, что Мунджо — пока что самый близкий человек, с кем у него был секс. Поэтому. Разговаривать с ним легко. И без напряжения. У Джиын всегда было что сказать на каждое его предложение. Она никогда не слушала, чтобы выслушать; она всегда слушала, чтобы возразить, чтобы согласиться, чтобы дать комментарий, чтобы посоветовать. Мунджо слушает, потому что ему нравится голос Чону. Потому что ему нравятся его мысли. Потому что ему нравится, что Чону говорит с ним. Из-за этого становится проще. — Вязать трудно? Мунджо поднимает взгляд на Чону. Его очки сидят низко на переносице. — Как и все остальное, — мягко говорит он. — Пока что нет. А писать тяжело? Чону хмурится. — Не знаю. То есть, это просто… — он шмыгает носом. — У меня бывают застои, но когда я снова пишу, то… — Чону пожимает плечами. — Хочешь я тебя научу? — спрашивает Мунджо. Его голос нежный, очень тихий. Чону едва помнит, каким он был в Эдеме. Иногда приходится напоминать себе, что это тот же мужчина, что держал под контролем тех психов. Теперь он живет под контролем Чону, и есть что-то привлекательное в том, с каким энтузиазмом он готов повиноваться. — Давай. И это ошибка — дать Мунджо сесть напротив и всучить в свои руки вязальные спицы. Мунджо кладет свои ладони поверх его, объясняя механизм петель и узлов и важность сочетания типов пряжи и диаметров спиц. Чону не слушает. Руки Мунджо теплее, чем когда касались его в последний раз. Что смешно, так как сейчас январь и холоднее, чем было в тот раз. Чону мажет взглядом по шраму на предплечье Мунджо. По побелевшим костяшкам, когда он двигает спицами. На одной руке скучковалось созвездие родинок. Чону хочет посмотреть, куда оно ведет; он хочет увидеть, где еще меланин целует его кожу. Он ловит себя на этой мысли. Кончики его ушей горят. Сердце монотонно бьется в его груди, он поднимает глаза, смотря в лицо Мунджо. — …Это самая простая петля. Как только ты освоишь ее, тебе станет гораздо легче. Чону смотрит на их ладони, хмурясь. — Ты фиговый учитель. Мунджо никогда не принимает его оскорбления близко к сердцу. Как будто знает, что Чону на самом деле никогда не имеет в виду ничего такого. Чону ненавидит. Ненавидит то, что не может сделать ему больно.

•••

Именно после той ночи, выпивая, Чону наконец становится немного честен с собой. Ему не легко напиться. Он выпил недостаточно, чтобы быть в стельку, но уже столько, чтобы почувствовать себя подвыпившим. Мунджо нет дома. Он что-то вроде говорил про посиделку с соседями. Писательский блок Чону сжирает его мозг. Он прекрасно проводит день. Утром звонит матери, а вечером заказывает доставку впервые за долгое время. Жизнь в бедности учит быть благоразумнее с деньгами. Даже если в конечном итоге их появляется много. Когда он проливает на себя пиво, потому что пытается выпить его лежа, он поднимается и направляется в сторону прачечной, достать свою пижаму из сушки. Теплая волна удовольствия прокатывает по его позвонкам, когда его взгляд цепляется за женское белье, все еще висящее здесь. Без понятия, что движет им, когда приспускает штаны, чтобы коснуться себя; это то облегчение, в котором он так нуждался как будто бы всю жизнь. Он прислоняется спиной к стиральной машинке и двигает рукой, взор затуманен, когда перед глазами не остается ничего, кроме вида возбужденного Мунджо. Чону запрокидывает голову назад, губы раскрываются в глухом стоне, и он кончает, представляя Мунджо снова в этом белье.

•••

— Избавься от него. Мунджо непонимающе хлопает глазами, переводя взгляд с сумки на Чону. — Почему? — Мама завтра приедет. — И? Она собирается устроить стирку, а, лапуля? — Выкинь его, — повторяет Чону ровным тоном. — Зачем? — Потому что… оно больше не нужно. — Не нужно? — спрашивает Мунджо. Он выглядит так, словно хочет поддразнить. И голос звучит так же, дразняще. — Просто выкинь, — Чону складывает руки вместе. Будто умоляя. Почти так же жалко, как в ту ночь, когда Мунджо расплачивался за свое проживание здесь. Выражение лица Мунджо смягчается. — Как ты захочешь. И он так и делает. Он выкидывает белье. И в кои-то веки Чону не торопится сбежать из прачечной.

•••

Мать Чону привезла с собой всю еду, что поместилась в ее сумках. Все перевязано пояги, как будто ее собственный сын — незнакомец, чье расположение она хочет завоевать. Мунджо сам забирает у нее еду, перебивая раздраженное «Куда столько?» Чону вежливым «Спасибо, мама Чону». Чону вздыхает и проводит ее в гостиную. Для того, кто достаточно большое количество времени переживал, как же он встретится с мамой мужчины, которого он сломил, Мунджо хорошо справляется. Он без проблем общается с матерью Чону. Тому, кто хорошо знаком с ним — кому-то вроде Чону, — не составит труда услышать волнение в его голосе. Он слишком вежлив, как будто общается с учителем, а не с родительницой. Чону выдыхает смешок, когда его мать делает комплимент манерам Мунджо. Хочется сказать ей, что она разговаривает с убийцей. Каннибалом. Какого черта, она всегда говорит осторожничать, но сама такая наивная? Как… Как она не замечает изменений в собственном ребенке? Кровь на его руках? Он встает и уносит посуду на кухню. Долго моет ее, оттягивая время. Но когда слышит, как разговор в гостиной заходит про него, он вытирает руки и закидывает полотенце на плечо, прежде чем выйти. — Мама, не пора ли тебе домой? Его мать привыкла к такому обращению. Она не принимает его слова близко к сердцу. — Повежливей, Чону-я, — беззаботно говорит Мунджо. — Я налью вам попить, аджумма. Они молча стоят на кухне, единственное, что разрушает тишину, — мать Чону, разговаривающая с кем-то по телефону о состоянии Хёну. — Твоя мама любит кофе с сахаром или без? — Я не знаю, — отвечает Чону. Это звучит грубо, но он просто честен. — Ты выглядишь расстроеным. — Я в порядке. — Почему ее присутствие так тяготит тебя? — Это не так, — отвечает Чону. — Просто я… Он вздыхает. Он отбрасывает ложку, которую моет с того момента, как зашел на кухню, в раковину и поворачивается лицом к Мунджо, стягивая перчатки с рук: — Я не знаю, как… — он неопределенно ведет рукой в воздухе. — Как с ней говорить после всего произошедшего… я не знаю, как вести себя. Я, блять, не помню, каким я был до… — Меня? — Эдема, — огрызается Чону. Мунджо улыбается самому себе. — Ты был таким же, Чону. Чону смеряет его скептическим взглядом. Мунджо подходит ближе. Он поднимает руку, не решаясь прикоснуться, прежде чем провести большим пальцем по следам Эдема на его лбу. — Ты был точно таким же. Чону выдыхает.

•••

— Что читаешь? — Хм? Чону печатает еще два слова, прежде чем перевести свое внимание на мужчину напротив. — Что ты читаешь? Мунджо поднимает книгу с колен, чтобы показать обложку. «Корейские сказки». Чону поджимает губы, чтобы скрыть улыбку. — Разве это не для детей? — Ничего не ограничивается возрастом, — отвечает Мунджо. — Мне нравится, я нахожу в них успокоение, значит, они для меня. В этот раз Чону не прячет свою улыбку, и это не ускользает от взгляда Мунджо. Он возвращается к книге, его щеки округляются от растягивающейся на лице улыбки. Чону усмехается и продолжает то, чем занимался.

•••

Мунджо курит. Это не должно бесить Чону. Потому что он делает это на балконе. Но это бесит. По какой-то причине. Возможно, потому что Чону скучает по куреву. Или, возможно, есть другая причина, которую он не желает признавать. Он лучше будет завидовать, чем беспокоиться. Чону не знает, как долго наблюдает за Мунджо. Он видел, как тот натянул свой халат, как вышел и сунул сигарету между губ, придерживая пальцами, чтобы поджечь ее. Он наблюдал за каждой его затяжкой. Чону заходит на балкон. Он небольшой, но с него открывается красивый и спокойный вид, который доставляет ему удовольствие, особенно рано утром. Рукавом он вытирает стул от следов мелкого дождя, что смогли попасть на него. Мунджо поворачивается к нему лицом, выдыхая клуб дыма, когда Чону усаживается на стул. — Сегодня мой день рождения, лапуля? — Что? — Никогда не думал, что доживу до момента, когда ты захочешь составить мне компанию. Чону фыркает. — Я просто хотел подышать свежим воздухом. — Да, конечно, где же он может быть свежее, если не рядом с курильщиком, — бормочет Мунджо, поднося сигарету к губам. Кончик блестит ярко-оранжевым. Щеки Мунджо становятся впалыми от затяжки. Серая дымка просачивается из его носа, выходит сквозь приоткрытые губы. Чону отводит взгляд, уставившись в бетон под ногами. Дождь прекратился, но звук капель, падающих с крыш все еще продолжается. Где-то вдалеке слышится ор кошек и гул машин. Чону медленно выдыхает, от влажности на время застилает глаза, прежде чем он сглатывает комок в горле и снова смотрит в сторону Мунджо. Их взгляды пересекаются, потому что Мунджо и не переставал смотреть на него. Он протягивает руку, и тот без лишних вопросов дает ему сигарету. Чону спешно делает первую затяжку, словно в нем проснулась острая необходимость выкурить ее полностью за один раз. Первая, вторая, третья, его легкие едва успевают выпустить этот дым. — Полегче, дорогуша. Вдруг появляется возбуждение, отвратительное и пожирающее изнутри. Мунджо смотрит на него, руки свободно свисают с края балкона, его взгляд горячее, чем уголек сигареты между пальцев Чону. Он выбрасывает ее. Поднимается, собираясь опустошить легкие в губы Мунджо. Целует его. Губы к губам, затем язык сплетается с языком. Мунджо отвечает, даже не меняет положение, обвивая руками талию Чону, поглаживая ее изгиб, словно успокаивая… как будто он все это время понимал, к чему все близится еще с того момента, как Чону решил к нему подойти. Рука Чону обхватывает его шею рукой, больше в грубой манере, сжимая горло. Все как нравится Мунджо. Он смеется в губы Чону, стирая то забвение, из-за которого Чону решил поцеловать первым. Он отстраняется и отходит как можно дальше. Вытирает губы тыльной стороной ладони. Мунджо смотрит на него гораздо более раскованно, чем ему разрешено. Гораздо более самодовольно. Он выпрямляется. Тушит выкуренную сигарету подошвой тапка и хлопает Чону по руке. — Приходи, когда снова захочешь подышать свежим воздухом, лапуля. Дерьма кусок.

•••

В следующий раз, когда Чону покупает книги в ближайшем книжном, он оказывается в отделе детских книг и народных сказок. Он исследует пальцами корешок одного конкретного тяжелого «кирпичика». Того, что, скорее всего, не предназначен для детей. Он вытаскивает книгу, переворачивает, прижимая к груди. «Настоящие сказки Братьев Гримм: Корейская версия». Вернувшись домой, он не швыряет книгу в Мунджо, как обычно делает это с пряжей и инструментами для рисования. Он хочет застать Мунджо врасплох. Хочет стереть его гребаное самолюбие в порошок. И так, он вручает книгу и говорит: — Я купил тебе кое-что. Мунджо перестает складывать вещи и забирает ее из рук Чону. Он читает аннотацию, затем переворачивает, поглаживая длинными пальцами заголовок. Он поднимает взгляд на Чону. — Спасибо, — мягко говорит он. — Я буду осторожен с ней. — Давай, она дорогая. Мунджо не отлипает от этой книги в течение следующих нескольких дней. На нем постоянно надеты очки, ноги скрещены, и книга открыта. Отлично. Мунджо наконец-то заткнулся. Но Чону вдруг осознает, что чувствует себя каким-то одиноким. Брошенным. Именно эта неприятная горечь заставляет его зайти в гостиную. — Неужели настолько хороша? — спрашивает он. — Что? — Книга, — объясняет Чону. — Неужели она настолько хороша, что ты такой молчаливый? — Ты не хочешь, чтобы я молчал, дорогуша? — Не хочу, — отвечает Чону. Это полностью отвлекает Мунджо, он поднимает голову. Чону кажется, будто он не видел его несколько дней, несмотря на то, что они живут и делят быт под одной крышей. Он разминает шею, руки свободно раскинуты на спинке дивана. — Хочешь сходить куда-нибудь поужинать? — Мунджо улыбается.

•••

Они ужинают в ресторане. Чону заказывает за них обоих, и во время еды они сидят в тишине. Мунджо платит. Чону идет спереди. Мунджо равняется с его шагом. — Как продвигается твоя книга? — Это все, что ты хочешь у меня спросить? — огрызается Чону, раздражаясь на пустом месте. — Ты обо мне еще хоть что-то знаешь, кроме того, что я писатель? Мунджо притих. — Забей, — произносит Чону. — Просто пошли домой. Они добираются до дома. Мунджо открывает дверь и пропускает Чону вперед. Чону стыдно за свою выходку. Какого-то черта, он заревновал к книге. Он направляется прямиком в свою комнату и остается там, угнетаемый и душимый собственными чувствами.

•••

— Ты напуган. Чону поднимает голову с подушки, чтобы посмотреть на Мунджо. — Тебя не учили стучаться? — Не так ли? — Чего мне бояться? — отвечает Чону вопросом на вопрос. — Я более чем способен убить и тебя. Мунджо прячет улыбку, облизывая сухие губы, и прислоняется к дверной раме. — Я знаю, — он скрещивает руки на груди. — Но ты не хочешь, не так ли? И это пугает тебя. — Эй… — Ты борешься. С тем, что хочешь меня. С тем, что жаждешь не хотеть меня. Мунджо не заносчивый. Он наблюдательный, и Чону предпочел бы, чтобы его внимание было снова приковано к этой глупой книге. Кажется, Мунджо чувствует неловкость Чону. — Я здесь, лапуля, — без особых эмоций говорит он ему, — если ты решишь, что хочешь быть со мной. И я буду здесь, если ты решишь избавиться от меня. Он расслабляет руки и роется в карманах. Достает цепочку с зубами, о которой Чону совсем забыл, и подходит ближе. Он встает на колени и застегивает браслет на запястье Чону. — Ты так и не просил вернуть его, — говорит он. Чону переворачивает руку до того, как Мунджо успевает убрать собственную, его сердце застревает где-то в горле. Их ладони на секунду соприкасаются, и Чону с мимолетной нежностью скользит своим пальцами по его запястьям. По его пульсу. Затем он убирает руки и прочищает горло, отводя взгляд; на его щеках начинает гореть румянец. Мунджо склоняет голову вбок, выдыхает так ровно, насколько получается, прежде чем молча уйти.

•••

Чону сидит наедине с собой и думает. Несколько дней он не засыпает без попыток разубедить себя в своем желании и заставить ненавидеть. — Кто я для тебя? Мунджо сразу напрягается. — Что? — Кто я для тебя? — повторяет Чону, не двигаясь с места, где стоит. Мунджо помешивает кофе ложкой. Он поворачивается и опирается спиной на кухонный стол. — Почему спрашиваешь? Чону продолжает пристально смотреть на него. Мунджо расплывается в улыбке, но тут же прячет ее за краем кружки. Он пьет медленно, глоток за глотком. — Просто я… — Чону неопределенно машет рукой и прочищает горло. — Я хочу знать. — Зачем? — подталкивает Мунджо. — Имеет ли это какое-то значение? Из-за моих чувств твои чувства изменятся? — Нет, — выдыхает Чону. — Не бери в голову… Он делает шаг назад. Уходит из пространства Мунджо. — Ты моя половина, — Мунджо сжимает пальцы вокруг кружки, грея их теплом кофе. Чону хмурит брови. — Твоя половина? — вторит он. — Я бы сказал, что ты часть меня, но это означает, что я мог бы жить и без тебя, — спокойно объясняет Мунджо. — А я не могу. Во мне слишком пусто. Ты… Тяжеловато чувствовать присутствие своего сердца внутри… Я не привык к этому. — Ты любишь меня? — перебивает его болтовню Чону, его собственное сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Да, — отвечает Мунджо без промедлений. — Конечно, люблю. Чону… Чону не ожидал такого откровения. Это заставило его отступить, проглатывая «почему?», что лежит на кончике языка. Он разворачивается и уходит в свою комнату, не сказав ни слова. Чону решает почитать книгу, которую он купил во время последнего похода в магазин. Он читает несколько часов подряд. Заканчивает книгу меньше, чем за семь, вообще не понимая ничего, кроме того факта, что Мунджо любит его. В десять с чем-то вечера Мунджо стучится и открывает дверь. Он заглядывает внутрь и говорит: — Ты ел? Чону бросает взгляд на пустую тарелку на прикроватной тумбе и быстро кивает. Мунджо заходит в комнату. Подходит слишком близко. Он забирает книгу из мертвой хватки Чону и несет к книжной полке, чтобы аккуратно поставить на место. Его стало заботить то же, что беспокоит Чону. Он откидывает одеяло, а Чону наблюдает за тем, как он залезает к нему на кровать. Он сглатывает. Тоже ложится. Но отворачивается от него. Мунджо не против. Он тоже отворачивается. Они спят спина к спине, и Чону благодарен, что просыпается один.

•••

— Идешь куда-то, лапуля? Чону застегивает куртку и поднимает взгляд на Мунджо. — Да, — отвечает он. — Хочу прогуляться. Мунджо улыбается. — Прогуляться, — повторяет он себе. — Разве там не слишком холодно? — Поэтому я и надел куртку. Мунджо встает со своего места: — Подожди немного. Он оставляет растерянного Чону в гостиной, через минуту возвращаясь с шапкой в руках. Чону не двигается, застывая на месте, когда Мунджо надевает на него связанный своими руками головной убор. — Вот, — говорит он. — У тебя всегда сначала замерзают уши. Чону смотрит на него. — Я много что знаю о тебе, — заявляет Мунджо. — Просто я думал, что твое творчество — единственное, о чем тебе нравится говорить. Это занимает у Чону немного времени, чтобы понять, о чем говорит Мунджо. Та его ничтожно глупая выходка. Он усмехается и отводит взгляд. — Увидимся позже. Он останавливается у выхода и поворачивается, смотря на мужчину: — Не готовь ничего. Я куплю что-нибудь поесть. Мунджо кивает, глазами бегая по всему телу Чону. — Отдохни хорошенько.

•••

И Чону отдыхает. Он покупает горячий кофе, согревает им руки и горло. Покупает себе новые наушники и ужинает токпокки в уличном магазинчике, потом покупает гальби для Мунджо и направляется домой. Когда он заходит, Мунджо не в гостиной. Он разувается и молча идет к себе в комнату, где переодевается. Шапку он снимает самой последней, кладя ее в ящик шкафа. На голове полный бардак из-за электризации; он ерошит волосы рукой и затем идет в ванную чистить зубы и умываться. Вернувшись в комнату, он достает новые наушники и проверяет их. Продавец сказал, что проводные наушники теперь не в моде. Теперь все используют беспроводные на Bluetooth. Ответом Чону послужил пристальный взгляд и мрачное «Мне нужны проводные». И дело не в цене. Он в последнюю очередь беспокоится о цене. На самом деле, он не знает, в чем, но он долго не думает об этом. Он достает еще одну покупку из сумки. Маленькие пластиковые звездочки, на которые он случайно наткнулся, проходя мимо. Чону неторопливо расклеивает их на потолке над кроватью. Он оставляет одну на прикроватном столике, не найдя ей свободного места. Дверь открывается, как только он плюхается в кровать, тихий скрип пружин сопровождается голосом Мунджо. — Ты дома. — Ага. Мунджо входит, тихо закрывая дверь за собой. Дальше он выключает свет и забирается в кровать рядом с Чону. В этот раз они не отворачиваются друг от друга. — Как прогулялся? — Нормально, — отвечает Чону. — Ты поел? — Мхм, — улыбается Мунджо. — Спасибо. Чону только кивает в ответ. Мунджо пододвигается. Он поднимает руку. На секунду замирает, прежде чем его пальцы скользят по шрамам на загривке Чону. Их не видно из-за слабого света. Чону задумывается, как долго потребовалось Мунджо смотреть на него, чтобы запомнить, где они протянулись. Он закрывает глаза, тихо выдыхает сквозь губы, пока пальцы Мунджо скользят вниз по его щеке и исчезают. Чону сглатывает. Чувствует губительное тепло от близости с Мунджо, как затем чужие губы прижимаются к месту, где только что были пальцы. Чону стискивает челюсти, хмурясь от касания. Мунджо отстраняется, Чону отворачивается лицом к стене, положив руки под подушку.

•••

После этого Мунджо больше не приходит в его комнату. Чону и не против. Ему не нравится спать с кем-то. Ему нравится, когда вся кровать в его распоряжении. Но в последнее время присутствие Мунджо не мешало. Он занимал самый краешек постели, скорее всего, он стал бы спать даже на полу, если Чону так будет удобно. Почему он решил перестать? Вроде бы, Чону не выгонял его и не показывал, что не хочет, чтобы тот находился рядом. И Мунджо не в плохом настроении, он ведет себя как обычно. Кроме той части, где он больше не пробирается по ночам в комнату Чону, чтобы спать вместе. Не то чтобы Чону это волнует или что-то еще. Ему просто любопытно. Он хочет узнать, что изменилось. Конечно, его гордость не дает ему просто спросить. Бессонница занимает место Мунджо, прокрадываясь в кровать Чону и часами не давая заснуть, прежде чем ему удастся наконец сомкнуть глаза. Все случается, когда Чону просыпается от леденящего кровь сна, идет за стаканом воды и десять минут стоит на кухне, пока не решает… Ответить взаимностью. Или… неважно. Он приоткрывает дверь в спальню Мунджо и тихо проходит внутрь. Уже когда он под одеялом, раздается тихий голос Мунджо. — Думал, что ты никогда не придешь, — говорит он, голос хриплый ото сна. Чону шумно выдыхает. Пялится в потолок, слишком сильно сжимая челюсти. Мунджо не… не подвигается слишком близко. Но настолько близко, чтобы их ладони соприкасались. Чону невольно находит спокойствие в этом прикосновении, тело расслабляется. Он легко засыпает, единственная звезда на потолке мутнеет и погружается в полную темноту.

•••

Мунджо работает над… чем-то. Виниры. В последнее время он стал брать заказы на дом. Чону уверен, что тот просто хочет отвлечь себя. От Чону. Или от жажды крови. Или от обоих. Он также задумывается, скучает ли Мунджо по стоматологии. Он залег на дно, бросив работу только из-за этого. Отвлечение внимания? Зависимость от работы? Чону на самом деле не знает. Уволился ли он, чтобы больше находиться с Чону или из-за чего-то еще, дело не в этом. Теперь он работает из дома. И его вид… Все в нем заставляет Чону кривиться от боли. Эта пижама, эти очки, то, как его босые ноги спрятаны под стулом. Взлохмаченные волосы. Чону переполняют чувства. Его тошнит от того, что Мунджо творит с ним. Потому что это мужчина, который… сломал его. Разрушил всю его гребаную жизнь. И Чону точно не скажет, была ли запрятана какая-то манипуляция в том, что Мунджо давал ему выбор во всем, вплоть до цвета стен. Это просто он. Его влечет к тому, кто безоговорочно любит его. Кто хочет быть с ним без всяких «но» и «если». — Доброе утро, лапуля, — бормочет Мунджо, отвлекаясь от работы, но не настолько, чтобы Чону полностью завладел его вниманием. — Хорошо спал? Чону подходит ближе, становясь позади стула. — Мне больше нравятся композитные виниры, — сообщает Мунджо. — Я думаю, что они более профессиональные, так как мы можем сразу учесть все нюансы. Может, если мы переедем. Новая личность, новая… Чону кладет ладони на его лицо и отклоняет назад. И слова Мунджо растворяются, прежде чем Чону успевает их распробовать. Это нежный поцелуй. Легкое касание губ. Но, кажется, Мунджо ломается из-за этого. Его пальцы разжимаются, инструменты падают из рук, а дыхание перехватывает. Чону отстраняется, чтобы посмотреть на него. На удивление в его глазах. На его губы. Он сглатывает, ладони оглаживают лицо Мунджо, спускаясь и обхватывая спинку стула. Мунджо не моргает, взгляд смягчается от ожидания чего-либо. Чего угодно. Поцелуя, фразы, возможно, улыбки. — Доброе утро, — говорит Чону и уходит делать кофе.