Можно перетянуть?

— Тяните, Куракин, — Роман Дмитриевич скучающе оглянул очередного студента и нетерпеливо постучал ручкой по блокноту с заметками. Куракин, со спокойствием, какому мог бы позавидовать даже мастер Угвэй из «Кунг-фу панды», протянул руку и не задумываясь зацепил пальцами ближайший билет. Поднес его к себе, вгляделся в текст; выражение его лица резко преобразилось из абсолютного спокойствия в искренний ужас. — Что там у вас? — Тринадцатый, — еле слушающимися губами пролепетал Куракин. Потом стряхнул с себя наваждение, гордо поднял голову и на всю аудиторию заявил: — Я хочу перетянуть! Денис хмыкнул, но что преподаватель, что одногруппник вряд ли могли услышать это с его места. Билет как билет — ничего особенного в тринадцатом не было, обычные вопросы по программе, как и во всех остальных. Почти во всех. Вот только Куракин его не читал даже. Он вообще к экзамену только один билет выучил — самый первый. — Мне все два года только этот и попадается, — хвастался он им с Егором у входа в аудиторию не далее чем пятнадцать минут назад. — Серьезно, без гона. Вот как с самого первого экзамена вытянул, так всегда дальше и вытягивал. — Только второй курс еще не кончился, — напомнил ему Денис, всеми силами стараясь скрыть зависть за напускным скепсисом. — А с Агафоновым вечно что-нибудь не так идет. Может, тебе сегодня какой-нибудь другой билет попадется. — Да не, — Куракин широко улыбнулся, явив миру зубы настолько идеально белые, что в них блеснул проникающий через окно солнечный зайчик. — Не попадется. Я на все сто уверен. Ну, и сколько там из этих ста теперь осталось? — И с чего бы мне позволить вам это сделать? — выгнув бровь, поинтересовался у него Роман Дмитриевич. Куракин важно нахохлился: — Я считаю, что это нечестно — вообще делать билеты с несчастливым номером! — припечатал он. Егор, писавший экзамен за соседней с Денисом партой, фыркнул себе в кулак; ну правда, что он несет? — Может, я суеверный. — И чего он возмущается вообще? — полушепотом удивилась сидящая где-то у окна Буинская. — Я бы только рада тринадцатому была. — Послушайте, Куракин, — судя по крепко стиснутой в пальцах ручке и нарочито отчеканенным словам, Роман Дмитриевич явно начинал кипятиться. — Не порите мне тут чушь… Но лекции от Романа Дмитриевича о том, что пороть следует и что не следует, Дениса уже не интересовали: пусть себе тратят время сколько хотят, ему это только на руку. Отчаянно молясь о том, чтобы Куракин задержал его на подольше, Денис поднял голову от собственного пустого листа и воровато огляделся. Народа в аудитории было негусто — вернее, не было практически вообще. Из пятнадцати человек трое этим же утром внезапно сказались больными, и это в устоявшуюся на улице июньскую жару-то; впрочем, Денис их осуждать не мог — скорее, опять же, завидовал, что сам до этого не додумался. Еще семеро уже отстрелялись — в основном с плачевными результатами, но речь шла все еще об экзамене у Агафонова, так что понимаемо, хоть по их стопам идти и не хотелось, поэтому оглядывался Денис отчаянно и внимательно. Егор спокойно писал, изредка в задумчивости почесывая затылок наконечником ручки, — судя по всему, без шпаргалок, но от него иного на этом экзамене и не ожидалось; Буинская, единственная оставшаяся в аудитории девушка, низко склонилась над своим листом с закрытыми глазами, приставив ко лбу сложенные вместе руки, вниз от которых свисала какая-то подвеска с хитроумными дьявольскими узорами, и что-то беззвучно бормотала — она и когда тянула билет отличилась, как и обычно: медленно прошлась раскрытой ладонью с широко расставленными пальцами над каждым билетом, пытаясь что-то почувствовать, но выпавшим все равно осталась недовольна. Куракин все еще спорил с Романом Дмитриевичем, а вот Вельдюхов… Денис улыбнулся и посмотрел на безбожно скатывающего с лежащих прямо на парте шпор Вельдюхова с неимоверной нежностью в глазах; вот уж кто тут действительно везунчик, и никогда ведь не попадается. Денис наклонился в его сторону, позвал шепотом: — Кость, — Вельдюхов не отреагировал, погруженный в свою писанину настолько вдохновенно, что от кончика его ручки едва ли не поднималась тоненькая струйка дыма. — Эй, Костя! Но Вельдюхову было хоть бы хны. Денис цыкнул языком, оторвав от своего листа тоненькую полоску, скатал ее в шарик и, опасливо косясь на уже почти оравшего на Куракина Романа Дмитриевича, бросил его в Вельдюхова. Тот попал точно по затылку. — Передай шестой билет, — одними губами попросил Денис, когда он обернулся и нашел его недовольным взглядом. Вельдюхов нахмурился пуще прежнего, однако, немного пошебуршав в пенале, выудил оттуда нужную бумажку и молча сунул ее сидящему позади него Егору, чтобы тот передал уже Денису. Егор данное стремление, видимо, не слишком-то разделял, но его и не спрашивали, и, когда он повернулся к Денису с укоризненной гримасой на лице, тот лишь сделал соответствующий жест рукой, чтобы он поторапливался. Егор вздохнул, покачал головой, но все-таки потянулся к нему со шпаргалкой на ладони, совсем как на небезызвестной картине Микеланджело, и… — Шевцов! — словно гром среди ясного неба раздался вдруг божественный глас Романа Дмитриевича. Егор вжал голову в плечи и скривился в лице, будто бы за один укус прожевал целый лимон. — Это что еще такое?! Егор перевел взгляд от Романа Дмитриевича на бумажку в своей вытянутой руке, от бумажки снова на Романа Дмитриевича, и казалось, будто весь струящийся с его лица пот водопадом стекает на парту, безнадежно заливая уже исписанный им лист. — Это не… — пролепетал он и запнулся. Посмотрел на умоляюще сложившего перед грудью ладони Дениса, которому, в отличие от самого Егора, и на пересдаче без шпор мало что светило; на Вельдюхова, вновь склонившегося над своим листом и старательно делающего вид, что он тут не при делах; снова на Романа Дмитриевича. Тяжело сглотнул. — Это… мое. Денису показалось, что его только что благословили. — В таком случае это два, Шевцов, — как-то слишком уж злорадно заключил Роман Дмитриевич, размашисто что-то записывая у себя в блокноте. — До пересдачи. Можете быть свободны. Смертельно бледный Егор кивнул и, кое-как поднявшись со своего места, на неслушающихся ногах еле-еле прошагал к выходу, позволяя тяжелой двери захлопнуться за собой. «Нация не забудет твой подвиг, солдат Шевцов, — Денис смахнул с уголка глаза невидимую слезинку благодарности, мысленно делая пометку, что надо будет за это угостить его как минимум тремя айс-латте. — Так, а делать-то теперь что…» Вот это, учитывая вырванную практически из его рук шпаргалку, была настоящая проблема, даже несмотря на то, что Роман Дмитриевич уже вернулся к своему оживленному спору с Куракиным. Вряд ли у Вельдюхова была еще одна копия шестого билета, а даже если была — вряд ли бы он ее теперь ему дал. Телефоны лежали на столе у Романа Дмитриевича, прямо как у пятиклассников каких-то, а вторым, чтобы пронести его тайно, Денис не располагал — на какие, спрашивается, шиши? Лист его до сих пор оставался девственно чист, не считая пары помарок и имени в углу. — Ладно! — рявкнул вдруг Роман Дмитриевич так, что все присутствующие — а также, вероятно, еще как минимум половина остальных посетителей гуманитарного корпуса — вздрогнули. — Чтоб вас, перетягивайте! Только прекратите уже этот балаган! Куракин победно ухмыльнулся, возвращая себе на лицо выражение абсолютного дзена. Долго думал над выбором, в итоге нерешительно поднял рандомный билет из центра; посмотрел в него и побледнел вновь. — Ну? — нетерпеливо спросил Роман Дмитриевич. Куракин открыл рот, вновь закрыл, так ничего и не произнеся, и в конце концов выдавил: — Седьмой. Денис чуть не взвыл; блин, ну конечно, счастливый достался! С названием предмета и ФИО преподавателя. Наверное, единственный, на который Денис действительно мог ответить без помощи шпор. И главное — почти ведь попался, совсем-совсем рядом был… Вопросы же из его собственного билета под номером шесть казались лишь каким-то рандомным набором букв. — Ну теперь-то вы хоть возмущаться не будете, — Роман Дмитриевич злобно ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Отвечайте уже и идите с глаз моих долой. Куракин продолжал неверяще пялиться в билет. — Я… — наконец прошептал он, — я вашего имени не знаю… Роман Дмитриевич, казалось, был готов хвататься руками за голову; Денис — тоже. И ведь такому бездарю такой билет!.. — Пересдача. Пусть мне бы и очень не хотелось вас на ней видеть, — процедил Роман Дмитриевич, делая пометку себе в блокноте. — Идите вон! Так, из остальных готов уже кто-нибудь? Нет? Тогда Яковлев. — А чего сразу Яковлев? — возмутился Денис прежде, чем успел хоть попытаться сообразить. Какая же все-таки полезная инстинктивная ответная реакция — хамить. — «Я» вообще последняя буква в алфавите! Вот и отвечать я должен последним! — Да и черт с вами! — гаркнул в ответ Роман Дмитриевич. — Идите последним! Все равно ведь ни… чего не знаете. Денис прикусил себе язык, чтобы автоматически не огрызнуться. Ну хоть время себе выторговал. Хотя какая разница-то… — Давайте я пойду, Роман Дмитриевич, — уверенно поднял руку как раз закончивший списывать Вельдюхов. Роман Дмитриевич приглашающе махнул ему с таким видом, будто еще чуть-чуть — и он самолично отчислит тут всех и каждого. На экзамен Вельдюхова обращать внимание не было уже даже смысла: все равно сдаст ведь, естественно он свои ответы уже выучил, жулик, блин… А ведь нечестно списывать! Денис мог бы на него и донести, и тот бы тоже пересдачу схлопотал! Однако для этого Денис был слишком хорошим другом, слишком всепрощающим одногруппником и слишком добрым человеком в целом. Эх, всем бы хоть капельку такого благородства, как у него… Ну и возможность выторговать у него шпоры на будущих экзаменах тоже перевешивала перспективу удовлетворения от немедленного гадства. Если они, конечно, будут — эти самые будущие экзамены-то. Вместо призыва, чищенных солдатских сапог и дедовщины. Он меланхолично разглядывал свой чистый лист, бесцельно что-то чиркая на нем ручкой, когда в голову ударила поистине гениальная мысль. А что если ответы просто-напросто придумать? Ну а что, всего билетов около тридцати, кажется, вряд ли Роман Дмитриевич прямо на все из них ответы помнил… Авось повезет. Да и к тому же — Денис где-то читал, что главное на экзамене это не содержание ответов, а уверенность, с которой ты их зачитываешь преподавателю, а уверенности у него всегда было хоть отбавляй. И это не математика какая-то, а история, причем история Новейшего времени, а в каком времени они сами-то живут, раз не в Новейшем?! Поэтому Денис принялся вдохновенно строчить всякую ахинею… То есть, разумеется, всю ту информацию о Новейшем времени, которая только пришла в его голову, совершенно игнорируя вопросы в своем настоящем билете. Сперва он написал про реформу образования, введенную, когда он еще ходил в младшие классы, и обязывающую каждую школу страны ввести форму — Денис прекрасно помнил, как тогда ее возненавидел, ведь только и мечтал, чтобы поскорее закончить началку и избавиться от тесного пиджака и неудобного галстука, но увы. Написал, как на Евровидении 2015 года почти победила Полина Гагарина, но в итоге заняла только второе место — его мама и бабушка, в отличие от него действительно следившие за конкурсом, очень из-за этого расстроились и целую неделю трещали только о ней. Он уже почти закончил писать о том, как во время карантина все сперва радовались, что наступила свобода, а потом в школах ввели дистанционное обучение, которое к тому же оказалось еще и безбожно кривым, но в этот момент Вельдюхов закончил отвечать на последний вопрос в своем билете. — Молодец, Вельдюхов, пять, — одобрительно и с очевидным облегчением в голосе сказал Роман Дмитриевич, расписываясь у него в зачетке. Денис принялся писать еще быстрее. — Хоть вы порадовали… Ладно, кто там дальше? Буинская? Буинская резко поднялась со своего места, отодвинув стул с таким жутким скрипом, что Денис поморщился и даже засомневался в сохранности линолеума на полу. Все еще держа голову опущенной, так, что ее крашенные в иссиня-черный спутанные волосы неряшливыми прядями занавешивали лицо, она медленно подошла к преподавательской кафедре — да так стоять и осталась, полностью игнорируя предоставленный специально для отвечающих стул. — Так, у вас ведь семнадцатый? — Роман Дмитриевич перелистнул страницу в ежедневнике и поднял на Буинскую взгляд. — Что ж, первый вопрос: каковы были ключевые этапы и события Холодной войны? Денис невольно задержал дыхание и затаился. Буинская не двигалась, продолжая все так же сжимать в сложенных ладонях свой странный амулет, который в получении ответов на экзамен откуда-то из преисподней, наверное, ей не особо и помог. На несколько секунд в аудитории повисла абсолютная тишина. Потом Буинская вдруг дернулась, приподняла голову, смотря на Романа Дмитриевича, и, резко вытянув одну руку вперед, бросила в него горсть чего-то белого. — Изыди, демон! — проревела она, вскидывая ту же руку к потолку. — Да прогонит тебя освященная соль! Да извергнет же… По выражению лица Романа Дмитриевича Денису показалось, что он сейчас ринется убивать — причем, возможно, в первую очередь именно себя. Мелкая соль постепенно ссыпалась с его темного пиджака на кафедру. — На пересдачу, — чуть ли не зарычал он и не сказал более ничего; Буинская тоже замолчала, после чего громко фыркнула, взяла свою сумку и, бросив напоследок что-то еще про демонов и черную магию, выскользнула за дверь. Роман Дмитриевич оперся локтями о кафедру и с силой потер пальцами виски, будто бы у него нестерпимо болела голова. Потом посмотрел на аудиторию, пересекся взглядами с Денисом. — Боже… — простонал, явно не предвещая ничего хорошего. Денис в восторге тоже не был. — Ну идите, Яковлев, сюда. Отвечайте. До скрипа сжимая во вспотевших пальцах листок с выдуманными ответами, Денис выполз из-за парты, но коленки нервно тряслись крупной дрожью, а стопы почти не поднимались от пола, и по пути до кафедры он едва не навернулся, споткнувшись о собственный рюкзак. Впрочем, возможно, это было бы не таким уж и плохим исходом: по крайней мере, сотрясение мозга избавило бы его от необходимости отвечать. Вся его былая уверенность резко упала, стоило засвидетельствовать действия чокнутой Буинской, и исчезла вовсе, когда он с поразительной четкостью рассмотрел вблизи крупицы соли на столешнице. Кроме него и Романа Дмитриевича, в аудитории больше никого не осталось, и от смертоубийства преподавателя теперь мало что могло остановить… — Я это… — пробормотал Денис пересохшими губами, тщетно пытаясь заставить свои руки не дрожать. — А можно мне тоже билет перетянуть?