Мозаика

      — Где ты родился?       — В Белерианде...       Слово всколыхнуло воспоминания, которых почти не осталось — одни осколки, обломки.       Аромат вербены и чья-то унизанная кольцами рука, соскользнувшая с подлокотника красивого кресла. (Он мал — достаточно мал, чтобы смотреть на руку почти снизу вверх, и она кажется поистине огромной.) Аромат мандаринов и солнечные блики, танцующие на озёрной воде. (Он взрослый — он смотрит на воду с той же высоты, с какой смотрел бы теперь, плюс-минус высота берега.) Запах мокрой земли и низкий, хриплый голос, поющий о том, как друг убил друга. Запах гари и огромные, бездонные, всепоглощающие глаза — красно-золотые, как у...       Адар поднялся на ноги, словно надеясь стряхнуть непрошенные мысли. Сейчас не время. Сейчас он должен делать своё дело.       — Я спускался по Сириону, когда был молод, — против воли вырвалось у него, потому что память подбросила новую картинку, яркую, как витраж... где-то. — И берега были покрыты цветущим шалфеем...

* * *

      Берега были покрыты цветущим шалфеем, а у девушки, что шла среди цветов, на лодыжках были серебряные браслеты из множества цепочек, и волосы, пронизанные солнечным светом.       Теперь он знал имя этой девушки.       — Heruni Alatariel...       Странно, как чуждо оно ощущалось на языке. Словно сорвал ягоду голубики, а во рту оказалась почему-то кислая клюквина.       Разве он не любил её когда-то? А если любил, то разве не звал этим именем, так дорогим её сердцу? Или это потому, что теперь её глаза холодны и бесстрастны — глаза вражеского солдата, не любимой женщины?       «И это тоже уже было», — шепчет его бедная, истерзанная память.       Что за время пришло, что её всё дёргают и дёргают?       Тогда, давно, в этих серых глазах была не вражда — вина и печаль. И отвращение к нему, такому, каким он стал — вот оно между тогда и теперь осталось неизменным. Отвращение — и тот, другой, для которого эти глаза полны тепла, интереса, любви.       Чёрный человек за её плечом, что несёт лишь гибель.       — Ты помнишь, ты хотела много детей? У тебя ведь были три брата... — рассеянно роняет он, вместо того, чтобы ответить по существу.       Три брата, и двух пожрало Внезапное Пламя, а ещё один прожил немногим дольше, потому что Хозяин Севера всегда берёт своё. Он их помнил — он играл с ними в догонялки по серым камнях крепостного двора, когда они все были ещё детьми, и пускал блинчиками по серой речной воде драгоценные камни.       И у него тоже был брат.       Они не были похожи — не выйдет обмануть себя, что каждое воспоминание о собственном отражении есть на самом деле воспоминание о брате. Нет, у того волосы были светлые, в мать...       ...у него была мать когда-то, и эта очевидная мысль заставила Адара застыть и долго, долго смотреть куда-то в темноту впереди, пытаясь увидеть в ней непонятно что.       Мать, у которой были светлые волосы, но тёмные глаза, и немного сердитая складочка между бровями. И брат — тоже светловолосый и темноглазый, всегда готовый рассмеяться или пошутить. Глупо пошутить, потому что ничего веселее «засунуть в постель десяток лягушек» Адар не припоминал.       Не лягушек. Гялюшек.       Брат всегда говорил «гялюшки». И япявки. Их следовало ловить в речном иле: гялюшек, япявок и прочих пертилий.       Брату вырвали глаза — там же, где сам Адар лишился руки.

* * *

      — Воистину, звезда осияла нашу встречу, владычица Алатариэль, — сказал он той, что его больше не любила.       И он верил каждому своему слову, верил всем сердцем. Встреча с ней вернула ему так много!       Мать, брата. Отца — он вспомнил его, когда взорвался вулкан.       У отца были чёрные волосы, обрезанные по плечи, и светло-светло-серые глаза со смешинкой на дне. Он стоял на стене в тот день, когда вот так же рвануло вдали, и небо окрасилось алым — чёткий, яркий силуэт, почти ровный прямоугольник: широкие плечи, длинная мантия без пояса и в руке — горн, в который он трубит тревогу.       И потом — другой силуэт, чёрное пятно на серых камнях, белое навсегда замершее лицо, черная стрела в горле.       Не только у Алатариэль Внезапное Пламя сожрало близких.       Но вернулось и другое, непрошенное: то, что хотелось бы забыть.       О чём-то могли бы напомнить старые шрамы, если бы Адар не перестал их спрашивать о прошлом давным-давно. Что-то шрамов на теле не оставило — как тот раз, когда он пришёл к светлому озеру, а увидел только ядовитую слизь и грязь, или тот раз, когда он увидел девушку в белом, пронзённую чёрным копьём.       А что-то просто не получалось понять.       Потому что он помнил своего Чёрного Человека — и помнил его... другим. Не только внешне — а Чёрный Человек мог бы быть отражением того эльфа, которым Адар был когда-то.       Нет, Чёрный Человек был другим по своей сути.       Или не был?       И всё то тепло, та дружба, те глупые подростковые идеи и сомнения (такими иногда страдали совсем уж невзрослые дети) — это всё было просто притворством, ещё одной маской величайшего из обманщиков?       Но ради чего?       Зачем обманывать — Адара, который был никем и стал кем-то только тогда, когда стал — Адаром?       Просто так, ради того, чтобы обмануть, растоптать доверие, надругаться над дружбой?

* * *

      «А для чего, по-твоему, он предложил тебе детей?»       Вопрос-ответ, пришедший вместе с ударом ножа. Ножей. Много детей и много ножей.       В сущности, Чёрный Человек всегда делал всё только ради этого.       Чтобы обмануть, растоптать, надругаться.       Он стоял перед своей Алатариэлью таким, каким он был когда-то — и она не узнала его.       Ни гнева, ни боли, ни сомнения, ничего — просто холод, какого не было и в Фородвайте.       Чёрный Человек забрал её, как забрал его детей, как забрал его дружбу, его надежды, его город с такими яркими витражами, его короля с кольцами на каждом пальце, который свешивал руку с подлокотника, чтобы с этими кольцами мог поиграть заползший в комнату ребёнок.       Как забрал его имя, его сущность, ведь теперь у него нет детей, ведь дети отвергли его, оставив его — никем.       Почему Хозяин Севера победил, снова опять и опять, хотя нет его больше, Хозяина Севера, и замок его давно на дне морском, порос мхом и водорослями, забыт и проклят?       Он принял чашу вина из рук Чёрного Человека — потому что устал бороться, устал верить и надеяться, устал... просто — устал.       Его жизнь, его город, его любимая — всё пало перед Хозяином Севера, так почему не пасть и его душе? Почему не сделать последний шаг, если этот шаг пахнет вином, если он обещает детей, которые будут любить и ничего не требовать взамен, обещает снова наполнить жизнь смыслом, обещает, что Хозяин Севера — это временно, а потом будет новая, лучшая, правильная жизнь?       И вино смыло прежнюю жизнь, прежнюю боль, прежнее имя.       Отца и мать, брата, любимую, друга, похожего, как отражение в зеркале.       Друга в чёрном доспехе и с чёрным мечом.       Друга, который так никогда и не сдался.       Друга, который...

* * *

      Безымянный распахнул глаза и втянул воздух сквозь зубы, чувствуя, как боль пронизывает всю грудную клетку.       «Друга — который — не был — Чёрным Человеком»       «Друга — который — был»       Был — неосмотрительным, бестолковым, надменным, упрямым, как молодой осёл, недорослем, какому приличный урук не доверит даже пасти свиней. Был — властным, красивым, щедро делившимся тем негасимым, ярым огнём, что горел в его груди, командиром, за которым пойдёшь в любой бой.       Был.       Был.       Был.       Победивший рок, побеждённый роком и снова победивший рок, герой из героев, что однажды убьёт самого Хозяина... нет: самого Моргота, вот кого он убьёт своим чёрным мечом.       Близнецом этого вот, лежащего рядом, принесённого безымянному в подарок из развалин другого скрытого города.       Друг, который никогда не сдавался, так зачем же сдаётся безымянный?       — Извини, дружок. Не придётся тебе испить моей крови, — сплюнул он, сжав пальцы на рукояти.       Если он больше не Адар, то придётся вернуться к тому, кем он был.       Вспомнить, кого же так любил этот друг, с кем так спорил, с кем пил допоздна горькую, с кем не мог поделить любовь прекрасной принцессы.       Сына. Брата. Друга.       Подданного.       И имя — прежнее имя, такое простое и безыскусное «Младший брат» — вернётся само.       Гвиндор