Заповеди божьи.

Голоса. Кажется, Витторино непрерывно преследуют голоса. Какие-то из них звонкие, какие-то более тихие: мелодичные, томные, живые. Они врезались в его сознание ещё несколько лет тому назад. К сожалению, навсегда. Как бы он не пытался от них отмыться, как бы сильно не растирал свою кожу до красных пятен, голоса всё не утихали. Они издевательски шептали, преследовали его и заставляли помнить. Помнить то, что он так отчаянно хотел бы забыть. *** В этот раз в Базилике было на удивление тихо. Прихожане, обычно столпившиеся у входа, многие из них, облокотившись на тяжёлую дверь, сегодня отсутствовали. Точнее, их было куда меньше. Витторино мог выцепить только редких старушек, укутавшихся в свои платки так, словно было очень холодно. Сам Витторино холода не чувствовал. Ну, только немного. Кончики его пальцев то и дело сводило невыносимой судорогой даже сквозь перчатки, которые он вообщем-то почти не снимал. А если и снимал, то только чтобы промыть руки под горячей водой. Или холодной. В Базилике редко можно было позволить себе помыться в чём-то хотя-бы комнатной температуры, а зимой лучше вообще было не прикасаться к воде, избегать её. Да и сменной одежды было мало, чтобы полноценно следить за гигиеной. Только одна уже давно не новая ряса и другая, сшитая относительно недавно, но не по размеру. И Витторино ненавидел это. То, как к ним относились, какими глазами на них смотрели, словно на животных. Иногда он слышал, как их называли кроликами. А кто-то из старших рассказал ему, что делают с этими кроликами за непослушание. Это было странно. Совсем не по-божески. Разве Бог способен на такую жестокость? Разве Бог будет обрекать своё дитя, пускай и согрешившее, мучительной и медленной смерти на холоде? Провинившихся священников сгоняли на улицу, заставляя выполнять самую бессмысленную работу. Что-то по типу полной расчистки всей территории в самую суровую метель из тех, что когда-либо видовал Россо Кадере. Тем, кто всё таки не исчезал бесследно средь снегов, не сильно везло. Никто не оказывал им достаточную медицинскую помощь. Человек либо умирал от воспаления лёгких, либо от обморожения, скрючившись на кушетке. Почему любимым наказанием было именно выставлять людей на холод? Он не знал. Но где-то слышал, что это очередное испытание от Бога и не все его пройдут. Действительно не все. До недавних пор никто так и не прошёл... Кроме одного единственного человека. Ученик Леона Тремблея. Витторино был о нём наслышан. Мальчишка, немного не мало, но всё же моложе его самого, сидел на больничной кушетке, развернувшись так, чтобы было удобнее смотреть в окно. Его взгляд скользил по многочисленным прохожим, покрытым снегом деревьям и животным, но был катастрофически пуст, будто бы он и вовсе не смотрел никуда. Данте, несмотря на то, что всё ещё являлся сыном главы церкви, почти не получал никакого особого отношения. Нет, над ним, наоборот, издевались. Сам Данте отзывался о своём отце не сильно лестно, часто называл его сумасшедшим, только раскаляя к себе интерес других обитателей Базилики. Безусловно, тот, как и все остальные, являлся верующим. Даже был более-менее складного характера, предпочитая всё время молчать и даже не пытаться взглянуть кому-либо в лицо. Витторино неизвестно, что с ним делал Леон Тремблей. Ему в целом всё равно, через что тот прошёл. Его только подослали проверить самочувствие этого человека, а если выражаться точнее, то не откинулся ли он ещё и не надо ли выносить труп. — Эй? Разговарить можешь? — шаг ближе, голова больного поворачивается в его сторону. Данте молчит с целую минуту, буравя его вглядом. А затем говорит. Голос его всё ещё хрипок, не прийдя в норму... Хотя когда ему вообще было время прийти в норму. — Что тебе нужно? — Значит, живой, — Витторино вновь отходит от него и стремится к выходу, даже не обернувшись. Данте тоже всё равно. Тот лишь вновь поворачивается к окну, возвращаясь к своему успевшему стать любимым занятию. Рассматриванию всякой чепухи. Глупо. Бог призывает к любви, а не к ненависти и равнодушию. Но именно это воспитывала и поощряла в людях Базилика. Их ломали. Всё, что они знали до этого, подвергалось к сомнению. А молчание становилось единственным выходом, чтобы выжить. Неугодных закапывали. Заживо. Хорошо, что Витторино ещё не успел в этом всём поучаствовать. Он останавливается в одном из коридоров, почти столкнувшись с таким же по рангу священником, как и он сам. Его взгляд цепляется за знакомую розовую макушку впереди — точно Юлик. Мужчина с недавних пор переехал в Россо и устроился переводчиком, иногда, ну уж в очень редких обстоятельствах, посещая Базилику изнутри. И, видимо, сегодня был один из таких исключительных дней. Витторино ничего не оставалось, кроме того, как пойти в другом направлении, молясь Господу Богу, что они не пересекнутся. После вчерашнего ему всё ещё было неловко. Каким бы бесчувственным он не казался, собственный комфорт не был ему безразличен. А его комфорт сейчас заключался лишь в том, чтобы не столкнуться ни с Юликом, ни с Аккарди, что могли тоже быть тут. Вот же гадство. О сформировавшемся тройном союзе между ними мало кто знал. Никто из них не предпочитал распостраняться, что вообще общается друг с другом. О их особенной связи также не знали. Витторино всё время твердил себе, что они всего-лишь напросто друзья, пока они не переспали. Втроём. Он был пьян и глуп. Позволил этому случиться, за что ему теперь придётся разгребать последствия. Собственное тело казалось ему не таким уж и чистым, постоянно вызывая желание поправить то свою рясу, то шарф, чтобы, не дай Бог, лишний клочок кожи не был виден в кадре. Возможно, он сам виноват, что упустился до глупого флирта. Возможно, ему не стоило связываться с людьми, облачёнными грехом. Он ведь и сам теперь грешник. После смерти их всех обязательно накажут. Бог, как и заведующий Базилики, распределит кроликов на плохих и хороших. Кого-то из них отправит на вечный холод, каким является ад, упомянаемый в Божественной Комедии Данте Алигьери. А другим подарит бесконечную свободу. Эта свобода и есть смерть. Человеческая душа прекратит своё существование, погрузившись в эвтюмию. В то время как остальные будут страдать. Их души будут бесконечно влачить своё жалкое существование, подпитанные ненавистью и болью. Из мыслей его вырывает церковный звон. Громкий, мучительно громкий. Витторино ненавидит громкие звуки. Они не просто его пугают, но ещё от них и сильно болит голова. В Базилике громкие звуки были на каждом шагу. Даже половицы некоторых комнат так громко скрипели, что, казалось бы, по ним проходил не человек, а трактор. Но Базилику Витторино любил. Надо спешить на служение... Надо. Он снова сталкивается с этим человеком в коридоре. — Витторино, не могли бы вы мне помочь? — хриплый голос звучит отстранённо. Витторино гадает, как тот встал и сумел выбрался с палаты, — я был бы очень признателен. Почему-то по телу проходит неприятный холодок от его голоса. Данте ему не нравился. Базилика всё ещё испытывала некоторые трудности с освещением, а иногда и вовсе приходилось жить лишь при свете церковных свечей. И Данте стоял так, чтобы Витторино не было видно ни его рук, ни выражения лица. Что у него в руках? Он что-то держит? Держит ведь? Бесполезно, он не может этого разглядеть, а сам юноша не хочет подходить ближе, оставаясь стоять на месте, словно статуя. Тревожно. Сейчас ему резко стало тревожно. Что можно ожидать от Данте? Он нападёт на него? — Не смотрите на меня так, я ничего не собираюсь делать, — всё так же равнодушно выпаливает Данте, заметив чужое напряжение, — у вас проблемы с доверием. Данте выходит из тени и у него правда ничего нет. Но в воздухе витает подвох. И Витторино это не нравится. — Так поможете мне или нет? Я сам не доберусь до службы, — он не просит, не умоляет, а констатирует факт, уставившись в изумрудные глаза напротив. Витторино морщится, как будто съел что-то очень кислое. — Зачем мне тебе помогать? Бог тебе поможет. Смешок. — Бог призывает к взаимопомощи, а вы отвергаете его слова как фальшивку, — и правда, рассмотрев ближе, Данте едва ли стоит на ногах, — мне нужно на службу. Помогите мне и Бог поможет вам. — Да что ты, — язвит Витторино в ответ, передразнивая его тон, — сейчас я тебе помогу. Данте не удивляется, когда его внезапно хватают за шкирку и начинают волочить по Базилике. Его лицо сохраняет непривычное для самого Витторино спокойствие, он даже кажется расслабленным. Его ноги не поспевают за темпом священника, от чего он в них путается, но всё же сохраняет баланс, стараясь почти не наступать на больную ногу. Кажется, что тот даже не чувствует всей боли, которую должен сейчас чувствовать. Витторино бы съязвил, что Тремблей недостаточно над ним поработал. Если Данте, жалкий всем своим существом, всё ещё мог стоять и ясно мыслить, значит его снова нужно было выкинуть на мороз. Дать ему лопату и заставить бесконечно убирать снег, пока он всё сыплется и сыплется на его голову. Витторино не мог объяснить своей ненависти к нему, но он ненавидел. Базилио заваливается ему на плечо уже на тринадцатой ступеньке. Витторино же продолжает тащить его за собой, не замечая ни собственной усталости, ни то, как непроизвольно разжимались его ладони, пытаясь избавиться от вложенного в них веса. Данте был с него ростом, весил даже чуть больше, поэтому это ощущалось как попытка хилого муравья донести большущую стрекозу до муравейника. В быстро сменяющемся фоне он не сразу замечает Леона, наблюдащего за этой картиной издалека. Его замечает лишь Данте. Кажется, воздух становится ещё напряженней, чем прежде. Зачем Витторино вообще решил протянуть ему "руку помощи?"