Розги и Нежность

—Tu es un idiot! Tugodum! Physionomie protocolaire! —Разъярённый Бенкендорф буквально влетает в покои, на эмоциях он швыряет какие-то бумаги, из-за чего те разлетаются по комнате. Александр Христофорович зарывается ладонями в волосы, прикрывая глаза. Давая себе время, чтобы остыть. Николай Павлович наблюдал за происходящим, он уже давно сидел в покоях любов....любимого. Романов тихо хмыкнул, поднимаясь из-за рабочего стола Бенкендорфа. Император бесшумно подошёл к мужчине сзади, аккуратно обнимая его. Оставляя лёгкий поцелуй на шее графа —Favori, что случилось? Ты выглядишь очень озлобленно. Бенкендорф дёрнулся от неожиданности, но услышав родной голос, успокоился. Александр Христофорович обернулся, вглядываясь в янтарные глаза, —Давно тут сидишь, lactaire délicieux? —Около получаса, natal. Что у тебя случилось? Расскажи мне, пожалуйста, я хочу знать, что тебя тревожит. —Романов мягко улыбнулся уголками губ, поглаживая по напряжённой спине графа. —Mon rêve, твоя забота-все, что мне нужно. Не тревожься лишний раз, я справлюсь со всем этим. —Бенкендорф слабо улыбнулся, оставляя лёгкий поцелуй в уголке губ Романова. — Романов насторожился, в их отношениях никогда не было секретов. Они всегда приходили к друг другу со своими проблемами и чувствами, что Романов, что Бенкендорф всегда выслушивали своего партнёра и были готовы вспороть брюшину любому, кто обидел их золотце —Сашенька, genre и всё-таки расскажи мне, пожалуйста. —Бенкендорф обречённо выдохнул, понимая, что Романов не отступит—Понимаешь, Пушкин вновь начал писать непотребные для цензуры стихотворения. Я вызвал его во дворец, буду усмирять его пыл. —Я с тобой. —Уверен, bel homme?. —Да, aimé. …… Бенкендорф и Романов. Наедине это два нежных котёнка, но сейчас они были подобны двум орлам. Грациозные позы и горящие глаза, не предвещающие ничего хорошего. Они гордо восседали на диване, самодовольно усмехаясь с обречённого вида их "гостя". Александр Пушкин стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он не решался взглянуть на императора и его верного служивого взглядом, прожигая в дорогом ковре дыру. —Первым тишину решается нарушить Бенкендорф, он скользит взглядом по фигуре нерадивого поэта. Мягко улыбаясь своему lactaire délicieux—Что ж, Пушкин, вы вновь бьёте все мыслимые и немыслимые рекорды наглости. Ваше свободолюбие и пылкость однажды погубят вас. —Александр Христофорович, замялся, устремляя взгляд на непоколебимое лицо sa rousse—Я ведь прав, ваше императорское величество? —Романов опомнился, сглатывая накопившуюся слюну. —Вы абсолютно правы, Александр Христофорович, поведение Пушкина оставляет желать лучшего. Александра Сергеевича стоило бы наказать.... —Тихо шепчет император, слова растекались подобно мёду. —Полностью согласен, Николай Павлович. —Александр Христофорович самодовольно усмехнулся—Раздевайтесь, Пушкин.... Слова Бенкендорфа эхом отчеканиваются в голове Пушкина. Он неуверенно смотрит на мужчин, с губ слетает рваный выдох—Прошу прощения, ваше сиятельство, раздеться...? —Да, раздевайтесь— Тихий и властный голос Бенкендорфа заставил вздрогнуть даже Романова. Александр Христофорович вальяжно откинулся на спинку дивана, устремляя горящий взгляд на поэта. Пушкин вздрогнул трясущимися пальцами, он расстёгивает пуговицы на фраке, рубашке, штанах, отбрасывая все вещи куда-то в сторону. По нагой коже прошлись мурашки. Александр и так был напуган, оставшись без одежды, он лишился последнего защитного барьера. —Романов склонился ближе к Бенкендорфу, тихо шепча ему на ухо—Красивый... —Согласен, но ты лучше, —Александр Христофорович чуть усмехнулся. Напоследок, посмотрев в глаза lactaire délicieux, Бенкендорф вновь вернул внимание на нерадивого писаку—на колени... Пушкин смиренно опустился на колени, в голове буйствовала стихия из самых разных мыслей. Александр Сергеевич не знал, что именно с ним будут делать. Хоть в глубине души он надеялся на что-то не больно унижающие, но в тоже время понимал, что это будет больно и чрезмерно унижающе. Обзор для Пушкина был перекрыт чёрной шёлковой тканью, завязанной Бенкендорфом. Александр Сергеевич ахнул, почувствовал нечто холодное на своей спине, нечто маленькое и сильно щекочящее. -Вас когда-нибудь пороли, Пушкин? - голос Бенкендорфа разносится подобно раскатам грома. Холодный и властный Александр Христофорович ведёт наконечником розги меж лопаток поэта, пока мягко, без боли или нажима. —Не помню ваше сиятельство, может в детстве было-голос Пушкина дрожал, в общем, как и он сам. Александр Сергеевич не знал, куда себя деть. Ткань на глазах в многократно усиливала любые ощущения. —Тогда освежим ваши воспоминания, считайте вслух. Если ошибётесь, то начнём заново. Первый не сильно больной удар приходится по спине. Пушкин вздрогнул, с губ слетает тихое "один". Бенкендорф довольно улыбнулся, смотря на проявляющийся рубец. Внутри всё закипало, что Бенкендорф, что Романов наслаждались процессом, каждый болезненный стон Пушкина был усладой для ушей. Раз за разом "свист" розги разносился по комнате, раз за разом Пушкин едва ли не выл от боли. Александр Сергеевич не чувствовал и живого места на теле, каждый рубец горел адским пламенем. Особенно пылали места, куда Бенкендорф бил по несколько раз, по красной коже местами стекали капли крови. —Пятнадцать.. —Уже хриплым от вкриков голосом шептал Пушкин, —Ваше сиятельство, хватит, умоляю...... Бенкендорф самодовольно усмехнулся, переводя взгляд на Романова, казалось, что император сейчас взорвётся от возбуждения. В прочем, Бенкендорф не лучше, его собственное возбуждение било обухом по голове, —Что скажешь, aimé? —Романов, что вальяжно восседал на диване, наблюдая за этим "представлением", нервно сглотнул вязкую слюну. Лёгкие сдавило, воздуха катастрофически не хватало. В комнате витали самые разные ароматы, начиная с пота, заканчивая едким металлическим запахом крови. Николай Павлович потянулся к пуговицам мундира, небрежно расстёгивая верхние две—Я думаю, действительно достаточно,coûteux,Александр Сергеевич достаточно натерпелся и в дальнейшем будет вести себя хорошо..—Самодержавец чуть замялся—Я думаю, что его можно наградить. —Бенкендорф хмыкнул, отбрасывая розгу куда-то в сторону. Размеренным шагом приближаясь к любовнику, нагибаясь ближе к уху. Так, чтобы старающийся прийти в себя Пушкин не слышал— Redhead comment récompenser? Qu'est-ce que tu veux que je fasse à Pouchkine? Dis-le et je ferai n'importe quel de tes souhaits, chéri. —Николай Павлович усмехнулся, горячее дыхание опалило кожу Бенкендорфа. Романов куснул мочку уха, оставляя лёгкий поцелуй на щеке старшего —Caresse, chéri. Je veux caresser Pouchkine un peu. —Бенкендорф недовольно фыркнул, смотря на младшего с смесью удивления и недовольства —Une caresse? Tu veux en personne—Бенкендорф особенно выделил слово "лично"—caresser ce cribe? —Романов ехидно улыбнулся уголками губ, нежно целуя щеки главы жандармов —Qu'est-ce que j'entends, chéri? Es-tu jaloux? — Бенкендорф раздражённо кивнул. Да, он ревнует, причём жутко ревнует. —Oui, je suis jalouse. Tu es trop belle pour ne pas être jalouse. — Merci, chaton. Ne sois pas jaloux, je vais juste jouer avec Alexander. Si tu veux, tu peux te joindre à moi. —Bien sûr, je me joindrai, désolé, je ne donnerai pas à Pouchkine un tel plaisir à être caressé personnellement par l'empereur. Tu ne peux que me caresser —Réciproquement, chéri, réciproquement—Романов мягко улыбнулся уголками губ, грациозно поднимаясь с дивана, подходя к поэту сзади, аккуратно проводя подушечками пальцев по вероятно ноющим рубцам на покрасневшей коже. Стягивая с глаз поэта черный, влажный от слёз шёлк—Встаньте, Александр Сергеевич. У вас, должно быть, уже болят ноги....и не только они. Пушкин поднялся не сразу. Ватные ноги еле-еле держали своего хозяина, все тело ломило Александр Сергеевич едва ли не рухнул на пол, но был вовремя пойман самодержавцем— Что вы хотите сделать со мной, Николай Павлович, ваше величество? — Пушкин хрипло шепчет. Глаза, подобные ясному небу, сейчас были близки к двум айсбергам — Романов мягко улыбнулся уголками губ, нежно поддерживая младшего за спину, стараясь лишний раз не задевать "творение" своего благоверного—Ничего, что причит вам боль. С этим уже справился mon homme préféré. Романов ведёт Пушкина к роскошной кровати, укладывая на шёлковые простыни. И без того возбуждённый император еще больше заводится от вида разгорячённого тела под собой. Обычно в такой позе был сам Николай, а сверху всегда был Бенкендорф. Николай Павлович сладко усмехнулся, представляя себе, как бы выглядел Александр Христофорович в такой ситуации. Из пучины размышлений его вытаскивает напряжённый выдох поэта — Тише-тише...я просто очарован вашей красотой, Александр Сергеевич... Романов ведёт ладонями по грудной клетке, наслаждаясь каждым дюймом прекрасного тела. Николай Павлович прильнул к губам поэта, смакуя каждое движение. Мягкие губы самодержавца сминали шершавые губы Пушкина, их языки встретились в бушующем страстью танце. Пушкин не понимал, что с ним происходит. Мозг кричал остановиться, попытаться хоть как-то прекратить этот позор. А тело желало большего, каждая частичка его души так и шепчет о продолжении этого греховного удовольствия. Все, что его волновало, вся боль и страх отошли на второй план. Сейчас Александр Сергеевич желал лишь чувствовать тёплые руки Романова на своём теле и отнюдь не тёплый взгляд наблюдающего за всем происходящим Бенкендорфа. Александр Христофорович не мог не признать, что новая "активная" сторона Романова чрезмерно заводила его. Да вот только с кем он это вытворял, в миг отрезвляло. Бенкендорф, как и ранее, решил для себя, направился к кровати, матрас промялся под весом мужчины. Александр не спешил присоединяться, давая à votre bien-aimé право на контроль ситуации. Он лишь запустил ладонь в непослушные волосы поэта, перебирая пальцами кудри. Бенкендорф усмехнулся, в моменте ему в голову пришла мысль, что волосы Пушкина это его душа. Такие же свободные и необузданные, Романов довольно улыбнулся, перекидываясь взглядом с Бенкендорфом. Николай Павлович спускается поцелуями вниз, горячее дыхание опалило шею Пушкина. Самодержавец целовал, вылизывал, всасывал нежную кожу, оставляя следы собственной страсти и желания. Император не пропускал и миллиметра кожи, уже у пупка Романов остановился устремляя взгляд на Пушкина. — Александр Сергеевич, у вас всё хорошо? Пушкин совсем пропал. Тело, что до этого горело от боли, сейчас охотно отзывалось на ласку. Живот свело в мучительной истоме, каждое прикосновение императора оставалось горячим клеймом на теле. Ладонь Бенкендорфа, что мягко массировала кожу головы, лишь усиливала сладострастные ощущения, — У меня всё прекрасно, ваше величество...умоляю не останавливайтесь... — И не подумаю, Александр Сергеевич, уж слишком вы мне нравитесь.. И да, называйте меня по имени—Романов, лучезарно улыбнулся уголками губ, оставляя лёгкий поцелуй на кончике носа, смахивая прилипшие кудри с блаженного лица Пушкина. Николай Павлович берёт детородный орган аккуратными пальчиками. Справишь с легким волнением, Романов придвинулся ближе на пробу, проводя языком вокруг головки. Лишь об этого Пушкин едва не задохнулся, по комнате прошёлся неприлично громкий стон. Романов довольно улыбнулся, пропуская естество глубже в рот. Движения самодержавца стали быстрее и ритмичнее. Он брал до основания, лаская уздечку языком. Пушкин извивался под ласками императора, руки сжимали простыни. Александр Сергеевич таял подобно шоколаду на палящем солнце, тело подрагивало. Тёплый и влажный рот императора на мужском достоинстве и шершавые руки Бенкендорфа, что скользили по телу, сводили поэта с ума. Бенкендорф уже сам едва дышит. Хотя ранее его безумно раздражало, что Николай возжелал кого-то, кроме него, но сейчас Александр Христофорович и сам желал присоединиться.Хотел также касаться поэта, вслушиваться в желанные стоны. Если глава жандармов что-то для себя решил, то он это делает. Александр хватает Пушкина за подбородок, заставляя повернуть голову к нему. Бенкендорф примкнул губами к губам поэта, неожиданно для самого себя, нежно сминая. Александр Христофорович перемещается на кровати, нависая над Пушкиным. Одна рука главы жандармов сильнее сжала непослушные кудри Пушкина на затылке, вторая нежно переместилась на широкую грудь, ощущая, как быстро билось сердце, губы нежно покрывали его шею мягкими поцелуями, оставляя на ней темные засосы и покусывая кожу. Романов усмехнулся, когда до этого злой и напряжённый Бенкендорф присоединился и теперь с несвойственной для кого-то, кроме самого Романова, нежностью ласкал Пушкина. К своим движениям Николай Павлович добавляет руку, усиливая стимуляцию до невозможности. Вдруг он чувствует, как солоноватая жидкость попадает ему на язык. Он сглатывает, выпуская естество из-за рта, слизывая остатки с ствола. Самодержавец протер губы тыльной стороной ладони, улыбаясь, подобно наевшимуся сметаны коту — Александр Сергеевич, как вы? Пушкин сладко простонал, выгнувшись в спине. Александр Сергеевич чувствовал себя на седьмом небе от удовольствия. Перед глазами поплывший образ Романова и Бенкендорфа, что самодовольно улыбались — Боги....великолепно просто великолепно... — запыхавшийся шепот срывается с губ. Бенкендорф ехидно улыбнулся, оставляя лёгкий поцелуй на кончике носа. Смахивая прилипшие кудри — Мы, конечно, не Боги, но спасибо, Александр. И я хотел сказать...— Александр, Христофорович замялся он не часто. Да что там, не часто, почти никогда не говорил такого —... простите меня за излишнюю грубость в вашу сторону. Я..был озлоблен на вас за ваши слова о Коле... Пушкин изумлённо взглянул на главу жандармов, тихо посмеялся — Я, признаться честно, не ожидал, что у вас с Николаем Павловичем такие взаимоотношения. Но...как поэт, я вас понимаю, Александр Христофорович, быть готовым убить за свою любовь, это нормально... Хотя, признаться, ваша нежная и чувственная сторона мне очень-очень нравится. Романов мягко улыбнулся уголками губ, поглядывая то на Бенкендорфа, то на Пушкина — Да, teuer, мне тоже очень нравится твоя истинная сторона. Бенкендорф несвойственно смутился, щёки предательски покраснели, — Ой, да ну вас обоих, — Александр Христофорович в миг посерьёзнел, — Теперь у меня очень важный вопрос. Что Пушкин, что Романов перевели взгляд на старшего, одновременно произнеся — Какой? — Бенкендорфа не могло не умелить синхронность и недоуменные лица младших, — Мы продолжать будем? Если вы, Александр, уже удовлетворены, — Он сделал паузу, взглядом указывая на явно выпирающее из под ткани брюк возбуждение, — то я на взводе. — Пушкин посмеялся, ехидно улыбаясь, — Это вы меня так приглашаете стать третьим в ваших отношениях? Романов поднапрягся, хотел ли он отношения на троих? Бенкендорф ему, безусловно нравится, а Пушкин? Николай Павлович оценил все за и против, в целом можно было бы попробовать — Да, родной, что это значит? — Бенкендорф хмыкнул, — Не знаю, что ты думаешь об этом, geliebte? — Я не против попробовать, это кажется интересным. — Пушкин, что наблюдал за происходящим и сам на мгновение задумался. Отношения на троих? Да к тому же с кем, с императором и собственным цензором? Действительно интересно.. — Друзья, раз уж все за, то давайте ка не отвлекаться от более важного дела... Все трое посмеялись, да, это определённо будет интересно.