Цвет крови — серебряный

Ночь длится веками, даже если попытаться не спать вообще, но стоит поддаться коварной слабости человеческого тела, и снова перед глазами расстилается бескрайняя мёртвая равнина, тусклая, пыльная, придавленная мёртвым белесым небом. Из этой ловушки трудно выбраться, это прежняя жизнь, которую и жизнью-то назвать сложно. А кто сказал, что демоном быть легко и весело? Это в западных учениях развесёлый Асмодей вовсю лупит зачарованной плетью трясущихся от ужаса грешников, которые знают — этот наградит похотью, которая никогда не получит удовлетворения. В восточных же учениях прельстивая лисица кумихо может повеселиться за счёт смертных. Ему нравилось думать о кумихо — представлялся элегантный лис с ехидной мордой. На деле всё гораздо трагичнее. Демонам скучно, и грешник попадающий наконец-то на равнины безвременья, становится желанной добычей для любого истосковавшегося вечного. Он нашёл способ сбежать. Старый как мир способ, его и раньше использовали демоны — нужно дождаться отчаянной мольбы и ответить на неё. Он дождался, первый перехватил, и чуть не попал в грандиозную передрягу, потому что умирающий ребёнок, над которым рыдала обезумевшая мать, чуть не умер на самом деле. Вот это было бы совсем не круто, умирать едва ощутив пьянящее биение пульса в венах. Но мальчишка не умер, потому что демон услышал мольбу его матери и ответил единственным способом, который был ему доступен — пришёл и вселился. И так обрадовался успешно завоёванному телу, что забыл выдворить прежнего хозяина из тела. Забыл! Не заметил. Мальчишка так намучился, что никак не давал о себе знать, и он решил, что тело полностью его — а вот фигушки. Мальчик всё ещё был тут. А потом он привык. Привык к тому, что человек ещё тут. Привык на свою дурную голову, и спохватился слишком поздно, но это оказалось даже круче, потому что мальчишка взрослел. Ни один демон в мире не мог похвалиться тем, что наблюдает изнутри взросление человеческой души, а он мог. Ну, правда, хвалиться было некому. Другое дело, что демону подчас бывало голодно именно из-за мальчишки, не разгуляешься. Парнишке тоже бывало тяжеловато из-за демона — тыкал под ребро, провоцируя на дерзкие решения, но все они удавались. Удавались как-то слишком по-человечески, со сложностями, с превозмоганием. Вот и на сцену он в итоге вышел именно из-за демонской вредности, и немедленно понял, что вот теперь он не будет голодать. Вообще никогда. Люди пьянели от его выходок, щедро отдавая энергию, на сцене он жил, буквально жил свою лучшую жизнь. От чувственного движения бёдрами зал взрывался таким потоком энергии, что он сам пьянел. Но. Всегда есть заколдованное «но». Это «но» — Ким Хонджун. — Да успокойся! — с какой-то раздражающе спокойной улыбкой говорил он, и у Сонхва немедленно появлялось ощущение, что у него из тарелки только что выхватили самый вкусный кусок. Выхватили и нагло сунули вот в этот рот. Вот этими пальцами. — Я и не волнуюсь, — со смешком парировал он. Идеальные отношения, как положено в группе. Идеальное взаимодействие, как назначено продюсерами. Идеальные выступления, идеальное всё — но рано или поздно наступала ночь, и перед закрытыми глазами расстилалась мёртвая равнина, не выпуская из пыльных объятий годами, веками, тысячелетиями, пока спасительный утренний будильник не вытаскивал его из этого ада. — Ты мне не нравишься, — Хонджун оглядел его с головы до пят, ещё и повернул за плечи, как будто выбирал с какого бока откусить кусок поаппетитнее. — Ну спасибо, — Сонхва с недосыпа забыл про улыбки, только верхняя губа дрогнула, приоткрывая зубы. Хонджун даже замер, явно пытаясь сообразить, что происходит и почему такая реакция. Сонхва обычно так не скалился. — Хва? Он умело маскировал тревогу улыбкой, но правда тревожился. Особенно когда Сонхва дёрнул плечом, мол, отпусти. — У тебя белки глаз красноватые, ты что, не спал? Вот только сейчас до Сонхва дошло, что Хонджун имел в виду вовсе не личную неприязнь — а ведь успел и неприятно удивиться, и разочароваться, и даже слегка обозлиться. — Спал, — вот теперь Сонхва улыбнулся, пытаясь сгладить впечатление. — Просто снилась всякая гадость. В самом деле, не рассказывать же ему о равнине? Не поймёт. И это несмотря на то, что о любом из парней он мог честно сказать, что они умные, и понимают всё, вообще всё. Кроме невозможного и невероятного. Бокал, который ему нужно было раздавить рукой на сцене, конечно же, был необычным. Специальное стекло особой закалки, чтобы не порезать руку. Плюс перчатка. Порезаться невозможно — но он всегда умел сделать невозможное реальным. Зал сошёл с ума, никто ничего не заметил, и не мог заметить, концерт нёсся дальше, как снежная лавина, захватывающая сердца и души, и добраться до своей руки он смог сильно потом. Перчатку снимал в туалете, убедившись, что никто не видит. То ли правда недосып сказывался — Хонджун появился за спиной в тот самый момент, когда он всё же стянул с руки перчатку и вытягивал из ранки крошащееся поддельное стекло, уляпав кровью всю раковину. — Ты порезался. — Снова этот обвиняющий голос, — процедил Сонхва сквозь зубы и замер, глядя в отражение Хонджуна за своей спиной. В голове пронеслось слишком много всего, несвязного, недоброго, он просто резко и на полную открыл воду, смывая с белого фаянса серебристые брызги. — Этим невозможно порезаться, — Сонхва щурил глаза, демонстрируя руку, поблескивающую серебряными потёками. — Ты порезался, — повторил Хонджун и перехватил его за руку, поднёс к губам, тронул уже затягивающийся порез кончиком языка. — Эй, — Сонхва отдёрнул руку. — Блёсток нажрёшься, потом живот будет болеть. Вот только не хватало сейчас увязнуть в объяснениях. Он давно уже прекратил тратить силы на имитацию красного в венах — это приходилось делать, пока рос. Люди вечно всё усложняют, то анализы, то колено разобьёшь. И вот, пожалуйста. Проще отшутиться — не было никакой крови. Красного нет? Нет. Ну и всё. — Ты порезался, — в третий раз повторил Хонджун, только теперь шёпотом, и у Сонхва вдоль позвоночника дёрнуло опасной дрожью. В этом шёпоте скользили змеиные нотки, сплетался шорох песчинок вечности с длинным томительным вздохом мёртвого неба, тягостное и душераздирающе громкое молчание безжизненного камня. Каждый звук сочился густой тягучей отравой потусторонности. Вот сейчас Сонхва точно не повернулся бы, хватало отражения. Хонджун опустил голову, смотрел исподлобья, пауза тянулась почти как проклятый сон, пока он, наконец, не отмер. Короткий неестественный наклон головы набок, как в дурацком хорроре. После такого у человека обычно прорезаются клыки. Или хотя бы крылья кожистыми перепонками распахиваются за спиной. У Хонджуна ничего не выросло. Разве что наглость внезапно расцвела, да так пышно, что Сонхва едва удержал руку, чтобы не вписать ему локтем под рёбра. Потому что этот ненормальный обнял со спины, губы прикоснулись к шее. Горячие. — Решил поиграть в вампира? Джун, и место идиотское, и время. И я не в настроении! И из-за того, что руки без споров разжались, отпуская его, Сонхва до самой ночи сражался с глубоким разочарованием. Но устраивать романтические обжимания в сортире — тут уже явный перебор. Во-первых, кто угодно может войти! Во-вторых, это просто негигиенично. В-третьих, это неэстетично. В-четвёртых… какого хрена он так покорно убрал руки и сделал шаг назад? Что у него с голосом? И с башкой. Заладил — порезался, порезался. Ну, порезался, так что ж теперь?! — Любой нормальный человек удивился бы, — бубнил Сонхва себе под нос. — Ну, это нормальный. Долбанутый. В конечном итоге, он просто пошёл к Хонджуну, вежливо постучался, дождался, пока тот откроет, и навесил на лицо самую любезную из арсенала своих улыбок. — Ты один? Хонджун молча смотрел на него. Еле заметно кивнул. Улыбнулся. Сонхва обозлился. Вот ведь, а называют капитаном, хотя пришло время выдать ему титул идола твердокаменного! То рот ему не закрыть, то слова не вытянуть! — Я войду? Хонджун сдвинулся в сторону, давая дорогу. Сонхва воинственно шагнул вперёд. Ничего, сейчас они объяснятся, он экспромтом сообразит любое идиотское объяснение, и дальше всё будет как обычно! Сообразить объяснения он не успел. Потому что Хонджун закрыл дверь, немедленно сцапал его за талию и прижал спиной к этой закрытой двери. Они целовались ожесточённо, жадно, бешено, и Сонхва даже мстительно укусил его, чтобы не слишком зазнавался. Укусил, и лишь после этого сообразил, что цапнул сильно, от души, и во рту солоноватый привкус. Он отстранился, уже собираясь извиниться, и замер. Хонджун как раз слизывал со своей губы серебряный след, но из ранки снова сочилось. Серебро. Сонхва только рот открыл, чтобы спросить, и опять не успел. В этот вечер он ничего не успевал — ни раздеваться, ни раздевать. Успевал только дышать. Успевал стонать. Успевал хвататься за широкие плечи сорванным горлом орать прямо в его широкую ладонь, зажимающую ему рот. И только когда оба отгорели и без сил распластались на простыне, он хрипло выдохнул: — И молчал, сука… — Мгм, — Хонджун фыркнул. — А ты, я смотрю, прямо сразу кидался объясняться. Сонхва сам фыркнул, только в два раза заносчивее и с дозой яда в этом коротком звуке. — Джин? — М? — Тебе снятся сны? — Сонхва не смотрел на него, просто ждал ответа. — Конечно, — Хонджун повернул его голову к себе, удерживая пальцами за подбородок. — Научился. Интересная человеческая черта, лучше, чем кино, и всегда рандомный сюжет. А что? — Да так, — Сонхва закрыл глаза. — Если усну у тебя, разбуди. Пойду спать к себе. Он устал. И правда, накануне сон вымотал из него все силы. Осталось только привычно смириться с тем, что вот она — равнина, всё как прежде, и это снова надолго, и утро будет тяжёлым. — Это у тебя каждую ночь так? — раздался за спиной знакомый голос, и Сонхва во сне успел изумиться. — Ну, тогда неудивительно, что ты по утрам какой-то условно живой. Вокруг талии обвились сильные руки, сжали. Он не хотел отвечать, но всё-таки тут он буквально у себя дома. — Каждую ночь. Каждую вечность. Я устал… — Мда. Тогда обернись. А смысл? Сонхва только пожал плечами и повернулся в этом кольце рук. Хонджун отпустил и указал на дверь. Белая дверь, стоящая посреди равнины. Совсем рядом. — Открывай, не бойся. Ну конечно, так сразу и открывай. Сонхва привычно постучался, костяшками пальцев. Услышал оттуда удивлённое «Да-да?» и открыл. Открыл и долго смотрел со стороны — Пак Сонхва, вот он. В комнате с большим окном. За окном океан, в океане почему-то пиратский корабль, в небе летит мультяшный дракон, идиотский совершенно, и сразу понятно, что это сон. Потому что на берегу толпятся зрители, скандируют его имя, кричат, тянут руки. — Тебе снится вот это?! — удивлённо спросил демон Сонхва у этого выросшего мальчишки. — Ну да, — ответит тот с не меньшим изумлением. — А что? Разве не нам обоим то же самое снится? Хонджун наблюдал за этим, прикоснулся губами к щеке Сонхва и шепнул: — Спи… — Погоди! — спохватился Сонхва. — А остальные?! — И остальные, — Хонджун улыбнулся и приложил указательный палец к губам. — Только это секрет… Спи. Он вышел за дверь — пыльной равнины не было, там бушевала гроза, шумел лес, молнии чертили в небе запутанный маршрут новой жизни, в которой уже никто не будет мучить длинным безвременьем.