В чём смысл?

Сугуру медленно открывает глаза. Ресницы дрожат. В полумраке комнаты, где шторы задёрнуты, практически нет лунного света. Сугуру знает по опыту — на улице нет ни облачка, которое заслонило бы яркие звёзды. Знает об этом, не глядя, потому что окно открыто и оттуда идёт тот самый чистый воздух, чувствуется лёгкая, но тягучая атмосфера, которая обещает безоблачность. Сугуру медленно открывает глаза. Его чёрные ресницы дрожат. Взгляд направлен в потолок комнаты. Он морщится, чувствуя тяжесть своего тела, морщится, чувствуя впервые за долгое время голод и какую-то смутную боль. Морщится-морщится-морщится. Сугуру медленно открывает глаза. Сугуру далеко не сразу вспоминает, что, вообще-то, открывать глаза совершенно точно не должен. Атмосфера комнаты меняется мгновенно. Спокойным, единым и плавным движением Сугуру перетекает в сидячее положение, чтобы оглядеться по сторонам. Он натягивает на лицо благодушную и такую привычную, лживую до невозможности улыбочку, готовясь на тот случай, если во время его очередного возвращения из мёртвого состояния здесь кто-то есть. Комната кажется ему знакомой, но эта мысль теряется в то же мгновение из-за усталости. Ему тяжело, и есть странное премерзкое чувство, от которого хочется немедленно избавиться, вот только вместо этого приходится сделать глубокий вдох — и — выдох. Не время. Чёртов Годжо Сатору. Будь он проклят. Гето откидывает одеяло и встаёт с постели. Воздух становится тяжелым и тягучим, давая знать о его пробуждении всем в округе, чтобы раз и навсегда закончить с самим собой. Годжо Сатору нужно было сделать две вещи: убить его и достойно похоронить. Этот идиот не сделал ни первого, ни второго. Гето Сугуру умер от кровопотери из-за потери конечности в каком-то сраном переулке, на территории техникума. Жалкое и чертовски ничтожное, грязное место, он буквально предпочёл бы любое другое, но в тот момент выбирать не приходилось. Да он и не думал о подобном тогда, будучи занят другим, более важным делом. Собственной смертью, к примеру. Гето Сугуру умер. А Сатору нужно было достойно его похоронить, но вместо этого он почему-то решил вернуть ему руку обратно и попытаться дать вторую жизнь. Сугуру помнил тот миг, когда почему-то открыл глаза в морге (когда рядом оказались синие-синие глаза, а потом — всё и ничего одновременно, пустота, которая переполнена стольким, что это не поддаётся осознанию), и он более чем уверен, что уже в тот момент у Годжо что-то пошло не так. Сугуру уверен, что на несколько минут он стал самым настоящим, чертовски обычным проклятием особого класса. Что в тот момент, когда он открыл глаза в морге, а рядом был только Сатору, Гето точно стал возрождаться проклятием, потому что, в отличие от многих других магов, Гето не является магом в каком-либо поколении. Сугуру был рождён в семье чёртовых не-магов, обезьян, а потому после его смерти, если не делать никаких успокоительных ритуалов, он должен был вернуться проклятием и, учитывая уровень его силы, далеко не слабым. Что бы тогда ни случилось, Сугуру ничего не помнит. Только синий-синий цвет, простирающийся так далеко, настолько сильно за пределы его понимания и осознания, что он не может это осознать. Это определённо было «увеличение территории» самого Сатору. Сугуру помнит — потом наступила темнота. Сугуру чертовски помнит, что после своей смерти ему снова пришлось открыть глаза. Сугуру помнит — было светло и темно одновременно, ему было позволено взглянуть и осознать ситуацию лишь на миг. Голос Сатору звучал так близко и так далеко, он звал его и звал, а Сугуру ничего не оставалось, кроме как откликнуться на него и вынырнуть из той глубины, где он совершенно внезапно себя осознал. Вот только осознавать себя получилось секунды три, не более. Сугуру помнит — потом он открывал глаза снова и снова, снова и снова, снова и снова, снова и снова, и снова, и снова, и снова, пока в какой-то момент его последним воспоминанием не оказался Оккоцу Юта с мечом в руках и Оримото Рикой за спиной. Гето знает: его тело захватила какая-то другая дрянь, а Оккоцу (почему это снова Оккоцу? Почему не Годжо?) его убил, обезглавив раз и навсегда. Так какого же чёрта он снова жив, а? Сугуру встаёт на ноги. Он вдыхает ночной воздух, мимолётно интересуясь, кто же это открыл ему окно и где же он находится — это явно не морг, определённо — когда наконец-то открывается дверь и на пороге оказываются люди. Взгляд Гето мгновенно останавливается на Сатору. Сугуру сильнее тянет губы, встречаясь взглядом с небесной, благословлённой синевой, и говорит честно, неожиданно искренне, от всей души: — Да будь ты проклят, Годжо Сатору. Годжо буквально-таки отшатывается назад, словно совершенно этого не ожидал. Сугуру тянет губы сильнее, издавая смешок. Он откидывает волосы за плечо, легко возвращая к телу чувствительность. Ноги. Две. В хорошем состоянии. Руки. Две. В хорошем состоянии. Голова. Одна. На месте. Всё слабое, хилое, больное, но всё на месте, хорошо двигается и работает. В подобном состоянии трудно вести дела, но не невозможно. — Да будь ты проклят, — повторяет Сугуру, закидывая голову назад и разминая плечи. — Почему ты не убил меня? Это что, было так сложно? Всё, что тебе нужно было сделать, это избавиться от моего тела, и даже этого ты сделать не в состоянии? — Сугуру! Голос Сёко. Сугуру кривится, но потом возвращает на лицо улыбку. Он прикрывает глаза, вытягивает руки вперёд. Напрягает ноги, заставляя мышцы проснуться и принять ту силу, что в них сокрыта. — Что с тобой? — спрашивает Сёко. Её голос переполнен волнением, когда она поворачивается к Сильнейшему магу своего времени. — Сатору? Сугуру медленно становится в атакующую стойку. Он открывает ясные глаза, сразу встречаясь с глазами Сатору, а потом растягивает губы до боли, так сильно, что становятся видны все зубы: — Почему ты, блять, просто не похоронил меня по-нормальному? Зачем было всё так усложнять? Годжо молчит. Гето ждёт. Сёко вмешивается, не давая кому-либо из них даже секунды на раздумье: — Сугуру, прекрати давить проклятой энергией! Ты всех разбудишь! Сугуру не отводит взгляда в сторону, только лишь приподнимает бровь, мол, серьёзно? Гораздо больше его интересует взгляд Сатору. Растерянный, ошарашенный, он отражает все эмоции удивления и искреннего, такого чистого непонимания, словно это Сугуру здесь неправ, но — посмотрите только, ведь именно он жив! Именно Гето Сугуру сейчас стоит здесь и снова жив! Он открыл глаза в морге. Он открыл глаза на станции метро. Он открывал глаза в пустых зданиях, заброшенных районах, рядом с трупами и проклятиями, в лесу и, наконец, перед ещё одной смертью он снова открыл глаза. И теперь, сейчас, Сугуру снова открыл глаза и снова жив. Почему, Сатору? «Почему я жив?» — Что у вас тут происходит?! — раздаётся крик из коридора, прерывая затянувшееся молчание. Сугуру узнаёт голос Яги. Сатору и Сёко сразу же переводят взгляд на директора, но Сугуру на это всё равно. Он продолжает стоять в защитной стойке, всё ещё смотря на проход, где теперь появляется третье лицо. — Угомонись! — отдаёт команду Яга. Сугуру плавно поднимает вторую бровь. — С дороги, — отвечает он. Яга хмурит брови, но не отходит. У этого человека всегда было странное отношение ко всему, и он лез туда, куда лезть не следовало бы именно тогда, когда это делать не надо, и никогда не мог помочь там, где его помощь действительно была бы кстати. — Что ты делаешь? — спрашивает тот, скрещивая руки. Гето чуть наклоняет голову в сторону. Без резинки волосы неприятно падают набок, чёлка перекрывает лицо наискось. — Просто хочу поговорить с Сатору. Мне нужно узнать у него пару вещей, прежде чем убить. Люди за дверью отшатываются. Сугуру окончательно надоедает ситуация, он делает рывок вперёд, хватая Годжо за шею — вот придурок, решил не использовать Безграничность, чтобы защититься барьером? Ну, его проблемы — и пробивая им стену. Они оказываются на улице. Свет луны хорошо освещает пространство, когда Сугуру откидывает от себя Годжо, морщась от того, насколько сейчас слабое его тело. Интересно, как долго он был мёртв? Интересно, а сколько времени ему удалось побыть зарождающимся проклятием особого класса? Интересно, а сколько времени в его трупе разгуливал кто-то другой? Интересно, а сколько времени ему понадобилось, чтобы сейчас снова открыть глаза? Годжо врезается в дерево, издавая хрипящий звук. Гето не обращает на это внимания, однако делает наклон в сторону, когда сзади на него нападает Сёко со скальпелем, собираясь вонзить его в спину с правой стороны. Он хватает её за руку, выгибает до хруста, беспощадно, чтобы было так больно, чтобы та восстанавливала нервы минимум несколько суток. Нечего было лезть в их с Сатору дело. Нечего было возвращать ему правую руку. Нечего было возвращать его к жизни. Сёко улетает за пределы видимости. Окрестности оглушает её криком боли, но Сугуру не обращает на это и капли внимания, подпрыгивая и тем самым избегая подножки от бывшего учителя. Он разворачивается прямо в воздухе, вытягивая руку вперёд и сосредотачивая на нём одно из доступных ему сейчас проклятий с силой, способной на нападение с дальних дистанций. Это диск проклятой силы, от которого нужно постараться, чтобы увернуться. Один диск будет преследовать до тех пор, пока не попадёт в цель — Сугуру выпускает с десяток, заставляя директора уходить в стороны в попытках избавиться от преследующих снарядов, которые режут деревья так же легко, как горячий нож — масло. Запасы проклятий внутри него так чертовски малы. Их было больше буквально в любой другой момент его жизни, лет с пяти примерно, когда он только-только решил поэкспериментировать и попробовать проглотить одно из них, просто потому что какое-то внутреннее чутье приказало ему сделать это. Сражаться с таким запасом проклятий против трёх магов, один из которых маг особого класса, как-то жалко. В любом случае, где же этот- Мысль обрывается. Сугуру приходится резко уйти в воздух, отталкиваясь от земли вверх на десять метров, когда под ним пролетает всего лишь один жалкий шар синего. — Что это? — с видимым спокойствием спрашивает он. — Издеваешься, Сатору? Или ты думаешь, что в подобном состоянии я не смогу увернуться от твоих техник? Годжо оказывается рядом с тем самым деревом, в которое его кинул Сугуру. Его положение для атаки чертовски неуверенное, что вызывает гораздо большее раздражение, чем любое другое действие сегодня ночью. Сугуру снова разминает плечи. Почему-то именно они болят больше всего, и вроде бы это логично, ведь в первом случае смерти ему отрубили руку, а во втором и третьем — голову, но всё равно что-то ощущается странным и не таким. — У нас не так много времени, — говорит он, пытаясь не дать пробраться в голос раздражению. — До того, как прибудет Оккоцу. Я хочу покончить с этим раньше, чем сюда сбегутся все твои ученики, чтобы сделать то, что должен был сделать ты. Сугуру убирает прядь волос назад, встречаясь взглядом с неприкрытыми глазами Сатору. — Что ты сделал с Сёко? — зло спрашивает тот. Гето моргает. — Что? — уточняет он на всякий случай. — Я спросил, — выпрямляясь, повторяет Сатору. — Что ты сделал с Сёко? Сугуру… на секунду оказывается растерян, но потом просто пожимает плечами. Возможно, его тело всё-таки сильное, успев восстановиться пусть и не полностью, но на достаточном уровне, чтобы нанести сильный урон, или, возможно, Сатору тоже нелегко пришлось с тем, что бы он ни делал тогда, когда сам Сугуру должен был вновь принять собственную смерть от рук Оккоцу и Королевы Проклятий, так что Годжо ещё не до конца восстановился или восстанавливается медленнее, чем Сугуру. — Всего лишь сломал руку, — отмахивается он, пожав плечом. — Гораздо важнее сейчас закончить наш разговор. — Кто ты? Сугуру честно оскорблён. — Ты уже не можешь понять, кто перед тобой? — в голос прорывается злость, но он мигом возвращает контроль. Сугуру видит, как Сёко подкрадывается с одной стороны, а директор с другой, тем самым окружая его в кольцо. Гето, однако, подобное совершенно не волнует. — А ведь на станции ты сразу всё понял, — он недоверчиво качает головой, делая вид, словно поверить не может в подобный исход. Он действительно не может. — На станции? — переспрашивает Годжо, но потом трясёт головой. — Я задал тебе вопрос, отвечай на него! Сугуру прищуривает глаза. Он смотрит в синеву, но не видит там ничего, что он мог бы понять и принять к сведению, чтобы предпринять дальнейшие шаги, поэтому вместо этого делает незаметный успокаивающий вдох. Улыбается, отвечая: — Я Гето Сугуру. Или, думаешь, кто-то вновь завладел мной? Сатору теряется. Сугуру кажется это трогательным буквально на миг — настолько тот доверяет своему сильнейшему ученику, раз послал его разобраться с ходячим телом Сугуру, не так ли? — но потом возникает ощущение, словно на него вылили ушат помоев или что похуже, потому что Сатору спрашивает всерьёз, а Сугуру не настроен ни на какие подобные игры. — У нас мало времени, — напоминает он, показательно отряхивая от невидимой пыли свою чёрную одежду. Кто его переодевал? Какая безвкусица! — Не пора ли тебе ответить на мои вопросы? — Какие вопросы? — спрашивает Годжо. Сугуру видит, как чужие руки, вытянутые вперёд, то сжимаются, то разжимаются. Это так чертовски неуверенно, так жалко, что смотреть больно. И, что гораздо отвратительнее, так это осознание, что подобное направлено именно на него и именно им. — Сатору, — притворно ласково говорит Сугуру. — Я начинаю уставать от нашего разговора, повторяя одни и те же вопросы, которые, я уверен, ты прекрасно знаешь, что я задам в любом случае. Меня интересует не так уж много. — Кажется, ты говорил что-то за тело, — неуверенно предполагает Сатору. Сугуру хлопает в ладоши, плавно перетекая из одного положения в другое. Он чувствует надвигающуюся угрозу со стороны своего бывшего директора. Это едва уловимо, но вполне доступно после приобретённого опыта. — У тебя было две задачи, Сатору, — продолжает Сугуру, как ни в чём не бывало. — Убить Гето Сугуру и избавиться от его тела. Итак, я спрашиваю тебя: какого хрена я открываю глаза уже в третий раз? Над полем воцаряется тишина. Сугуру ждёт — шага, ответа, неловкого жеста, но когда его не наступает, собирает руки у груди, чтобы опереть подбородок на одну из них, продолжая не сводить глаз с Сатору. Оккоцу по какой-то причине опаздывает. Он на миссии? Тогда где остальные трое перв- второкурсников? Да, они учатся уже второй год. Второкурсники, значит. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — тихо отвечает Сатору. Сугуру не шевелит и мускулом. Тишина продолжает давить, когда со своего места тихо двигается Сёко, шевеля сломанным и вывихнутым одновременно плечевым суставом, где, Сугуру уверен, болезненно и весьма неприятно защемило нервы. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, Сугуру! — громче начинает Сатору, медленно переходя на крик. — Убить тебя?! Почему я должен был убить тебя?! Сугуру сужает глаза. Ему не нравится, куда ведёт этот разговор, потому что это снова открывает те самые разногласия, которые и привели их к этому моменту — то есть к тому, чем стал заниматься он, и тому, кем в конечном итоге решил стать Сатору. Они говорили об этом лишь один раз, но Сугуру всегда считал, что их слова достигли друг друга. Что Сатору понял, почему именно Сугуру сделал то, что сделал, и собирается делать то, что собрался делать. Понял точно так же, как его понял сам Сугуру. А теперь складывается такое впечатление, словно только Гето тогда приложил усилия, чтобы кого-то понять. Что только он один не только слушал, но и слышал, думал над чужими словами многими ночами. С его рта вылетает смешок. Один. Второй. Сугуру не сразу замечает, когда переходит на смех: он громкий, оглушающий для всей округи, разносится едва ли не эхом и обрывается столь резко, что некоторые дёргаются. — Никогда не думал, что мы снова вернёмся к этому, — говорит Сугуру, чувствуя себя чертовски жалким. Никто и никогда его не понимал. Гето Сугуру, маг особого ранга. Его окрестили как внезапно сошедшего с ума, раз он решил убить всех этих обезьян, пойдя против всех магов. Умирая, Сугуру думал, что хотя бы Сатору — хоть кто-то — понимает, почему он это делает и что он вообще делает, но, видимо, это была слишком большая и наглая просьба, иметь чьё-то понимание его поступков. — Десять лет, — говорит он больше с самим собой, чем с кем-то ещё. — Десять лет прошло с тех самых пор, как я решил вступить на этот путь, и ты спрашиваешь меня о нём только сейчас? Воцаряется тишина. Сугуру нарушает её, не проходит и пары секунд: — Да пошёл ты. Сугуру вытягивает руку вперёд, быстрое и молниеносное движение. Пальцы напряжены, указывают прямо на Сатору, готовые выпустить заряженный диск проклятой энергии, когда внезапно его подводит собственный желудок: внутри ревёт одно из проклятий, заставляя пошатнуться, сделать шаг назад. Их не более тридцати, этих самых проклятий. Все не такие уж и большие, Сугуру больше сам напитывает их силой, пользуясь проклятыми техниками, чем использует сейчас их проклятые техники, однако быстро становится ясно, что одно из проклятий — особое, и происходящему оно отнюдь не радо. Он не помнил, чтобы недавно поглощал одно из них. Сугуру перекрывает рот другой рукой, заставляет себя сглотнуть, чтобы поглотить его обратно и не дать вырваться из тела. До смерти проклятия всегда его слушались, однако иногда бывали случаи неповиновения, — чаще всего чем выше класс, тем оно сильнее, — но случай сейчас выходит за все рамки дозволенного. Проклятие как будто вообще отказалось подчиняться ему. Гето с силой сглатывает, придавливает его проклятой энергией где-то в собственном желудке, но урон уже нанесён — от проклятия особого ранга повеяло в округе такой опасностью, словно он окончательно потерял над своей техникой и своими проклятиями контроль. Как же это унизительно. Он делает вдох и выдох, прежде чем встретиться взглядом с Сатору. Тот смотрит обеспокоенно, с широко раскрытыми глазами. Как же мерзко. Сугуру слышит тихие и быстрые шаги двух человек, оборачивается назад, готовый столкнуться с обезьяной и представителем клана Инумаки — шаги Панды, этого животного, немного другие, а если бы в техникуме был Оккоцу, то тот бы прибыл намного, намного раньше — вот только там оказываются не ученики Годжо. Это Нанами и ещё кто-то. — Нанами? — удивляется Сугуру. — Что с тобой? Нанами Кенто так и замирает на месте. В его руках проклятое оружие, но не это главное. Главное то, как он выглядит — лет на шестнадцать, а не на свои тридцать с чем-то, как он выглядел в их последнюю, случайную встречу в городе. Сугуру и тогда едва смог его узнать издалека, больше почувствовав другого мага, чем самого Нанами, но сейчас он совершенно не видит сходства. Этот человек больше похож на сына Нанами, чем на самого Нанами, вот только быть этого не может, потому что ему на вид лет шестнадцать точно, а Нанами даже тридцати нет. Он пробегается глазами по Сатору — тот недоумённо смотрит на него. Сугуру смотрит на Ягу, ожидая объяснений, но тот тоже смотрит на него, не двигаясь. Сугуру переводит взгляд туда, где затаилась Сёко. Та вздрагивает, словно не ожидала, что он её заметит, но она тоже смотрит именно на него, а не на Нанами. Гето недоумённо поворачивается к Нанами, словно то, что он только что видел, ему всего лишь привиделось, но нет, этот человек всё ещё выглядит как Нанами в шестнадцать, кем бы он ни был. — Со мной? — спрашивает подросток недоумённо. — Ты… — Сугуру даже теряется от неожиданности. — Ты выглядишь лет на пятнадцать? Нанами молчит. Видно, что он действительно растерян. Сугуру бросает взгляд на другого мага, темноволосого и столь же молодого, однако хоть лицо и кажется ему весьма знакомым, он не может точно вспомнить, где он его видел и когда. — Это проклятие? — задумчиво спрашивает Сугуру, размышляя. — Интересный побочный эффект… Годжо, видя, что он не собирается нападать, медленно к нему подходит, чтобы тоже мельком посмотреть на Нанами. Гето практически не обращает на него внимания — не напал раньше, не нападёт и сейчас — вместо этого с интересом разглядывая Кенто. Остальные следуют его примеру, хотя сохраняют чуть больше свободного места, готовые уйти из-под атаки. — Сугуру, — обращается к нему Яга. — Я бы хотел знать, почему ты устроил всё это. Сугуру теряется буквально на секунду. И, скорее, не от самого полуприказа, а от того, что о подобном Яга вообще спрашивает. — Разве не ясно? Сатору не разобрался с моим телом, так что это его вина, что я жив. — Телом? Сначала ты говоришь, что я должен был тебя убить, потом говоришь, что должен был разобраться с твоим телом, но не разобрался, но, чёрт, я вообще ничего не понимаю, ты можешь нормально всё объяснить, а, поехавший? Эй, обрати внимание на меня, а не на него! Сугуру закатывает глаза, но почему-то это выходит не так зло, как он надеялся, что выйдет. — Подобное ребячество тебе не идёт, — спокойно говорит он, вновь улыбаясь уголками губ. Улыбаться в данное время уже вошло в привычку. Тем не менее, Сугуру оборачивается, приподымая бровь. — Твоё поведение тоже оставляет желать лучшего, — внезапно влезает Яга в разговор, после чего оглядывает их всех. — Идите обратно к себе, мы здесь со всем разберёмся. Сугуру поднимает бровь, когда помолодевший Нанами нерешительно их оглядывает, но потом берёт за плечо другого парня, что явно собирался что-то сказать, но не сказал, чтобы увести обратно, откуда бы они ни пришли. Знакомый-незнакомый парень на последнем повороте оборачивается, чтобы взмахнуть им всем рукой. Какой забавный, а. — Сугуру, — снова поворачивается к нему директор, и Гето не скрывает глубокого закатывания глаз, прежде чем уставиться на бывшего учителя. — Что именно произошло? Одно из проклятий вышло из-под контроля? Тебе приснился кошмар? Гето просто… смотрит. — Ха-ха, — вяло говорит он. — Очень смешно. Сугуру отворачивается, чтобы посмотреть на луну и звёзды, ожидая, что Сатору в этот момент выскажется и тем самым даст остальным понять, что они хотят остаться наедине, чтобы поговорить с друг другом, однако подобного не происходит ни несколько секунд спустя, ни через минуту. Ему приходится повернуться обратно, чтобы натолкнуться на взгляды остальных. Сёко всё ещё потирает руку в том месте, где он вывел из себя пучок нервов. Больше никто ничего не делает. Он приподнимает бровь, ожидая… чего-то, но когда никто ничего не делает, вздыхает, прикрывая глаза. — Хорошо, — говорит он, подводя итог. — Раз всем вам нечего сказать, то я, пожалуй, пойду. Гето разворачивается по направлению к выходу из техникума, мысленно пытаясь проанализировать, остались ли где-нибудь места, где он мог бы переждать ночь, чтобы снова свыкнуться с мыслью о своей невероятной живучести. Какие-нибудь храмы, дома, которые он купил, чтобы девочки могли спокойно переждать ночь в Токио и других городах, не волнуясь о внезапных собраниях разных акционеров и инвесторов, жалких обезьян, что нашли свою участь под пятой одного из его проклятий, набирающего силу в их страданиях. По всему выходит, что паразит, захвативший его тело, либо приватизировал половину, либо избавился практически от всего, оставив мелочь, которая неизвестно, действительна ли сейчас. Вполне возможно, что высвобождённые проклятия уничтожили если не всё, то очень и очень многое. Хотя, чего он вообще размышляет об этом? Проверить свои дома можно много после, а сейчас будет вполне достаточно убить одну богатую обезьяну и на время поселиться в чужом доме, чтобы узнать последние новости после произошедших событий. Сугуру взволнованно надеется, что с девочками всё в порядке. — Куда это ты направился? — спрашивает Яга. Боже, ну что за вопросы? — Глупо надеяться, что я скажу об этом, — закатывает он глаза. — Гето Сугуру, остановись немедленно, — раздаётся приказ. Сугуру услужливо останавливается — наконец-то они поговорят, решились, значит? — оборачивается, разводя руками, мол, я всегда готов, начинайте. — Вернись в свою комнату и подумай о своём поведении, а завтра мы обо всём поговорим ещё раз, — властно говорят ему. Гето, признаться честно, ошарашен. Его губы сами растягиваются посильнее, со рта слетает лёгкий смешок, который он спешит прикрыть ладонью. — Ты правда думаешь, что можешь мне приказывать? Кем ты себя возомнил? Моим спасителем? Вокруг повисает ошеломляющая тишина. — Сугуру, приди в себя! — кричит Сатору, взрываясь. — Объясни, что происходит! Почему я должен убить тебя?! Гето сдерживает порыв скривиться. Он вновь отворачивается, готовый уйти, когда на плечо кладут чужую ладонь, что останавливает его на месте. Сугуру кидает предупреждающий взгляд на Ягу. Тот это игнорирует, лишь стиснув сильнее. — Хорошо, — прерывает он Сатору, но после снова поворачивается к Сугуру. — Расскажи, что последнее ты помнишь и почему, как ты думаешь, Сатору должен был тебя убить. Это весьма странная просьба, но Сугуру в ней не отказывает. Ночь и без того слишком странная, а если что-то ещё добавить, то ничего, в сущности, не изменится. — После моей битвы с Оккоцу я встретил Сатору, — говорит он, так как это действительно его последнее воспоминание при жизни. — Он должен был меня убить, а потом избавиться от тела, но чёртов придурок не сделал этого! Я стал проклятием, которого пришлось изгнать. Потом в моё тело заполз паразит и стал управлять моим трупом, где я всё ещё чувствовал собственное существование! А теперь, после того как Оккоцу снова меня убил, я опять жив! Итак, я спрашиваю: почему ты не избавился от моего тела? Сколько ещё раз я буду открывать глаза, осознавая, что должен быть мёртв, но почему-то всё ещё жив? Я спрашиваю тебя, Сатору! Последнее слово выходит криком. Все трое смотрят на него в разной степени шока и удивления. Они растеряны, наполняются беспокойством. Открытое непонимание в их глазах настолько чистое, что Сугуру тут же себя одёргивает, напоминая взять себя в руки и не совершать каких-либо ошибок. — Ты говоришь какую-то чушь, — шёпотом говорит Сатору. — Я тебя вообще не понимаю, Сугуру! Ты помутился рассудком? — Я? — спрашивает он, чувствуя, как что-то с оглушающим треском порвалось. — Возможно, так и есть! Я сошёл с ума, потому что тебе не хватило решимости довести всё до конца! Возможно, ты и не проклял меня словами, но твоё бездействие в нужный момент сделало всё намного хуже! — Тишина! — прерывает его Яга. Сугуру молча сбрасывает чужую руку с плеча. — А теперь я скажу о том, что произошло, — продолжает директор как ни в чём не бывало. — Сугуру, после миссии на Хоккайдо ты сразу же отправился спать, а посреди ночи твоя проклятая энергия вышла из-под контроля. Когда я пришёл, ты оказался не в себе и всё ещё говоришь странные вещи. Что? Сугуру моргает, отшатываясь от Яги подальше, словно всё это дурная шутка, вот только молчание повисает между ними вновь, а никто не спешит сообщить о неудачном розыгрыше. Хоккайдо? Миссия? Пришёл и уснул? А ночью — сейчас, то есть — устроил непонятно что? — Нанами выглядел на пятнадцать, — шепчет он самому себе. Сугуру смотрит на Сатору, действительно смотрит на Сатору, а не в его глаза, где стремился прочитать и понять, почему тот так безразлично с ним поступил, обрекая на путь вечного скитания в мёртвом, неупокоенном, как следует, теле, вот только теперь он видит нечто гораздо большее. Он видит, что у Сатору нет повязки на шее, которую тот стал стягивать вниз. Он видит отсутствие морщин, худое нескладное тело вместо высокого и сильного мужчины, в которого тот вырос за те десять лет, когда они не виделись друг с другом. Он видит это молодое, действительно растерянное выражение лица, внутри которого виднеется боль от всех тех слов, что сегодня, сейчас сказал Сугуру. Сугуру смотрит на Сёко. На Ягу. Гето впервые замечает, насколько все вокруг него молоды. Гето впервые замечает, насколько его тело слабое, но не слабое, а словно бы не развитое так, как развивалось все эти годы с помощью битв и проклятий. — Нанами выглядел на пятнадцать, — повторяет он. — Ты — вы оба — вы выглядите так, словно вам семнадцать максимум. Они смотрят на него. Сатору моргает первым: — Это путешествие из другой реальности? — Это путешествие во времени, — поправляет его Сугуру. И, о, какой же большой это исправление имеет смысл, не так ли? Другая реальность — это другая реальность, где другие законы, другие обычаи, другие люди. А путешествие во времени — это перемещение из одного отрезка времени в другое, в данном случае из будущего в прошлое. — Это всё твоя вина, — говорит он, вновь встречаясь взглядом с Сатору. Руки Сугуру словно обретают собственную жизнь, расходятся в стороны. Одна из них тычется в Годжо, словно пытаясь усилить эффект. — Это всё твоя вина! Если бы ты просто сжёг моё тело, всего этого никогда бы не случилось! Путешествие во времени, ну и шутка! Как будто судьба уже не поиздевалась надо мной вдоволь! Не зная, что делать, но при этом не желая показывать собственную слабость, Сугуру отворачивается ото всех, прикрывая глаза. Он не собирается плакать, ему просто нужно пару секунд провести в тишине и темноте, чтобы собраться с мыслями и понять, что делать дальше. Он должен был быть мёртв. Почему этот придурок просто не убил его, проявив милосердие? Возможно, тогда это не казалось таковым, однако впоследствии именно это и оказалось наилучшим исходом. Умереть от синего, от красного или даже фиолетового. Не от кровопотери. Какая замечательная судьба — умереть от проклятой техники своего лучшего друга! Сугуру может только завидовать подобному! Ему, увы, такого счастья не перепало! — Сугуру, — тихо шепчет Сатору где-то рядом. Чужая ладонь неуверенно ложится на плечо. Сугуру не открывает глаз, предпочитая временно проигнорировать подобное вторжение в личное пространство только потому, что это, блять, Сатору, а не кто-то другой. С другим Сатору, из будущего, подобное было уже довольно давно непозволительно, и если бы Сатору из будущего попытался сделать это сейчас, то Гето бы тоже отстранился. Просто потому, что после того, что с ним произошло по вине Годжо, он чувствует себя преданным. Но этот Сатору из прошлого ещё ни в чём не виноват и ещё ничего не сделал. Не бездействовал. Поэтому — ладно. Пусть. — Нам нужно вернуться обратно, — прерывает его мысли Яга. Да. Верно. Конечно. Сугуру медленно открывает глаза. Его ресницы дрожат, встречаясь с лунным светом и яркими ночными звёздами. Он поворачивает голову вправо, встречаясь с обеспокоенным взглядом Сатору, но ничего не говорит и никак не реагирует, вместо этого молча отправляясь обратно к корпусу, в то же время совершенно не желая оставаться здесь больше времени, чем он уже потратил. Не то чтобы теперь время играло какую-либо роль. Сугуру опережает что-либо на многие года вперёд. Получив от него отклик и молчаливое согласие, Масамичи поворачивается к нему спиной — какое невероятное доверие, учитывая только что произошедшее — и начинает вести вперёд. Рядом с Сугуру идёт Сатору, а с другого боку подходит столь же обеспокоенная Сёко. Её ранее сломанная и вывихнутая рука, с помощью специального приёма защемившая нервы — и всё это одновременно, что, вероятно, и является причиной, по которой она всё ещё не вылечила саму себя — лежит около того кармана, где есть сигареты. — Я вправлю руку за пачку сигарет, — вздыхает Гето. Сёко, помедлив, кивает и собирается остановиться, но Сугуру это ни к чему: он перехватывает её на ходу, не сбавляя шага, выпрямляет конечность около своей груди, а потом сгибает столь резко, что молодая девушка не успевает ничего сделать, кроме как издать сдавленный и весьма болезненный стон. — Вот здесь нужно будет несколько дней периодически лечить нервный узел. Займись им перед тем, как лечить кость, — даёт он совет, ткнув пальцем в самое больное место. Сёко шипит, морщась. — Зачем было так грубо? — тихо спрашивает Сатору, но как-то нерешительно. Сугуру пожимает плечами. Он хотел вступить в смертельную битву с Сатору, чтобы наконец-то по-настоящему умереть, без всяких этих «вроде мёртв, но ещё не совсем», однако на Иэири он тоже весьма сильно злился. Это именно она вернула ему руку. Именно она позволила ему стать проклятием. И именно она не проконтролировала конечный путь его трупа. Он получает сигареты и, словно в качестве бонуса за совет по лечению, зажигалку. Яга ничего не говорит, когда он закуривает первую сигарету внутри кабинета. Директор — если сейчас он директор, конечно — только молча приоткрывает окно, чтобы дым выходил на улицу и помещение вовремя проветривалось, не застаивая воздух. — Я хочу услышать всё, что произошло в будущем, которое привело к подобному, — говорит директор. «Мои ученики никогда бы не убили друг друга. Ты, Сугуру, и ты, Сатору, никогда бы не стали убивать друг друга», — слышит Гето невысказанное. Сугуру медленно вдыхает никотин, прикрывая на миг глаза. В отличие от двух его бывших — сейчас нынешних — одноклассников, он не присоединился присесть на диван, а встал рядом с окном, чтобы продолжать курить. Курит Сугуру очень и очень редко, но если и курит, то именно тогда, когда ситуация полностью выходит из-под его контроля. А контроль Гето терять ох как не любит. Когда он уходил от Сатору в тот самый день, то тоже много курил. Выкурил пачку сигарет до встречи с Сёко, а уж после встречи с Сатору сам не знает, как много никотинового дыма оказалось в его лёгких. Помнит только, что весь следующий месяц мучился от этого мигренью, не в силах вывести подобное из организма. — Расскажи про Оккоцу, — говорит Сатору решительно. В его глазах плещется опасение. — Ты говорил, что он убил тебя, так? Кто это? Я разберусь с ним, и он тебя не тронет! «И тогда ты не умрёшь, и мне не нужно будет разбираться с твоим телом», — подобного никто не произносит вслух, но мысль явственно витает в воздухе. — Я мало что знаю, потому что это произошло уже после моей смерти, — начинает Сугуру, выдыхая дым снова. Он задумчиво смотрит куда-то в пол. — Насколько я знаю, проклятый палец Короля Проклятий, Рёмена Сукуны, съел… не-маг, — он кривится от одного лишь слова. Обезьяна. Итадори, кажется. — Кажется, его звали Итадори, но я не уверен. Было трудно что-либо услышать, будучи под контролем той дряни, что захватила моё тело, — честно говорит он. — Он оказался тем самым сосудом, который смог удерживать подобное проклятие внутри себя, однако чем больше пальцев он съедал, тем сильнее становился Сукуна. В конечном итоге он покинул тело Итадори после, наверное, пятнадцати пальцев и вступил в контакт с тем, кто в это время управлял моим телом. Не знаю, что именно они планировали, однако Япония пошатнулась под натиском проклятий, полностью охватив близлежащую территорию от Токио до Осаки. Я мельком видел это: практически нет людей, показатели смертности выше любого времени, страну отрезали от остального мира, чтобы зараза не распространилась на другие материки. Но они всё равно продолжали распространяться дальше. В какой-то момент Оккоцу выследил моё тело и снова убил меня, тем самым убивая и того, кто был во мне. А проснулся я здесь. Конец. Сугуру молча закуривает сигарету, нервно выдыхает дым. — Чтобы всего этого не произошло, вам нужно сделать две вещи: найти того, кто стал паразитом в моём теле, потому что сейчас он в чьём-то другом теле, а также не допустить возрождения Сукуны. Это всё случилось в восемнадцатому году, так что времени у вас предостаточно. Гето поджигает вторую сигарету. Курит быстро, затягиваясь очень и очень глубоко, прикрывая глаза. Надоедливые волосы слишком короткие, лезут вперёд. Одежда кажется ему мешковатой, неприятной, царапает нежную кожу — он привык к дорогой и качественной, а поддержанная теперь жутко раздражает столь же дешёвым запахом стирального порошка. Сугуру вспоминает то, что видел. Кто бы ни был в его теле — это точно был не он, не он, не он, не он — он превзошёл все ожидания самого Гето, устроив то, что он хотел устроить чёртов год назад. Сугуру хотел убить обезьян. Что же, кто бы ни занял его тело, у него это отлично получилось. Масштаб действительно поражает. (Нет, это не Сугуру стал проклятием и не он устроил весь тот переполох, и в нём говорит даже не страх взять на себя подобную ответственность, хотя бы потому что Гето готов это сделать. Взять ответственность. Дело в том, что когда Сугуру возродился проклятием, Сатору его убил — убил ведь, так? В том морге, когда Сугуру стал возвращаться проклятием, Сатору убил его. Стёр. Воспользовался прекрасным увеличением территории. Бесконечностью и безграничностью. Но сознание Сугуру также возвращалось спорадически, пока он был… в своём теле тогда, когда им управлял кто-то другой. Мог ли он стать проклятием, а периодический приход в себя — временное возвращение рассудка? Могла ли территория Сатору только временно помутить его рассудок? Сатору ведь убил его? Или нет?) Сугуру хотел убить обезьян, и кто бы ни занял его тело, у паразита это отлично получилось. Так почему же прямо сейчас он рассказывает об этом? Почему портит чужой план, который сделал его несбыточную цель более чем реальной? Гето закуривает третью сигарету, когда мысли прерывает молодой — теперь это так чертовски заметно, почему он не обратил внимание раньше? Видимо, в тот момент просто ещё не до конца пришёл в себя — голос Сатору: — Но в тот момент ты уже был мёртв, верно? — спрашивает тот придирчиво. — Почему ты вообще умер? Ты сказал, что тебя дважды убил Оккоцу — кто это? И где он сейчас? — Оккоцу Юта. Сейчас ему… лет десять, — хмурится Сугуру. — Может, двенадцать. Не знаю. — Тебя победила эта мелочь? — удивляется Сёко. — Меня победил не он, а его проклятая невеста. Девочка, немного старше Оккоцу, сейчас уже явно мертва. Кто-то из них двоих проклял друг друга, и после своей смерти она осталась с ним в виде проклятия особого класса. Её назвали Королевой Проклятий, сравнив уровень силы с самим Сукуной. Сугуру морщится, доставая из пачки ещё одну сигарету. Яга хмурится, но не останавливает его, хотя в кабинете начинает неприятно пахнуть сигаретным дымом. Ветра практически нет, и одно лишь открытое окно с поставленной задачей не справляется. — И ты проиграл ей? — морщится Сатору. — Она хороша, — отстраненно замечает он, затягиваясь. — И до последнего будет защищать своего живого мужа. Детская клятва пожениться на друг друге, — добавляет он последнее, видя заинтригованное выражение лица у Годжо. Сугуру переводит взгляд на луну. Она так близко и в то же время так далеко от Земли. Как и его цель. Ведь тот, кто завладел его телом, в конечном итоге сделал всё то, чего так сильно хотел сам Гето: возвысить магов, уничтожить обезьян, не убивать Сатору по пути всего этого. Ведь он делал это и для Сатору тоже. Обезьяны медленно умирали от высвобождённых десятков тысяч проклятий. Маги набирали силу, готовые возвыситься над слабой частью человечества раз и навсегда. Сатору был заключён в Тюремном Царстве, но жив и здоров, просто временно заперт до тех пор, пока вселившийся в него паразит планировал свой следующий шаг. Так почему же он сейчас говорит всё то, что поможет предотвратить это? — Как ты умер? — снова спрашивает Сатору. — Ты говорил, что я должен был тебя убить, давай, не молчи, Сугуру! Как, где, когда, почему! — Мне пора идти, — прерывает он, выбрасывая последний окурок прямо в окно. — Куда ты пойдёшь? — спрашивает Яга. — Надо кое-кого навестить, — просто говорит Сугуру. — Я с тобой! — вызывается Сатору. — Это не может подождать до утра? — уточняет Масамичи. — Я уже давно не учусь здесь, — говорит Гето очевидное. Директор медлит, но кивает, признавая вынужденную правду: — Идите. Но утром, чтобы были здесь — оба. Сугуру отмахивается. Не прощаясь, он выходит из кабинета, сразу направляясь на выход из здания, слыша позади себя торопливые шаги Сатору, что неловко начинает идти рядом, но чуть позади. — Куда мы идём? — спрашивает тот. — За моими девочками, — говорит Сугуру, на этот раз не скрываясь. Годжо спотыкается и едва не падает. Гето хватает его за руку, подтягивает наверх и слегка торопит, однако он не может скрыть пробежавшей улыбки. Приподнимает бровь, мол, что такое? — Какие ещё девочки? — сдавленным голосом спрашивает Годжо. — Дочки. — Ты стал отцом?! — ахает Сатору. — Погоди. Но ведь ты переместился в прошлое — ты что, с кем-то переспал, кто-то от тебя залетел и уже успел родить? Причём не одного ребёнка, а минимум двух? — Нет, — закатывает Сугуру глаза. На его губах, тем не менее, невольно сохраняется улыбка. — Это мои приёмные дочери, я нашёл их во время своей последней миссии и взял к себе, так как они обе были магами. Двойняшки, Нанако и Мимико. — Нанако и Мимико, — кивает Годжо. — Последняя миссия? Это прямо перед смертью? — Нет… Какой сейчас год? Годжо называет ему дату. — Я встретил бы их через месяц, — подводит он итог. — О, чуть не забыл, Хайбара умер за две недели до этого. Ранг миссии оказался выше ожидаемого — сообщи об этом Яге. Точно. Рядом с Нанами был Хайбара, что должен был умереть почти перед тем, как внезапно ушёл бы сам Сугуру. Гето не смог его узнать, потому что после ухода рядом не оказалось ни единой фотографии и его лицо спустя десять лет немного стёрлось из памяти. Сатору рядом громко сглатывает и немного притихает. Шепотом спрашивает: — Будущее, что, выходит, совсем дерьмовое? — Нет, это просто я говорю то, что нужно исправить в первую очередь, — вздыхает Сугуру. Они выходят за пределы барьера Тенгена. Сугуру проверяет наличие внутри себя проклятия, способного на полёт, но не находит оного. Вздохнув, пеняет на то, что нужно было заранее об этом подумать, хлопает себя по карманам, чтобы найти деньги, — рядом появляется рука Сатору, в которой находится банковская карта. — Я оплачу проезд. Сугуру немного спотыкается на этих словах — не в реальности, а мысленно — так сильно вновь непривычно слышать их, однако, помедлив, кивает. Ничего иного ведь и не остаётся. — Взамен могу рассказать забавный факт из будущего, — предлагает он, не желая оставлять впечатления, что оно совсем уж плохое. Хотя так и есть. — Давай, — на чужом лице впервые за долгое время появляется предвкушающая улыбка. — Я стал настоятелем нескольких больших храмов и ношу монашеские одеяния, так что сейчас эта одежда чертовски неудобная, — честно говорит Сугуру, морщась от того, что приходится поправлять воротник. Сатору предсказуемо смеётся, оглушая всю округу. Они покупают на станции билеты через человека, кассира, а не автомата с электронным экраном, а потом ждут нужное время до отправки. Всё это время Годжо никак не может прийти в себя: — Ха-ха, серьёзно? Настоятель, пф, храма? Ахах-ха, нет, хах, это не шутка? Ты носишь буддийские одежды? — А ты учитель, — защищаясь, говорит Сугуру. Ему, впрочем, тоже весело. Это приятно. Вот так вот быть рядом с Сатору. Давно подобного не было. Лет десять точно. — Да-да, ты, кажется, что-то говорил о моих учениках, — соглашается Сатору. У него улыбка мягкая и нежная, глаза, не скрытые за очками, которые тот забыл в своей комнате в общежитии, сверкают в лунном свете ярче космоса. Сугуру мог бы смотреть на них, в них, вечно. И именно поэтому отводит взгляд. — Ну как, они сильные? — Оккоцу проучился с тобой, кажется, полгода? Ему сразу назначили особый ранг, но без своей невесты он мог бы проиграть и муравью. Ты, с другой стороны, сумел хорошо натаскать его, настолько, что сам парень стал представлять сильную угрозу для любого. Тебе в том числе. Сатору недовольно хмурится: — Он тебя убил. Дважды. — Я стал преступником, — пожимает Сугуру плечами. — Это закономерный итог. Если не ты, то кто-то другой, а Оккоцу просто разозлился за то, что я немного поиграл с его друзьями. Сатору замирает. Его взгляд становится растерянным, но внимательным и чуть более сосредоточенным. В то же время остаётся ранимым, как будто бы он не видит мрак этого мира. Сугуру знает — видит и знает Сатору этот мрак. Случай с Аманай многому их двоих научил. Сатору уточняет: — Поиграл? Он ничего не спрашивает о выбранной карьере преступника. Пока что. — Я ненавижу обезьян, — говорит Сугуру, отводя взгляд на луну. — Если бы я не переместился назад во времени, то месяц спустя отправился бы в эту богом забытую деревушку, чтобы разобраться с проклятием второго ранга. Там, у главы деревни, в их доме, в зале, на полу, в клетке, было бы двое девочек, над которыми все жители деревни издевались из-за столь глупой эмоции, как страх. Потому что девочки — маги — и они видят проклятия. То, чего не видят все остальные жители деревеньки. Сатору сглатывает. Хмурится, но собран и внимателен, когда кивает головой, отдавая молчаливую просьбу продолжать. — «Гето Сугуру приговаривается к смертной казни по причине убийства ста двенадцати мирных жителей». Кажется, именно так звучал приказ сверху. Сатору молчит. Его взгляд то сужается, то расширяется. Зрачки дрожат. Сугуру смотрит в эти глаза и задаётся вопросом, зачем он всё это говорит. Как про того паразита. Он что, хочет, чтобы его всё-таки убили? Но для этого должна быть более веская причина, чем убийство в будущем, которое ещё не наступило. Сатору не убил его даже тогда, когда он здорово побил его учеников, стремясь убить, но не собираясь этого делать на самом деле, потому что они всё же были магами. Молодыми, наивными магами, которых втянули в подобную битву против воли. Кроме одной обезьяны, что затесалась среди остальных. — Ты убил их всех, — тихо говорит Сатору. — И тебя приговорили к смертной казни. Так как ты особый ранг, то я должен был стать твоим… — Палачом, да, — кивает Гето. — Я ненавижу всех этих жалких обезьян, ради которых мы, маги, жертвуем своим здоровьем и своей жизнью. Неблагодарные макаки, чья эволюция остановилась в развитии, выдавая невероятно редкую и счастливую случайность в виде таких магов, как я, чтобы потом просто бросить их в самый низ человеческой цепи, потому что магов так мало и не каждый из них может защититься от большого скопления животных. Поэтому я убил каждого: мужчин и женщин, стариков и детей, беременных и непричастных. Я убил их всех. Сатору практически не дышит. Сугуру улыбается, натягивая привычно-мягкую улыбку на лицо: — Боишься, Сатору? — Нет, — тут же говорит тот. Сатору отводит взгляд, и очень жаль, что это далеко не в первый раз, когда Годжо не выдерживает противостояние взглядов. Сугуру знает, что единственный, с кем происходило подобное. Словно Сатору противно смотреть на него и осознавать, как низко, по его мнению, Гето опустился. Ведь Сатору — Благословлённый, Неприкасаемый, Наследник клана Годжо, рождённый с техниками Шести Глаз и Безграничностью. А Сугуру — ну, это просто Сугуру. Так, всего лишь грязь под его ногами. Даже не под ногами, а где-то внизу, ещё ниже, ведь такой человек, как Годжо, всегда ходит с непроницаемым барьером, и грязь к нему даже не липнет. Истинный Бог в человеческом обличии. А Сугуру — кто-то вроде настоятеля храма, которого так легко и просто заменить. — И что? — спрашивает Сатору. Его тонкие пальцы нервно сжимаются до побеления, а с лица пропадает любой намёк на здоровый румянец. — Ты едешь, чтобы забрать двух девочек и снова убить всех этих людей? Сугуру выравнивает выражение лица, делая его похожим на то, с каким он обычно говорит с другими магами, которые собираются присоединиться к нему, но всё сомневаются в том, что затея хоть чего-то стоит из-за её огромного масштаба. — Сотня-другая обезьян особой роли не играют. Нет никакого смысла их убивать, потому что их смерти не могут привести меня к высшей цели. — И что же это за цель? — Убить всех обезьян и очистить мир от их присутствия. Тело Сатору полностью замирает. Его глаза, не моргая, смотрят на Сугуру, словно на незнакомца, и, скорее всего, так и есть, но он всё ещё продолжает на него смотреть, словно пытается что-то найти. Гето понятия не имеет, что. Годжо, сидящий напротив, плавно выпрямляется. — Это просто чёртов геноцид. Слова выходят шипящими, а сам голос звучит немного прерывисто и неровно. Сатору из его прошлого, Сатору десятилетней давности, услышавший другие слова, но всё с тем же смыслом, говорил иначе. Он запомнился Сугуру злым, раздражённым от того, что что-то пошло не так, как должно было пойти, потому что сам Сатору явно никогда не думал, что у Гето могут быть какие-то свои жизненные цели, какие-то планы, стремления и желания. Но Сугуру стал старше, и теперь он может лучше читать этого семнадцатилетнего Сатору: тот растерян и висит в воздухе душой, тогда как тело осталось на сиденье чистого поезда. Как будто у него выбили почву из-под ног, и, скорее всего, так и есть. — Это то, что сделает магов более свободными для того мира, в котором они живут. Это то, что избавит мир от проклятий любого рода, то, что станет отправной точкой, когда маги — продукт эволюции человечества — смогут перестать волноваться за свою жизнь, опасаясь как проклятий, так и людей, которых они должны спасать от самих себя, потому что именно не-маги являются первопричиной возникновения самих проклятий. Без обезьян, или не-магов, как тебе угодно, мы, маги, сможем вдохнуть полной грудью, зная, что не умрём ни завтра, ни через месяц, ни через год. Ни от людей, чей порок лишь в том, что они не смогли эволюционировать так, как мы, ни от проклятий, что создаются исключительно от низшей формы жизни. Возможно, не в самом начале, но через несколько десятков лет проблема с проклятиями и взаимодействием между магами и не-магами окажутся полностью решены. — Это геноцид, — беспомощно говорит Сатору, съеживаясь. Ему явно труднее спорить с давно проверенной аргументацией. Сугуру давно научился выражать свои мысли грамотно, склоняя на свою сторону любыми словами. Более того, явной правдой, потому что именно из-за этих обезьян, чёртовых животных, и возникают проклятия. Без проклятий маги бы не умирали. — Пусть так, — соглашается Сугуру, не желая спорить по этому поводу. Возможно, это и геноцид, ведь для выполнения оного действительно нужно было убить всех не-магов, однако цель оправдывает средства. — Я… — Сатору останавливается, нервно облизывает свои губы, а потом потеряно смотрит на него. — Как до этого дошло? Сугуру, чёрт возьми, ты хочешь сказать мне, что в будущем ты основал секту и стал там кем-то вроде Бога, который проповедует всем о геноциде? Ты серьёзно? Это нихрена не смешно! Сугуру плавно приподнимает бровь, но ничего не отвечает. Сатору продолжает смотреть на него, но в его глазах постепенно тает надежда и остаётся только сильная растерянность. Так всегда бывает, когда мир внезапно оказывается совершенно не тем, каким казался раньше. Он вновь смотрит на ночное небо. Луна сегодня так близко. И в то же время так далеко. — Не молчи, — просит Сатору. — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — Я-я просто не понимаю, — говорит Годжо. Сугуру вспоминает то жаркое лето, лето того года, в котором он сейчас вновь оказался. Проклятий тогда было так много, что рвотные позывы могли мучить постоянно, отчего никогда не было хорошего аппетита. Он был предоставлен самому себе, пытаясь преодолеть внезапный раскол, который оказался между ним и Сатору, вот только Сатору был вечно на разных миссиях, а если оказывался рядом, то чаще всего тренировался и становился только сильнее и сильнее. Сугуру вспоминает ванную комнату, в которой проводил так много времени, что потерял этому счёт буквально через неделю того месяца. Он помнит, как собственное тело казалось невыносимо грязным, то ли от пота, то ли от перевариваемых проклятий, чей вкус навечно отпечатался на языке. Перед глазами мелькает воспоминание, как Сугуру протягивает руку вперёд — то был один из тех редких дней, когда он и Годжо оба были в техникуме и смогли пересечься с друг другом — а его рука останавливается в нескольких сантиметрах от чужого тела, не давая инициировать одно-единственное прикосновение. И он даже не знает, что в действительности было причиной остановки: его нерешительность или же барьер. Сугуру помнит, что в ту же ночь его рвало несколько часов без перерыва. Сугуру помнит, что тошнота и рвота даже не самое плохое, что тогда было. Сугуру помнит, как он ощущал самого себя невероятно грязным и мерзким, помнит, как одиночество его задушило, и помнит, как все мысли направились в единственное доступное ему русло, чтобы не сходить с ума. Хлоп-хлоп-хлоп. Вина обезьян в том, что если бы не они, то Гето никогда бы не пришлось ни бороться с проклятиями, ни выносить всё то, что ему пришлось пережить. Если бы их просто не было, то жизнь стала бы во много миллионов раз проще и легче, потому что все те проблемы, которые оказались у Сугуру, возникли именно из-за них, а если бы не было не-магов, не было бы и проблем. Это может показаться глупым. Все другие будут думать — и думали — что он просто в какой-то момент сошёл с ума. Не выдержал давления, съел не то проклятие, просто ударился головой, проводя много сложных миссий в одиночку (он ведь не Годжо Сатору, а кто-то послабее, так что мог удариться головой так, чтобы во время удара что-то в мозгах переклинило). Но Сугуру не сошёл с ума. Он мыслил ясно и чётко, он видел смысл в том, что делал, и именно поэтому делал то, что делал. Гето просто хотел устранить первопричину проклятий, чтобы многим следующим поколениям магов не пришлось умирать за тех, кто этого не понимает и никогда не оценит, вместо этого нарекая их всех сумасшедшими — как не-маги раньше нарекали его — и заставляя быть тем, кем они не являются, в попытке спрятать эту самую «ненормальность», которая так сильно отличает мага от не-магов, что расплодились и теперь повсюду лезут, оказываясь самыми явными примерами «нормального» человека. Гето видел смысл в том, что он хотел сделать, но у него никогда не было для этого сил. Вот только паразит, что оказался в его теле — а может, это всё-таки был не паразит, а он стал проклятием, потому что Годжо Сатору побрезговал или струсил убивать его грязную душу, возрождающуюся проклятием, своими руками? — смог всё это сделать. У него это получилось. В Японии обезьяны оказались практически стёрты. Сколько их там осталось, несколько десятков тысяч вместо более чем сотни миллионов? С остатками выпущенные проклятия смогли бы очень быстро разобраться. Недели две, может, чуть больше, чтобы Япония менее чем за полгода смогла избавиться от низшей формы человечества. И пусть остальные материки оставались переполнены не-магами, Япония от них практически избавилась, даже если тех всё ещё оставалось больше, чем магов, которых всегда было очень мало. 99% всех магов приходилось именно на Японию. Остальной процент наверняка бы отправили именно на это островное государство, чтобы проклятия не стали увеличивать свою силу и пытаться пробраться на материки через воду. Таким образом все маги оказались бы в Японии, рано или поздно, но оказались бы. Но тогда бы остальные люди что-то заподозрили и попытались бы уничтожить Японию бомбами. От бомб бы маги смогли защититься. А вот проклятия, почувствовав угрозу, сразу бы принялись за уничтожение остальных обезьян. Не-маги рано или поздно вымерли бы. Возможно, потребуется вмешательство остальных магов, не без этого, но после вымерли бы. А маги убили бы остатки просто для того, чтобы те не попытались убить самих магов, не понимая, что именно маги являются защитой от проклятий. Цель так близка. Она была так, так близка. И всё же прямо сейчас Сугуру по какой-то причине рассказывает обо всём этом. Говорит и говорит, не особо важно, кому, но говорит — причём говорит именно Сатору, потому что, конечно же, ну кому ещё он мог бы рассказать обо всём, что творится в его голове? — Сугуру, которого я знаю, — тихо, нерешительно, но смело и с какой-то странной уверенностью, говорит Сатору. — Никогда бы этого не сделал. — Но я не тот Сугуру, которого ты знаешь, — ровно говорит Гето. Сатору поджимает белые губы в тонкую линию и трясёт головой в разные стороны, словно пытаясь таким образом сбросить плохие мысли. — Зачем ты мне всё это говоришь? — спрашивает тот, возможно, немного беспомощно. Он ничего не отвечает. Сугуру понятия не имеет, что на это ответить, поэтому молчит. Потому что сам не знает, почему. В конце концов, у того, кто занял его тело, всё получилось. Так почему же он делает то, что помешает чужим планам? Тем самым, что так похожи на его собственные? — Зачем ты мне это рассказываешь? — снова спрашивает Сатору; это более громко и смело, более твёрдо. Чужая рука хватает его за плечо и заставляет развернуться. Сугуру чуть двигается на прохладном сидении транспорта, но поворачивается лицом к другу. Тот пристально смотрит ему в лицо; чужие зрачки дрожат и мерцают, а потом глаза Сатору широко раскрываются, как будто он что-то понял. — Ты не хочешь этого делать! — громко говорит Сатору. — Ты больше этого не хочешь! Вот почему ты мне это говоришь! Сугуру в ответ молчит, снова отворачиваясь. Воцаряется странная тишина, когда никто ничего не говорит. Сугуру на мгновение думает прервать её — ещё в самом начале — чтобы что-то сказать. Что-то вроде «нет, я всё ещё этого хочу», вот только… вот только он на самом деле не знает, действительно ли хочет этого. Он ненавидит обезьян. Ненавидит. Но убивать их уже не хочется. Поэтому он не может сказать Сатору, что хочет этого. Он не может просто взять и солгать об этом, потому что в первую очередь это значило бы взять и солгать самому себе — и на самом деле он хочет это сделать, хочет избавить мир от обезьян; но потом он снова и снова вспоминает пустынные Токио, панику в Осаке; глаза Оккоцу, когда тот наносил последний удар. Сугуру помнит, как голова падала вниз — всего секунду и целую бесконечность — а Сатору в этот момент рядом не было, потому что Сатору был где-то там, а не с ним. Кто бы не занял его тело после его смерти, он добился того, чего хотел Гето. Но цель оказалась… цель оказалась не тем, чего он хотел на самом деле — даже если он хотел этого. Просто. Просто если обезьяны умрут — все — то маги всё равно не будут свободны. Ни сразу после смерти, ни через какое-то время, ни после. Сугуру смог убедиться в этом собственными глазами. И, напоследок, узнать, что в конечном итоге Сатору отвернулся от него настолько, что даже не пришёл убить лично? — Я действительно хочу, чтобы они умерли, — тихо сказал он. Потому что действительно этого хотел. Просто после того, как все обезьян умрут, он всё равно не получит желаемого. Не получит, пока они живы, не сможет, если они умрут. Ну и какой тогда в этом смысл — смысл пытаться это сделать, если в конечном итоге всё равно ничего не изменится? — Эй, знаешь, — нерешительно говорит Сатору, привлекая внимание. Сугуру медленно поднимает на него взгляд. — Думаю, я понял, почему ты оказался здесь. Сейчас. Последнее слово он выделяет особым тоном. — Почему же? — проявляет он интерес. — Потому что через месяц было бы слишком поздно, — тихо говорит Сатору. Сугуру чувствует, как тот осторожно прикасается к его ладони, а после, не встретив сопротивления, переплетает их пальцы вместе. — Я хочу убить их, — говорит он. Он хочет. Но не хочет. Это просто… перестало иметь смысл. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — ещё тише говорит Сатору. Сугуру прикрывает глаза. Вспоминает, как сам лет десят назад говорил, что иметь цель без смысла бесполезно. Что должен быть сначала смысл, а потом уже — цель. У Сатору нет цели. Какой ему толк держать рядом с собой Сугуру — и ладно бы обычного семнадцатилетнего Сугуру, но его? Тем не менее, слова Сатору каким-то образом имеют смысл. Он просто хочет, чтобы Сугуру был рядом. — Ладно, — вздыхает Сугуру. Ладно. В том, чтобы остаться с Сатору, нет особой цели, но есть смысл. А смысл на данный момент единственное, что ему нужно.