cherry sky.

***

      — Доброе утро, хён, — негромко говорит Рики, не скрывая довольной улыбки и осторожно касаясь пальцами чонвоновой медовой кожи у ключицы.       Солнце, заливающее всю комнату светом сквозь приоткрытые жалюзи, тоже касается Чонвона — так же тепло, так же нежно и так же осторожно. Оно привычно целует в щёки каждое утро выходного дня и заставляет тяжёлые веки приоткрыться — Чонвон смотрит на младшего и приподнимает уголки губ в ответ.       — Доброе.       Рики двигается ближе, полностью заполняя пространство между ними. Под одеялом они забавно переплетают ноги (у Рики они длинные, девать всё равно некуда), и младший касается губами подбородка, обнимая поперёк обнажённого живота.       — Это ты так утро начинаешь, да? Как сладко, — хрипло; Чонвон прочищает горло и приподнимает голову, чтобы сразу же получить по лбу ласковым поцелуем.       Рики не позволяет подняться с постели, не позволяет убрать в сторону тёплое одеяло и не позволяет хёну отлепиться от него, будто после у него обязательно останутся раны, истекающие вишнёвым вареньем.       — Но тебе нравится, — усмехается Нишимура, снова находя себе и своим губам место на линии челюсти, на тёплых щеках и таких же висках, в которых будто даже равномерно бьётся сердце.       Поцелуй за поцелуем, и вот Чонвон сдаётся — кладёт руки на обнажённую поясницу, притягивает неимоверно близко к себе и просто продолжает улыбаться, наслаждаясь чужими губами и руками, которые придерживают за талию.       В волосах, давно выкрашенных в блонд, полно солнечных зайцев, мягко перепрыгивающих с пряди на прядь. Рики будто весь вылит из золота благодаря утреннему солнцу: кожа на лице и плечах блестит, в глазах теперь вместо непроглядной тьмы виднеется цвет, больше похожий на тягучий мёд; губы, облизанные остриём языка, теперь мерцают, как обычно мерцают звёзды.       Чонвону тяжело удержаться — он вытягивает руки, мягко зарываясь пальцами в отросшие на затылке волосы, и тянет Рики к себе так, чтобы чмокнуть в пухлые губы, будто налитые вишнёвым соком.       Поцелуй выходит сахарным, возможно, даже приторным, но хорошо, что Чонвон обожает сладкое и готов питаться им целыми днями (и не так важно, как это скажется на собственном здоровье). Рики отстраняется первым: хочет уткнуться вечно холодным носом в шею — в шею, приятно пахнущую чем-то тёплым, родным и особенно уютным.       Чонвон хихикает и продолжает поглаживать младшего по голове, перебирая светлые, отросшие до середины шеи пряди, а после прикусывает нижнюю губу — Рики начинает невзначай целовать медовую кожу пухлыми губами, оставляя незаметные в реальности (но вполне ощутимые в мыслях) отпечатки.       Чонвон абсолютно точно весь в его вишнёвых поцелуях.       — Мы проспали рассвет.       — Ничего страшного.       — Но ты же хотел посмотреть.       — Но не хотел подниматься с кровати. И сейчас мы можем полежать ещё десять минут.       Но Рики знает: эти короткие десять минут продлятся до полудня, когда они, поджарившиеся на смеси из знойного солнца, тёплого одеяла и постоянных объятий, будут в силах вместе принять душ и пообедать сырным рамёном, пачка которого наверняка завалялась где-то в ящике.       Он лично продлевает эти десять минут, крепче цепляясь за хёна и удобно размещается между разведённых чонвоновых ног. Они окончательно сплетаются в светлую косу и довольствуются утренней близостью, продолжая касаться друг друга губами, медленно наливающимися вишнёвым соком.       Рики шутливо прикусывает кожу на плече, однако моментально целует в это же место, извиняясь и побуждая руку Чонвона, уже грозящуюся стукнуть по спине, оставаться на месте — там, где она сейчас нужна.       Тёплая ладонь скользит по чуть влажной коже, очерчивая медовые изгибы. Обнажённые грудь, живот, бёдра — Рики касается всего, потому что Чонвон совершенно не против и потому что сам нуждается в этом. А после (когда старший удобно вытягивает ногу из-под одеяла и ставит её на кровать) целует в поднятую к солнцу коленку и, как котёнок, ластится к мягкому бедру щекой.       Хотя котёнок здесь определённо Чонвон: он готов мурчать от каждого прикосновения.       И, наверное, поэтому, когда Рики снова пристраивает свою тёплую мордашку поближе к лицу хёна, Чонвон осторожно касается собственным носом чужого и, прикрыв глаза, мягко трётся о холодный его кончик — выражает особую степень доверия и даёт понять: Рики — его человек (и, на самом деле, ничей больше).       Нишимуровы пальцы скользят между ягодицами, касаются там, где позволено ему одному, и Чонвон приоткрывает губы, лениво приподнимая их уголки, а после сильнее цепляется за чужую спину. Кивает — позволяет Рики двигаться, позволяет ему стать ещё ближе, пусть расстояния между ними по-прежнему нет; позволяет быть единым целым, сплетённым из вишнёвых поцелуев, разделённого на двоих блонда и сладких стонов.       Чонвон, прежде чем уткнуться в нишимурову шею носом, обращает внимание на порозовевшие щёки — Рики, его старательный мальчик, всё ещё так нежно и аккуратно краснеет, будто возвращается в подростковые времена. И взгляд у него всё такой же — влюблённый; в нём прячутся розовые звёзды — такие же розовые, как и румянец на скулах.       Изогнутая поясница, приоткрытые губы и сбитое дыхание, опаляющее светлую кожу на чужой шее, — всё выдаёт в Чонвоне желание и особую степень удовольствия, которая растекается в груди приторной порцией вишнёвого варенья.       — Ты такой нежный, хён, — шепчет Рики, когда его губы снова касаются медовой щеки и возвращаются к чонвоновым губам.       — Нравится?       — Нравится, — отвечает он и снова целует, крепче прижимаясь к хёну — так, будто он вот-вот исчезнет или растворится между пальцами, оставив после себя тёплые ощущения на простынях и ладонях.       Но Чонвон — вот он: кусает губы, пока осторожные движения чужих бёдер выжигают какое-то перманентное приятное ощущение, держится теперь за крепкие нишимуровы плечи и совсем-совсем не хочет отпускать в ответ, чтобы не потерять эту неразрывную вишнёвую связь между ними.       Он только подкрепляет её очередным сладким поцелуем и приторным стоном.