Бесстыдный

      Медленно, словно тающий шоколад, его обволакивало нетерпеливое предвкушение, которое растекалось по венам приятным теплом. Касания чужих ладоней были едва ощутимыми на коже, словно он был старинной книгой, чьи страницы могли порваться от неосторожного движения.       Он тихо вздыхает, потому что и поцелуи были совсем невесомыми: Ланосте невесомо, не касаясь кожи, оставлял цепочку мягких, незатейливых поцелует от левого уха до ключиц. Эти поцелуи, мелкие и неторопливые, его смущали даже больше, чем привычные: голодные, пожирающие, такие, от которых в глазах белело. Киэльнод молча прикусывает нижнюю губу, положив руку на плечо Ланосте, что прикрыл глаза, самозабвенно отдаваясь своему занятию.       Его тёмные волосы, чуть растрёпанные, спадали Киэльноду на открытые участки кожи и с каждым мелким движением щекотали её, заставляя его покрываться мурашками.       В комнате тихо, на самом деле намного тише, чем должно быть; слышно лишь его сбившееся дыхание и шелест одежды, от которой Ланосте не спешил избавляться, забравшись под неё своими тёплыми ладонями, чтобы легонько впиться в неё короткими ногтями. Он не причинял никакой боли, и Киэльнод, по правде говоря, предпочёл бы их привычную грубость и обжигающую страсть, когда Ланосте терял себя в удовольствии, которое он ему давал. Правда, так было намного… привычнее.       Длинные пальцы широким движением гладят его живот, двигаясь к плечам, мягко давя на кожу, заставляя его вздохнуть.       Словно играя, Ланосте быстро клюёт его в губы, и наконец Киэльнод видит его глаза, — они, глубокие и блестящие, тут же прячутся в довольном прищуре. Ему даже показалось, что он слышит тихое, идущее от груди гудение. А-а, неужели Ланосте настолько понравилось? Не мог же он, дикий и необузданный, так быстро втянуться в эту тягучую ласку, правда же?       Смакуя, он проводит языком по уязвимому кадыку. Киэльнод сам не понял, когда тот стал неторопливо расстёгивать пуговицы, одну за другой, тщательно их вынимая из петелек, проводя вслед пальцами, будто убеждаясь в качестве проделанной работы.       Он вообще не торопился. Это непривычно, но очень, очень возбуждающе, и он не ожидал, что ему это так сильно понравится. Он ёрзает, думая о том, что этого было достаточно, и тянется за редким поцелуем. У Ланосте на губах тут же рисуется ухмылка, но он послушно склоняет голову, почти невинно прикасаясь к его губам. Киэльнод чуть хмурится, ожидая, что тот затянет его в долгий и глубокий поцелуй, но что он получил по итогу?       Его недовольство легко исчезло, когда Ланосте, разгорячённый, всё же раздвигает ему ноги коленом, чуть надавив, заставив его томно выдохнуть, и это уже походило на реальный стон. Но, вопреки ожиданиям, Ланосте не стал срывать с него одежду, чтобы растянуть его и трахнуть, вдавливая в матрас. Вместо этого он всё еще оставлял невесомые поцелуи на его шее, словно он был каким-то сокровищем, и продолжал неторопливо его раздевать, то и дело растирая кожу лёгкими круговыми движениями. Если бы Киэльнод обращал внимание, он бы мог почувствовать, что Ланосте рисовал на его теле сердца. Жаль, в действительности его кожа была чиста, но только от этих щекочущих ощущений он чувствовал нарастающее возбуждение.       Медленно. Ланосте впервые был таким медленным. Ланосте нетерпеливый, Киэльнод это прекрасно знает, — его тело приучено к той неистовой страсти, с которой Ланосте зажимал его в своём кабинете, словно был голодным хищником, что наконец дорвался до мяса. А сейчас его тело уже дрожит, а Ланосте даже не стянул с него штаны. Просто безобразие.       Киэльнод обхватывает руками Ланосте за шею, и теперь тёмные волосы щекотали его открытую грудь. Раздражённый, он прижимает того ближе к себе, словно от этого томящееся возбуждение утихнет. Но ничего подобного не произошло. Ланосте осторожно продолжил всячески оглаживать его тело, добравшись до сосков. Будучи прижатым настолько близко к ним, он, очевидно, не стал упускать шанса, легко прикусывая один из них, а рукой потянулся к завязке на штанах, чтобы, балуясь, проводить рукой по его промежности, якобы пытаясь нащупать шнуровку.       Бесстыдный ублюдок, думает Киэльнод, застонав в голос. Его откровенно мучили, разве нет? Но, стоило признать, что это было приятно. Он, кажется, даже был слишком уж возбуждён, и это смущало, но и спрятаться было нельзя.       Когда Ланосте, не оставляя явных следов, зацеловал его грудь, он наконец развязал шнуровку и стянул штаны вместе с бельём. Это произошло настолько привычно быстро, что Киэльнод в предвкушении притянул его к себе, надеясь, что вот сейчас его хорошенько удовлетворят, оставив с гудящей усталостью в мышцах в тёплой постели. Но он, видимо, думал слишком узко, потому что Ланосте вовсе никуда не торопился.       Его прикосновения, мягкие и неторопливые, были повсюду, оставляя на месте касания тепло, от которого его член уже истекал, словно Киэльнод в любой момент мог просто излиться. А ведь к нему даже не прикасались, как следует, не будет ли это слишком постыдно? Но и просить он не хотел. Его, на самом деле, всё устраивало: и тепло ладоней, и едва ощутимые поцелуи на коже, и туго затягивающееся удовольствие, которое оседало в нижней части живота приятным теплом, что щекотало нервы.       Он уже извивался, подставляясь под ладони Ланосте, но тот не ускорился. Он всё продолжал его ласкать и гладить, спускаясь к внутренней стороне бёдер, сминая их в несильной хватке. Словно найдя мягкую игрушку, он их мял и мял, пока Киэльнод не пнул его. Тот снова усмехнулся, и в льдистых глазах промелькнуло нечто всепоглощающее, жадное, полностью тёмное, но разве могло это смутить? Это лишь означало, что Ланосте скоро потеряет терпение.       Но, чёрт возьми, Ланосте всё ещё был упрямцем, который доводит каждую свою задумку до победного конца.       Он тянется в сторону, оставляя на миг разморенного Киэльнода отдохнуть от этих нежных ласк, и возвращается с фарфоровой бутылочкой ароматного масла.       Наконец-то, думает Киэльнод, чьи глаза почти закатывались от удовольствия, и он почти не сдерживал стонов, но.       Ланосте — упрямец.       В его глазах читается лёгкая насмешка, жадное возбуждение и голодная страсть, но всё это он просто игнорирует, наблюдая лишь за ним, изредка опуская взгляд на его тело. Как если бы Киэльнод был в его глазах произведением искусства, от которого невозможно было оторвать взгляд. И это смущало.       Пальцы Ланосте, тёплые и скользкие, обхватывают его член, заставляя почти вскрикнуть. Он осыпает лицо Киэльнода очередным потоком мелких поцелуев, медленно, словно издеваясь, двигая рукой вверх и вниз. Это… немного нечестно. Ланосте игрался, задерживая пальцы на щели, размазывая масло и его естественную жидкость, а затем опускал руку ниже, пережимая основание так, чтобы он ненароком не излился раньше времени.       Но когда это время придёт? Ему казалось, что его намеренно мучают удовольствием. Не то чтобы он имел какие-либо возражения, но это было слишком.       Это слишком отличалось от того, к чему он привык. Обычно Ланосте не даёт ему продыху, заставляя задыхаться и захлёбываться от обострившихся чувств, а сейчас сам на себя не похож. В его касаниях чувствовалась не только мягкость, но и какая-то неописуемая нежность, от которой в животе непроизвольно порхали бабочки.       Ланосте улыбался, медленно двигая рукой, совершенно, абсолютно точно играясь. Время от времени он задерживался большим пальцем на головке, нежно её поглаживая, и прослеживал ощутимыми движениями линии вен. Это было недостаточно, чтобы он тут же кончил, и Киэльнод извивался в его руках, пока в льдистых глазах плясали самые настоящие бесовские огни.       Вскоре, когда Ланосте снова влил масло на пальцы, он оставил его член, покрасневший и поблескивающий, и спустился ниже, мягко ткнувшись в него плавным движением. На самом деле Киэльнод уже был настолько расслаблен и разморен, что это совсем не принесло какого-то явного дискомфорта.       Ланосте неожиданно нетерпеливо добавил в него второй палец, убедившись, что с ним всё в порядке. Он растирал внутренние мышцы, всячески проворачивая пальцы, прекрасно зная все его самые чувствительные места. Киэльнод, уже в нетерпении подался, чтобы Ланосте наконец поторопился и, держа его тело в крепкой хватке, придавил его своим весом, расцеловывая плечи и шею до красных пятен. Волна дрожи прошлась по позвоночнику, и он тихо застонал, когда тот, снова вопреки его ожиданиям, всё продолжал двигать в нём пальцами, тщательно оглаживая всё, до чего мог дотянуться.       …во что играет этот человек с кучей планов в голове? Как будто желая утопить его в патоке, он всё ласкал и ласкал, проходясь лёгкими поцелуями от ключиц до поджавшегося живота, словно и не догадываясь, чего хотел Киэльнод.       Узел, что уже долгое время туго завязывался в паху, наконец развязался, заставив его вздрогнуть и тихо вскрикнуть, кончая себе на живот. Пальцы Ланосте всё ещё были в нём, и тот ничуть не замедлился, всё продолжая его медленно, неторопливо ласкать, заставляя его жалобно хныкнуть от дрожи и невероятной чувствительности. Это не совсем неприятно с таким темпом, и он поворачивает голову в сторону, переводя дыхание.       Глаза Ланосте поблёскивали, наблюдая за его выражением лица. Как будто здесь больше не было на что смотреть.       И Киэльнод, заглянув в эти глаза, понимает: завтра он с постели точно не встанет, по одному взгляду Ланосте понимая, что тот загорелся идеей выжать его досуха.

***

      Наутро Киэльнод просыпается слабым, измученным и совершенно бессильным. У него ничего не болело, оно и не удивительно — Ланосте даже не разделся, доводя его до края одними лишь пальцами. Киэльнод видел его желание, видел его с трудом сдерживаемое нетерпение, видел его возбуждение, но после третьего раза он просто потерял сознание, вымотавшись этими поцелуями-бабочками.       Ланосте, видимо, был невероятно доволен. Тот лежал рядом, перебирая его волосы, и только увидев эти долговязые, длинные, покрытые мелкими шрамами пальцы, Киэльнод подавил в себе тихое желание забрать должное. Собрав в себе все силы, он рывком приподнялся, и, только эти пальцы оказались прямо перед лицом, он наклонился и безжалостно укусил две фаланги. Ланосте негромко усмехается.       Киэльнод решает, что тот просто бесстыдный ублюдок.