Вить веревки

Скучный. Этот будет катастрофически скучным. Бонусы за эстетику греческого полубога в каждом действии. Сукуна им… любуется. Парень опускается на колени, как и было оговорено. Парень поднимает подбородок вверх. Парень смотрит в глаза. На фоне удушливого красного и чёрного в «игровой комнате» он — белое пятно. Родинки на теле, бутоны синяков на руках и ногах (сказал, что сам не замечает, как бьется обо все подряд). Он мягкий. Без лишней жести. Почти нормис. Покахонтас засмеял этот выбор еще в процессе рассмотрения анкеты. — Если я говорю лаять, ты лаешь, — обводя стеком задумчивое грустное лицо, брошенного щеночка, игриво произносит Рёмен. — Говорю расслабиться и ты расслабляешься. Говорю упасть на колени и показать дырку, ты так и делаешь. Если я даю команду «голос», ты говоришь. Все ясно? Ресницы густые у него, пушистые, отбрасывают тень на щеки. На этом лице, прощальный оклик лета, блеклые веснушки. Кожа почти пергаментно белая, значит торчит в каком-нибудь офисе двадцать четыре на семь и выползает подышать свежим воздухом только через фильтр сигареты. Мутная топкая зелень болота на дне радужки. — Голос. — Все ясно, — он поднимает подбородок вслед за движением стека. — Господин. Ну хоть не «хозяин». Сукуна хмыкает и откидывает стек на койку. — Раздевайся и становись на четвереньки. // Он… лайтовый. В договоре никакого перегиба, можно порку, но акцент больше на шибари и игрушках. Самая низкая скорость на вибропуле и та не то чтобы чертовски близко к простате. Ладонь лениво покачивает связанное над кроватью тело. Вперед. Назад. Как кот, что играет с игрушкой. Только его игрушка — напряженные до последнего плечи и злобное осиное гнездо мыслей в голове. Когда надо, стоит увеличить скорость вибрации, посмотреть как отреагирует чужое тело. В хорошие дни, это едва подрагивающие бедра, в плохие, только едва различимые в тишине выдохи. Сукуна обводит плетение шибари пальцами, будто невзначай касается хвостика пули, что торчит и так и просит чуть потянуть его наружу, а потом толкнуть поглубже. Фушигуро. Даже без имени. Только фамилия, как кусок кости брошенное при первом обсуждении «можно, нельзя, приемлемо». Когда анкета только попала в руки, Сукуна думал, что откажется. Личико зацепило. Парень, когда себя отпускать начинает, ну просто космос. Он в себя проваливается урывками, пока эта извечная морщинка между бровями не разглаживается, и он буквально растекается. Как игрушка, которую обвязали да подвесили повыше. Взгляд стеклянный, нихрена не соображающий, смотрит в натяжной потолок, будто смысл жизни отыскал в нем не иначе. Оргазмы у него… смазанные. Как-будто приглушенные. Он даже не вскрикивает, нечто между всхлипом и очень шумным выдохом, тело дергается в алой рыболовной сети. Русалочка, что отдала голос на ноги. Звук распада стены на стройке. Бетон крошится временем. Фушигуро тоже. Молочные разводы на животе и бедрах. Стоит спустить с небес на землю и он буквально куклой оседает в ногах. Смотрит снизу вверх, едва ли осознавая какой эффект производит. Хочется приоткрыть этот рот пошире и… Взгляд задерживается на чужой руке. Пережал веревками? Все ж проверил перед тем, как подвесить молчуна. Сукуна разминает предплечье и ладонь, наверняка все затекло до ужаса, колючие мурашки под кожей, резкий прилив кровотока. Больно ж нестерпимо… Фушигуро лишь беззаботно трется лицом о бедро, будто собака и лижет запястье Рёмена. — Хороший мальчик, — и молчаливый. Как отойдет, надо узнать, хер ли он даже не пискнул. // — Ты помнишь цветовую систему? — теория рождается сама собою в процессе наблюдения за обратным стриптизом. Фушигуро — лань в свете фар. Поджарые ноги, крошка напряжения в расслабленных мышцах. Глина в руках умелого скульптора. Он смаргивает пелену неги куда-то в область бархата ковра и смотрит вопросительно. Это проверка? Да, малыш, она самая, и пока ты ее валишь, как первокурсница первый экзамен по химии. — Мы не на сессии. Обойдемся без команды «голос», — пальцы вертят ошметки веревки. — Зеленый, желтый, красный. Продолжай, подожди, стоп, — информативно. Значит систему помнит, а не забыл и постеснялся попросить помощи. Тогда вопросов меньше не становится. Мешковатые джинсы прячут ладную задницу, а под просторной футболкой с принтом пропадают следы веревок. Меньше мужчина, больше угловатый подросток в теле офисного клерка. Фушигуро рисуется бухгалтером из фирмы в которой Рёмен провел последние годы обучения. Сутулость в плечах, работенка высасывающая жизненные силы, любой корпоратив сопровождается упитием саке до поросячего визга. — Почему не сказал, что узел сдавил руку? На красивом лице меняется ровно нихрена. Фушигуро приподнимает расслабленные плечи. — Это не приносило мне дискомфорт, — простой ответ. Чересчур простой, а вопрос с подвохом. Высокий болевой порог? А может парень знать не знает, что у него там по потолку допустимого. Мысленная пометка, комментарий на полях тетради. У молчуна есть свои особенности. Кристальная ясность мутнеет, что там блестит на дне спокойного озера? Монетка? Рыбка? Крючок? // Он усложняет обвязки, постепенно, накаляя градус, интересно, когда тростинка перестанет гнуться и проглатывать все, что Сукуна ему любезно подкладывает на язык. Веревки жестче, такие, что впиваются в кожу, кусают ее неприятно оставляя алые борозды на снежной бледности. Поза одна неудобнее другой. Пробка вместо вибропули. И разогревающая смазка. Формально, они не выходят за рамки договора. Ничего не нарушено. Сукуна как-то раз и вправду просит парня полаять, пока будто невзначай оставляет колючий узел в районе правого соска. Фушигуро лает. Без раздумий. И секунды не проходит. — Какой послушный песик мне попался, — бритва насмешки у самого горла. Рёмен вслушивается в участившееся дыхание, ловит призраков рассыпавшегося удовольствия. Подрагивающие бедра, напряженный член, что гордо пачкает головкой впалый живот. Фушигуро закрывает глаза, буквально обмякая и растекаясь лужей по кровати. Поза неудобная до отвращения, веревки чуть туже в этот раз и основная нагрузка исключительно на тазовую часть и ноги. И никакого сопротивления. Ноль на бесконечность. Безграничное терпение. Пальцы перепачканы в лубриканте, парень в бараний рог буквально скручен на его коленях. Сукуна любит его растягивать. Вдыхать запах шампуня, ловить отголоски аромата пены для бритья. Всегда гладенький, абсолютно везде, действительно кукла. Минуты стекают в раковину и уносятся по водостоку времени, часы, секунды, дни. Сессии, что из раза в раз повышают ставки и… — Запись на сегодня отменена, — Сугуру бесшумно пропадает в коридорах клуба. — Твой лайт связался с менеджером пару минут назад. Предоплата полная на твой счет. Можешь не переживать. // Сопляк наклоняет голову то влево, то вправо и морщится. Напоминает из-за этого копию деда, только без единого намека на морщинки и склочный характер старого пердуна. Его волосы все еще отдают флером хлорки после бассейна. Чосо стабильно возит мелочь на плавание каждые вторник и четверг, тренер говорит, что у шкета потенциал хоть до олимпийской сборной. По скромному мнению Рёмена, ему просто больше нравится торчать в теплой воде, где его не достают домашкой и различными просьбами по уборке пыли в сарае, чем стремиться к какой-то там сборной. — Ухо заложило, — поднимая жалобные кошачьи глаза, шмыгает носом эта катастрофа. — Глянешь что там? — Тащи ватные палочки с аптечки, — делов-то на две минуты, наверняка просто вода попала в уши. // Просто вода, на проверку оказывается разбухшей серной пробкой, в которую не стоило тыкать ватными тампонами и палочками, потому что Юджи в моменте сжался в позу креветки. Отчаянное мяуканье в духе «дядя, больно!» и вот они сидят в приемном отделении. Дите с опухшим красным ухом, абсолютно не заинтересованный ни в чем, кроме «плойки» в своих руках. Сукуна… во что влез с утра. Уродские штаны отца, в мелкий огородный цветок и футболке, на которой просвета для будущих дырок чуть больше, чем оставшихся нервных клеток. Сугуру написал, что записей на сегодня нет, можно не переживать насчет времени. «Передай тигренку от меня привет». Умение ладить Рапунцель с детьми всегда немного удивляло. Дисонанс на почве: он позавчера избил хлыстом до кровоподтеков клиента, а сегодня сидит с пластиковой короной на голове и играет в чаепитие с двойняшками. Куча косичек и накрашенные розовым лаком ногти, прилагаются. Ладонь ерошит мягкие рыжие пряди племянника, и мелочь весь растворяется в незатейливой ласке, игриво откликаясь. Тут же бодает макушкой руку, ловит взгляд и приподнимает уголки губ в задорной улыбке. — Чосо и деду ни слова, — Сукуна щелкает зубами в миллиметре от чужой щеки. — Понял? — Иначе больше никаких посиделок с пиццей? — заваливаясь на его колени, догадливо уточняет сопляк. — Ага, — если мистер хвостик услышит хоть слово про больницу, паники будет до соседней провинции и чуть дальше. Камо иногда перебарщивает с опекой, никаких разбитых колен, какие к черту лыжи и точно никакого сёрфинга, верни ребенка на место. Объяснять эмо-бою, что детей на диване не растят, Сукуна правда не хочет. Чосо не та ветвь родословной, которое это надо и стоит доказывать. А дед… Рёмен хрустит костяшками пальцев. То есть отец и так ворчит, что Юджи балуют и его надо держать в ежовых рукавицах. Меньше трепа, меньше ласки и объятий. Всю жизнь разоряется, что у мелочи все на поводу идут. Кто эти все, правда, непонятно. Миниатюрная медсестра со шрамом на симпатичном личике, возникает будто из текстур шагнула. Утахиме Йори. На бейджике темные линии иероглифов, блестящая карточка, ловит холодный отблеск ламп. — Юного господина ожидают в сто седьмом кабинете, — полные алые губы и белый бант в темных волосах. — Я провожу. Юджи вприпрыжку скачет рядом с симпатичной сестричкой. Сообщений в чате от Покахонтас больше не наблюдается. От постояшки Фуши официально ни слуху, ни духу вторую неделю. Это не обида, нет. Не то чтобы он… привязался. Слово откидывается на чистый больничный пол. Просто… он же только ключ нащупал, как в темноте искать зарядник для телефона в тумбе, где валяется все начиная от палки из Палеолита, заканчивая любимым мастурбатором. — Доктор Фушигуро, — звонкий голос сестрички Утахиме, раскалывает реальность надвое. Стук в приоткрытую дверь кабинета и… // — Больно? — Не-а, — мелочь не может усидеть на месте, болтает ногами и с любопытством смотрит на сгусток желто-оранжевой серы на инструменте. — Круто. Но мерзко. Напряженные плечи, потухшие звезды на дне зрачка, будто душу кто-то сожрал ложкой и оставил только оболочку от тела, что механически улыбается, неплохо притворяется и двигается, как марионетка на шарнирах. Мегуми Фушигуро. Бейджик чуть свисает на бок, халат распахнут, унылая застиранная бирюзовая хирургичка и кроксы, что видали лучшие времена и возможно чью-то кровь. — Пообещай больше не лезть в слуховой проход ватным тампоном, — звон металла, инструменты отправляются в лоток с каким-то прозрачным раствором, что остро пахнет спиртом и антисептиком. — Я выпишу капли, которыми легче всего чистить уши, в больничной аптеке они должны быть… В глаза не смотрит, лицо все такое же непроницаемое. Бледная маска умирающего, тронь пальцем и маленький доктор рассыпется по конечностям и останется лежать на полу. Он отвечает на вопросы Юджи, вежливо объясняет действие капель и разрешает взять горсть конфеток из стеклянной вазы на столе. — Шкет, — Рёмен, кажется подает голос впервые за все время нахождения в кабинете. — Подождешь за дверью минут десять? Фушигуро загнанной в угол псиной отрывает взгляд от стола. Смесь из неверия, толики страха и немого вопроса. Блеклые эмоции тянет слизать языком. — Уточню кое-что у доктора, — он разминает затекшую шею, пока племянник радостно прощается с мокрыми глазками. — Чур к медсестрам не приставать! Дверь захлопывается со щелчком, что в образовавшейся тишине, звучит будто выстрел из ружья в ночной тишине леса. // Нелепая попытка доктора вставить хоть пару слов оканчивается разбитыми предложениями по полу кабинета, он будто в угол загнан. И хочется, и колется. — Десять минут, — на грани слышимости обещает Сукуна. — Попытаюсь привести тебя в порядок, чтобы хватило до следующей сессии. Да или нет? Мне нужно только твое разрешение. Детка Фуши делает шаг назад, упираясь лопатками в стену. — Да. Его едва потряхивает, пальцы нервно сжимают воздух, он шумно дышит и все так же отводит взгляд, как виноватая псина, которая боится, что ее вышвырнут на улицу. За что? За то, что пропустил одну сессию и загнал себя в деревянный ящик без адекватных эмоций? Только чувство вины, что поглощает собою все. Нет, парень, так дело не пойдет. Рёмен сокращает расстояние между ними до жалких миллиметров. Два слоя одежды и пара рваных вдохов. — Правила прежние, — негромко резюмирует мужчина, осторожно касаясь чужого лица. Никаких веснушек, только опасно заострившиеся скулы и поцелуи луны под глазами. — Ты молчишь и делаешь все, что я говорю. Не помешал бы ремень, чтобы связать чужие запястья. Это почти, как играть в «Саймон говорит…». Рёмен просит закрыть глаза, Рёмен просит завести руки за спину, Рёмен просит чуть шире расставить длинные ноги. — Вдох, — шепотом на ухо, раскрытая ладонь давит на низ живота, хватает пары секунд. Сукуна чувствует сопротивление мышц. Пальцы скользят под резинку бирюзовых штанов. — Выдох. Руки все так же держи за спиной. Трепет густых ресниц, влага, выступает из-под век. Рёмен видит бьющуюся жилку на виске и буквально губами может прощупать пульс, что нитью тянется под бледной кожей на шее. Он прикусывает голубоватую венку, не сильно, следов не останется. Он не изверг, чтобы пометить мальчишку на рабочем месте, просто перезагрузить, чтобы в хорошенькой головке наконец все встало на свои места. Хотя бы до ближайшей сессии. — Такой старательный для меня, — шумное дыхание, сжатые в тонкую полоску губы. Мегуми упирается затылком в стену. От прикосновений и ласки не уходит, нет. Но каждый трепетный микрожест, буквально кричит о том, как ему хочется то ли врасти в стену, то ли рассыпаться под прикосновениями Сукуны мелкой строительной пылью. — Думаю, что нам с тобой стоит поэкспериментировать в следующую сессию, — Сукуна вытаскивает руку из-под резинки брюк. Разочарованный выдох звучит эхом. Ладонь поднимается выше, замирает у груди, вырисовывая бесконечность круговыми движениями. — Сделаем упор на грудь, веревки вопьются в кожу, оставят после себя следы, будет не очень приятно в процессе, зато… когда я срежу их с тебя, кровь прильнет к местам, что сдавливало плетение, будет хорошо. Легкое покалывание, тепло. Он пропускает темные растрепанные волосы сквозь пальцы, наблюдает за тем, как забавно прыгает кадык парня. Вверх-вниз. Так близко, маленький доктор. И так бесконечно далеко от того, что ему действительно нужно. — Что думаешь о порке? — понижая голос до интимного шепота, посмеивается Рёмен. Он подается вперед, теснит Фушигуро еще ближе к стене. — Кожа на бедрах будет пылать. Сначала рукой, потом флоггером, может под конец стеком? Попрошу раздвинуть тебя руками ягодицы. Чуть шире расставишь ноги, пока будешь лежать животом на кровати. Пару ударов по дырке точно не будут лишними. Клык чуть прикусывает мягкую мочку, а Мегуми дергается, скорее от неожиданности, чем стремясь нарушить правила. Веки все еще плотно зажмурены, а розовые губы приоткрыты. Вот так. Уже лучше. Почти то состояние, с которым можно и нужно работать. Пальцы барабанят по резинке бирюзового ужаса. — На первый раз прощаю, — он запечатляет легкий поцелуй на скуле. — Авансом. За то, что ты у меня послушный. Сукуна спускает чужие штаны, и те вместе с бельем некрасиво оседают в районе коленей. Стройные бедра едва подрагивают, выпирающие тазовые кости, легкая щетина темных лобковых волосков. — Кончишь мне в руку, — урчит мужчина. — Давай. Я считаю, а ты на счет… скажем пять? Послушно спустишь мне в ладонь. Ты же постараешься для меня, верно? Кивни, если согласен. Палец обводит мокрую от выступившего предсемени головку. Размазывает белесую каплю по чувствительной коже, едва задевая ногтем щелочку уретры. Фушигуро всхлипывает, едва уловимо, тяжело роняет голову на грудь. — Это не ответ, Мегуми. Давай еще раз. Только кивок, — его аж потряхивает от желания получить разрядку. Едва уловимое движение головой. Вперед-назад. Темные пряди липнут ко лбу и вискам, маленький доктор открывает рот и тут же закрывает его. Правильное решение. — Умница, — довольно рокочет Сукуна, рассыпаясь в одобрительном смешке. — Раз… // Влажные салфетки летят в урну. Фушигуро спешно лепит из себя человека. Осторожно привыкает к тому, что за плечами нет груза и можно хоть немного выдохнуть. Он забавно краснеет ушами, неловко наводит порядок на столе. — Легче? Неопределенное движение плеч и едва слышное «угу». — Спасибо, — и чуть подумав прибавляет, будто совершает акробатический трюк на тонком льду. — Если за это нужно доплатить или… — Доплатить? — когда он молчит, то нравится Сукуне немного больше. Хотя. Мысль, поспешной птахой рождается на задворках сознания. Мутная зелень плещется горным изумрудом растерянности. — Можешь дать свой телефон. Это даже для приличия не звучит, как вопрос. Что больше подкупает, так это факт того, что пацан даже не задумываясь протягивает разблокированный смартфон в руки почти что незнакомому человеку. Подумаешь, почти каждую неделю Рёмен растягивает его пальцами до нервных выдохов и слабых стонов. Мелочь какая. Все хорошие знакомые так делают. Он вбивает собственный номер в быстрый набор и кидает прозвон, чтобы телефон доктора отобразился на его собственном. Гето сказал бы, что он идиот и нарушение этики было уже в районе, когда он запер кабинет и полез Фушигуро в штаны, но… Не Рапунцель выебываться на нарушение субординации. Его личное нарушение лижет ему стопы дома и раболепно подставляет любую часть тела днем и ночью, стоит Покахонтас только подумать в этом направлении. Сатору так-то тоже клиент. Хоть и бывший. Кольцо на пальце тоже не то чтобы сильно решает. Но это так, мелочи, белобрысый со своим кинком на публичность и ножки, мимо списков стабильно. — Звони, когда припрет, — телефон возвращается в руки хозяина. — И если в следующий раз захочешь отменить сессию, тоже, лучше делай это через меня. // Он является под конец месяца, на неделю позже, чем обычно записывается. И в этой походке и рваных действиях есть что-то, что уловить и понять сложно. Мешки под глазами, дерганные жесты, будто Мегуми обжигается от воздуха. Обычно, нужно время, чтобы он завелся, но в этот раз… все иначе. У Фушигуро стоит, неловкая попытка скрыть этот факт только еще больше веселит. Вот это нетерпение. Щеночек так соскучился? Рёмен хлопает ладонью по собственным коленям. Незаданный вопрос тонет в ворсе красного ковра. Неужели слишком близко? Или после их встречи в больнице кто-то открыл для себя такую эмоцию, как стыд? Что? Что прячется за несвойственным поведением? Тепло и тяжесть чужого тела, мягкими волнами облизывают колени. Мегуми весит меньше его рабочего веса. Легче взять на руки, легче разложить его такого тонкого, состоящего из углов, жил и мышц животом на коленях. Сукуна дает ему время. Дает промариноваться в том, что твориться в голове. Исследует. Касания, мазки прикосновений. Янтарный отблеск смазки с привкусом меда. Она едва поблескивает, тонкой струйкой стекает по округлым ягодицам, затекает в расселину между. Выдох на грани слышимости, напряженные крылья лопаток и красные пятна на шее. Ответ на загадку мироздания рождается в считанные мгновения, стоит только развести бледные половинки в стороны и скользнуть одним пальцем в… разработанное колечко мышц. — Ого, — это напоминает терпкий привкус виски, на голодный желудок. Чужое откровенное неповиновение пьянит. Сукуна проталкивает и второй палец, что как по маслу оказывается обхвачен жадными краями ануса. — Так долго ходил с пробкой под своей формой, что задница растянута пальца на три минимум? Как не стыдно, доктор. А еще и пациентов принимали в таком виде. Забрал всю мою работу… — Я не… я не хоте… Звук захлопывающейся ловушки. Как расставленный капкан, в который наконец угодил неуловимый звереныш. Рёмен зарывается свободной рукой в гнездо темного беспорядка волос. — Кажется щеночек забыл, что команду «голос», ему никто не давал, — пальцы Фушигуро комкают край покрывала. Тонкий пергамент кожи покрывается мурашками. Страх, стыд, осознание. Провести языком и слизать каждую яркую эмоцию до капельки. — Плохих щенков, Мегуми, наказывают. Как мы и обсуждали. Руки за спину. И не двигайся. Наблюдать как неловко парень складывает руки за спиной, обнимает в замок пальцев предплечья. Можно уже сейчас связать руки и удобно удерживать тело, как рычаг. Но самоконтроль гораздо интереснее. Первый звонкий шлепок прилетает по левому полукружью. // Он слышит и видит больше, чем за короткие пару месяцев встреч. Он видит, как Берлинская стена молчания, наконец, ломается под сотней невыплаканных слез, не пережитых эмоций. Красное зареванное лицо, звуки больше животные, чем человеческие. Мегуми после порки, с кольцом на члене, абсолютно дезориентированный, подвешенный в самую неприятную из возможных позу, скулит. Скулит, как собака, что жаждет ласки. Скулит, как тот, кто хочет утонуть в нежности или хотя бы разрядке. Напряженный, чуть изогнутый член, очаровательно выбритый лобок. Нежный и гладкий. Сукуна добавляет скорости на вибраторе и загоняет его поглубже, стоит проклятой игрушке под давлением мышц начать покидать разгоряченное тело. — Выронишь и останешься без оргазма, — сочувственно тянет он. — Ты же не хочешь этого? Слипшиеся от пота пряди на лбу, скатывающиеся по щекам слезы. Мальчик загадка, которую хочется разгадывать, превратился в того, что выворачивает грудную клетку ребрами вперед. Смотри-смотри-смотри, на каждое проявление слабости, на каждую слезинку, на каждое хриплое «зеленый». Его хочется запечатлеть таким. Картиной, красками, чтобы полотно висело в гостинной. /и это даже не близко к тому потолку, который только может быть/ Рёмен ловит в плен пальцев горошину розового соска. — Для лучшей чувствительности, — прищепка с бубенчиком звенит в такт чужим сладким вздохам. // Он озеро. Теперь такое знакомое и спокойное. Он озеро, когда оседает в ногах, пряча лицо меж разведенных колен Сукуны. Он идеальная глянцевая прозрачная гладь, со всеми своими секретами и ответами на вопросы, когда вскидывает бутылочную зелень взгляда, куда-то в душу. Рёмен сглатывает. И кажется, проглатывает цепкий крючок, что спускается всё ниже и ниже по пищеводу. Чертов пацан. — Голос, — баюкая своим вниманием, пряча остатки мальчишеских слез в ладонях, роняет мужчина. Кончик мокрого языка проходится прямиком по большому пальцу. — Хочу чтобы ты кончил мне в рот, — покорные интонации того, кто слишком глубоко в себе. — Хочу обнять всего тебя губами и испить до последней капли. Фушигуро утыкается носом в пах. Ведет неровную линию по выпуклости, что оттягивает ткань штанов и замирает у самой головки, накрывая ее губами сквозь два слоя одежды. «Время осадить собаку. Псин, что ослушиваются — пристреливают. Псин — что пытаются вести изгоняют…» А щенков учат. Руки тянут собачку молнии вниз. — Открой рот как можно шире и руки… держи при себе, — Сукуна увязнет в нем. Как в патоке. И это будет того стоить. // — Это… не было включено в контракт, — только сейчас заметил? Сукуна перебирает чужие волосы, слипшиеся от пота пряди, влага у самых корней. Мегуми съеживается, жмется к боку, абсолютно потерянный и кажется в полной мере осознающий что же все-таки произошло. Не то чтобы у него было железное правило не спать с клиентами. Можно отпустить поводок с теми кто интересен, можно трахнуть пиздлявый рот или заполнить чью-то жадную дырку. Это редкость, а не правило. В Мегуми же хочется погрузиться. Парное молоко, теплое озеро, заглотни побольше воздуха и нырни. На дне целый клад из эмоций, тут разгребать на годы вперед, а Рёмен не эксперт, но… ему такие нравятся. Ему нравится искренность, нравится тот, кто показывает свою голову после разрушенных оргазмов. Ему нравится несмелый дикий волчок. Его хочется приручить и спрятать за пазуху, отогреть и сказать, что мир дерьмо, но жить можно. — Не было, — легко соглашается Сукуна и тут же перехватывает поводья инициативы разговора на себя. — Тебя это пугает, беспокоит, или ты хочешь еще? Он же реально псина псиной, бросать страшно. Его кто-то поебанутее найдет, и мальчика не только работа съест ложкой, а кто-то более страшный, опытный и другой. Неоновая вывеска на лбу – кто умеет читать, тот поймет. Выеби, скажи что делать. Накажи, если посмею ослушаться. Такие как Мегуми сами поводок приносят, сами вручают розги в постель и сами подставляются. — Не прикидывайся, что тебе нужна команда «голос», для ответа. Он глотает смех, первое проявление эмоций у настоящего мальчика. Расслабить бы его еще больше. — Это новое, — каждое слово он вытягивает из себя системой из проводов. Заворачивается плотнее в покрывало и смотрит сквозь стену, ища в мелких трещинах причину всех бед мироздания. — Я привык… — Сосать тем кого любишь? — и трахается наверное только с теми, кого знает давно и прочно. Сукуна тоже под описание подходит. Их знакомство почти долгое. А мальчишка в нем столь очевидно увяз, что почти смехотворно и было бы смешно… если бы ситуация не была такой сукой. — Ну я тоже в рот абы кому не даю. Фушигуро фыркает, эквивалент смешка и очередной порции невысказанной тревоги напополам с нахлынувшими чувствами. Его нужно и надо рассмотреть под микроскопом. Но с осторожностью. Неспешно и постепенно. Чего-чего, а времени у Сукуны предостаточно. — Если хочешь что-то предложить, маленький доктор, то предлагай. Словами через рот. — По другому не выйдет? — волчок приподнимается на локтях. Смотрит на него взглядом побитой собаки. Собака свежевыпоротая, трахнутая ментально и физически и должна быть так-то довольна. Но с чувствами сложно и вот они здесь. Сукуна не то чтобы готов предложить себя на блюде. Но удочку в это озеро, перед тем как нырнуть в него с головой, забросить точно не против. — Голос, — шутка минутка, но если это работает только так, то… почему нет. — Говори. И мы обсудим. Треск нервной системы и шестеренок в чужой голове, чудится чем-то до безобразия очаровательным. // Он не дает ему ключ от сердца, но приглашает в грудную клетку. Мол, пошарь здесь, можешь потыкать палкой, мальчик-прилипала. Опора. Была ли она у пацана хоть когда-то? Ответ очевиден до безобразия. Сукуна хмыкает, играя в стекляшки с чужими фактами из биографии. — Подумай. Нужно оно тебе или нет, — клуб бросать никто не будет, четкая граница идущая через их нелепый диалог красной нитью. — Если что, мой номер у тебя есть. Номер и открытая грудина. Это вообще-то много. Такое надо и нужно ценить. Мегуми, наверное, и ценит. Только в голове у него кавардак, и пока он его разгребет пройдет не одна вечность. Но можно и подождать. // То что ждать придется недолго становится до смешного очевидно через пару недель. В промежутке между тем, как вручает мелкого в руки Чосо (сотри эту хмурь с лица, ребенка тут никто не сожрет) и развешиванием белья на сушилке. Телефонная трель, номер что забит красной строкой. Гляньте кто объявился после того, как сказал, что на этой неделе ничего не выйдет. — Передумал и хочешь попросить о… Тембр чужого дыхания на том конце провода не сулит ни хрена хорошего. Тонкая грань ментальной инвалидности и патологического пиздеца. Плохой знак, что Сукуна смог расслышать это сквозь помехи. Хуево, что щеночек молчит наглухо. Собирает кубики буковок в голове. Время. Все снова в него упирается. Простыня влажным комом оседает в аляповатом желтом тазу. — Мегуми? Рваный клочок выдоха, скребущиеся коготки паники. — Я… просто… — оно говорит и живое, где аплодисменты. Ключи с тумбы в прихожей ложатся в руку как влитые. — Мне правда неловко. Мы могли бы пере… — Диктуй адрес, я тебя заберу. // В тачку к нему заползает заготовка под человека. Мегуми из себя весь тонкая прослойка бумаги, папье маше, не более. Внутри только море синее и нихрена не пусто. Он садится рядом, пристегивается и чуть расслабляет напряженный свод плеч, но это иллюзия. По глазам видно, что внутри все горит синим пламенем, а сам он носится и не знает что тушить в первую очередь. Рёмен осторожно заправляет темную прядь за ухо, берет ходящие ходуном руки в свои ладони. Опора. Границы. Если провести все достаточно четко, ближе к дому он хоть на человека станет похожим, но не факт. — Схема, как на сессии, — машина урчит, глухо работает мотор. — Сначала, ты слушаешь и делаешь все, что говорю я. Когда приходишь в себя, мы обсуждаем все от «а» до «я». Ладонь стискивает круглую коленку. Крошка Фуши тянет носом воздух, все так же статичен, ни единого слова. Интересно, телефон и картбланш даны ему просто так? Темы на потом, Сукуна знает. Правда. — Откинься на спинку сиденья и чуть разведи ноги. Ничего не будет. Только немного ласки, он ощупает, чуть надавит между ног, выведет на привычное тепло внизу живота и распалит до красных щек. У больницы может и не лучший выход так делать, но и рисковать на ходу в тачке никто тоже не будет. Рёмен краем глаза наблюдает, как его приказу следуют беспрекословно. Не жди похвалы, малыш. Второй раз на одни и те же грабли, как не стыдно. Рука поднимается выше, к чуть заметной выпуклости в районе паха. // А может идея со спущенными штанами не так уж и плоха. Эквивалент маленького наказания за непослушание, кое-кто слишком долго бегал, а потом сгорел. Видеть аккуратную гармошку джинс и белья в районе чужих щиколоток очаровательно. Мегуми прикрывается только широкой футболкой. Но если их кто-то остановит или заглянет в тачку, чтобы проверить документы, их игра станет до смешного очевидной всем и каждому. — Если еще раз попробуешь натянуть ткань ниже, — вкрадчивые интонации голодного хищника. — В доме обещаю тебе не только разговор по душам, но и стек. И поверь мне, щеночек, церемониться в этот раз, никто не будет. Влага затапливает бутылочную зелень, а губы едва заметно дрожат. Ребенок в теле взрослого. Дальнейший калейдоскоп кадров выглядит нарезкой цветного кино. Вспышка, они у подъездной дорожки, вспышка, они заходят в дом, вспышка, все что пониже спины из одежды остается в прихожей. Вспышка. Алые нити обматывают, буквально спеленывают одного из своих самых непокорных детей. Мегуми, в одной футболке, оказывается лежащим животом на его кровати. Никакой дополнительной стимуляции, никакой растяжки, только сбитое дыхание и ходящие ходуном бедра. Мальчишка пытается хоть немного потереться о матрас. — Подумай еще раз, перед тем как нарушить правила снова, — шепотом на ухо. — Лежать, щенок. И не дергаться. Пока я не дам согласие на это. Уложить его спать в веревках? Возбужденного и перегруженного? Хуйня, ему бы разрядку, хотя бы какую-то. Рёмен массирует кожу головы, очерчивает каменные выступы позвонков и мышц, ждет, когда под контролем и веревками паззл в непокорной голове хоть немного пересоберется (а лучше разрушится до основания). — Можешь поскуливать, — разрешение с барского плеча, рука замирает у бледных ягодиц. Трахать его в буквально подвешенном состоянии? Сукуна пробует идею на вкус, разглядывает под непривычным углом. Он чуть давит на сухие розовые мышцы кончиком пальца. Не действие, скорее угроза. Будешь плохо себя вести и выебу на сухую. — Да или нет? — он выжидает, дает время переварить и понять вопрос. — Голос. Мегуми, раздосадованный всхлип и бегущая стайка мурашек. — Да. Что ж. Такое у него и вправду впервые. // Покахонтас предвещал стремительный конец, потому что не видел картины целиком. Сукуна же неожиданно осознал, что уже по пояс в болоте по имени Мегуми Фушигуро. По пояс или по самые яйца это с какого ракурса посмотреть. Стадия разговоров не идет, а вот перезагрузка на полном ходу. Вить веревки, менять плетения, разрушать и ломать барьеры, до скомканных простыней и разлитого под бедрами лубриканта. Щеночек… Волчонок скорее все же под ним, затравленный, диковатый и сам до сих пор щупает подушечками пальцев собственные реакции проверяя границы. Если бы они у него были, то ему явно не требовался тот, кто ставит их за него. Он вскидывается на очередном толчке, жадно обхватывает всю длину, не пуская и буквально воет в немой просьбе остаться внутри подольше. — Хочешь согреть меня? — рука давит на впалый живот. — Или прочувствовать насколько я глубоко? Он тянет ладонь парня к себе, вынуждая того раскрыться больше. Стопы проезжают по простыням, а тело выгибается дугой. Ошметки алого, веревки, обвязка по всей койке. Как лепестки роз или брызги крови. Движение внутри почти неощутимо, но волчку и этого за глаза хватает. Стиснутые зубы, сжатые кулаки, он изливается, пачкая живот и грудь. Задранная футболка тоже становится жертвой удовольствия. Внутри… он весь пульсирует. Продолжает рефлекторно сжиматься, удерживая в себе только головку. — Продержишься еще пару минут? — ладонь опускается на шею, большой палец давит на угол подбородка. Мраморная бледность расцветает пятнами красного под рукой. — Голос. Слабый кивок, невнятное и почти задушенное «да» в ворохе всей дряни что скопилась на кончике языка и голове. // — Это сложно. Первое и самое осмысленное, что выдает поделка из человека прямоходящего после отхода. Сукуна тут ветку помощи протягивать не будет. Пацану самому нужно научиться открывать рот. Спасательный круг в виде сессий не всегда будет рядом. Тем более, как выясняется, кое-кто телефоном научился пользоваться только когда вилы у горла почувствовал. — Я знаю, что неправильно выдергивать… тебя вот так, — он оглядывает интерьер, возможно впервые осознает, что он не у себя дома. Мегуми рисуется затворником, который торчит в скворечнике два на десять татами. Псины его тоже рисуются живущими у него на голове. Откуда он знает про собак? Сукуна не хочет ни думать, не вспоминать. Зеленоглазка ищет поддержки и хоть какого-то ответа на свой монолог. Но время Сукуны говорить исчерпано, он подождет пока Фуши выдаст очередную хуйню. — И я понимаю, что наши отношения далеки от… чего-то традиционного. — Хочешь конфетно-букетный период? Вопрос ловит доктора за шкирку и он будто группируется весь, как щенок-подросток. — Нет? Хоть что-то. — А ты? — нет сегодня точно день чудес. Сукуна игриво приподнимает бровь и смотрит на щеночка в упор. — Хочешь… чего-то нормального? — Я хочу, чтобы ты открывал рот, когда понимаешь, что тебе плохо хотя бы чуть-чуть. И хочу узнать тебя поближе. Будет это нормальное свидание или сессия, где с пробкой в заднице будешь рассказывать свой любимый цвет и как выбрал профессию врача, — Рёмен слова эти вшить ему на подкорку готов, лишь бы Мегуми снова не уходил в молчанку. — Не так много, согласись. Фушигуро закусывает нижнюю губу и прячет лицо в ладонях. Что? Реально много?! — Ну и требования у вас господин доминант, — приглушенный смешок проглатывает мягкий ворс ковра. // Тянуть клещами не приходится долго. Это плюс. // Из минусов? — Ты же точно не уйдешь из клуба? — вопрос прямой стрелой в лоб от Рапунцель, застает его прямо посреди сессии с любителем сенсорной депривации. Рёмен плотнее прижимает наушники к непокорной голове постоянника. У Мегуми теперь сессии по большей части у него дома. Маленький доктор учится играть в нормальность. Как умеет. — Я вроде на идиота не похож, Покахонтас, — у Гето вплетенные в шелк волос блестки. Это близняшки постарались, наверняка. Цветной дождь, что серебряной магией пробивается и мерцает в густом потоке. — Или боишься, что я без работы сдохну от голода под мостом? — Ты садюга, — без прикрас припечатывает Сугуру, устраивая ладонь на шее постоянника. Все равно тот не видит, что людей в комнате так-то двое. — Переживаю, что будешь вить веревки из мальчишки, пока он на твоем шибари не вздернется. Как тонко. Сукуна давит дружелюбный оскал. — Не переживай, Ундина, — нараспев тянет он. — Мы с щеночком неплохо находим общий язык и без этого. // — Эд… что? — Контроль оргазма, — Сукуна хмыкает протягивая парню утерянное в процессе их игры белье. — Ты можешь довести себя до эрекции, но не кончаешь без моего разрешения или одобрения. Это если упростить. Он наблюдает за тем, как неловко мнутся босые ступни на ковре его спальни, и как Мегуми, уже относительно пришедший в себя после сессии и накатившего приступа… пытается надеть хипсы задом наперед. В целом, у них есть время на обсуждение. — Сейчас? — недоуменно переспрашивает маленький доктор. — Нет, в целом, — попытка переодеть трусы на ходу выглядит очаровательно. — Лучше сядь на кровать пока не упал. Следы от веревок остаются на молочной бледности. Росчерк кровоподтеков от стека. Шкаф с девайсами для порки показательно открыт. То, насколько подчеркнуто Мегуми старается его игнорировать, вызывает пузырьки смеха в груди. Кто-то опять переживает за свой вертлявый зад? Боже, парень. Не волнуйся. Никто тебя не съест. Ну. По крайней мере не в смысле еды. — Я хочу контролировать твое удовольствие, — разглаживая местечко рядом с собой на матрасе, подбирает нужные слова Рёмен. Его задача заинтересовать, а еще увидеть отклик этой идеи. — Ты возбужден и хочешь кончить? Звонишь или пишешь мне. Мы разговариваем, ты можешь ласкать себя в процессе и когда ты будешь на грани… я скажу можно или нельзя тебе кончить. Все довольно просто. Пальцы осторожно цепляют край просторной серой футболки, Сукуна задирает ее, разглядывая собственные отметины на животе и ребрах. Засосы, укусы, следы веревок. Темные хипсы облегают аккуратный член. Край футболки распрямляется. Заломы остаются на хлопковой ткани стоит убрать руку. — Если хочешь. Если нет, то… Он даже не успевает договорить. — Хорошо, — красные пятна по коже и чуть расширенные зрачки. — Но если ты не можешь ответить? — Это значит «нет», — мурлыкающие нотки. — Значит ты не касаешься себя спереди и сзади. Терпишь пока я не отвечу тебе. Мегуми рвано вздыхает. Ну-ну. Это не самое сложное, что можно практиковать. — Что будет, если я нарушу правила? — с козырей идешь, любитель пылающих ягодиц? Фушигуро садится рядом, взгляд непроизвольно мажет по шкафчику с девайсами. Правильно думаешь, волчонок. — Ты сам выберешь себе наказание, ну и… еще я думаю, что стоит на время сессии ограничить тебя от стимуляции. Я буду лишать тебя оргазма из раза в раз, пока ты не выучишь урок. Будет это один раз, а может месяц или неделя, решать только мне. И тебе, если произнесешь стоп слово. // Он старается. Попытка держать дыхание, шутки в духе: думай, что это кардио. Весьма специфичное, если так подумать. Пальцы волчка отчаянно сжимают край столешницы, пока Сукуна неспешно продолжает надрачивать его член. Замедленные почти ленивые движения, для кого-то такого жадного до внимания и ласки наверняка просто невыносимо. Дрожащие колени и пустой взгляд в завтрак, что стремительно стынет. — Холодным не вкусно будет. Ешь, — ласковая обертка тона, что несет в себе приказ. Ты же не ослушаешься? Это как залаять. Только проще. Кусочек за кусочком. — Могу порезать и покормить с рук, если тебе так хочется? — Я… сам, — омлет он режет дрожащими руками. Дребезжание вилки и ножа о тарелку, взгляд все еще в абсолютную пустоту. Дыхание глубокое, но частое. Едва уловимое изменение, дрожащие бедра и напряженная струна тела, Сукуна лениво вытаскивает руку из чужих штанов, откидываясь на спинку стула. Третий раз за утро. В постели доктор держался пободрее. А сейчас… только тронь в нужном местечке и его разорвет. Томительный жар и удовольствие, которое становится ничем, только пшик. Он плавает-плавает-плавает в лучах утреннего света в своих ощущениях. Голова пустеет. Никаких пациентов, приемного покоя и скорых вызовов. Только руки. Ну и желание наконец получить разрядку. Не так уж много. Но и не так мало. — Как на вкус? — ехидно уточняет Рёмен, бодая носом угол острой челюсти. Мегуми проглатывает завтрак шумно, ест быстро по собачьи, будто боится что кормушку с едой отнимут. Или что его снова приласкают, лишая удовольствия. — Если скажу, что как разочарование, меня ждет… наказание? — Четвертое лишение оргазма за утро, — мурчание на пополам со смехом, мальчик ты играешь с огнем. — Дать тебе подумать над ответом еще? Ладонь тискает коленку, гладит по внутренней стороне бедер игнорируя эрекцию и штаны, что натягиваются как чертова палатка в районе паха. — Тогда… вкусно, — Фушигуро наклоняется к тарелке вплотную и широким мазком языка слизывает остатки яичных разводов с белой эмали. // — И он… Мегуми оттягивает ворот футболки наблюдая за тем, что происходит внизу. Вакуумная кровать, никакого места для фантазии, кроме внешности сегодняшней жертвы. Но если быть честным с самим собою, Сукуна знает, кто сегодня в меню у Рапунцель на показательное выступление. Расслабленный менторский тон, головка микрофона, что прижимается сначала к очерченным латексом соскам, а потом и к выпирающему сквозь матрас члену. Белобрысый ебнутый кинкованый говнюк, что своим: хочу и буду, — заслужил пожизненное место в ногах у магистра БДСМ-культа. Вечная модель, всегда покладистый, всегда легко договориться. Он не запаникует, не постесняется прервать сессию, когда почувствует потолок. Неплохо, учитывая, что публика ему и нравится, но… Сугуру, Сугуру и его выкрутасы, будоражат куда сильнее. — Хочешь так же? — Рёмен ловит в плен бутылочное стекло взгляда. — Не в латекс и дышать через трубку, а побыть моделью. Не на один раз. Фушигуро бестолково приоткрывает рот, маленький доктор у которого перед глазами сейчас искры фейерверка. Посмотрите на него. Нечто сродни страху и стыду. — Я не разочаруюсь в тебе и в наших отношениях в не зависимости от твоего ответа, — да. Точно. Границы. Мегуми нужно показывать что они есть, так же как и обозначать их статус. Длинные пальцы растирают запястья. Тихушник абсолютно очаровательно заземляется. Все еще не отошел после сессии и слегка летает в облаках. Происходящее на первом этаже, показательный урок. Их бы свести. С Годжо. Пиздлявый по поводу и без, но про отношения с Ундиной расскажет в таких красках, что иной раз подробности знать не стоит. (Но ты уже знаешь). — Моделью… на что? Его слова такие крошечные, унесли в ладони несмелые интонации и вопросы. Он сжимает и разжимает кулаки, задумчивость, легкий флер отходняка после сессии. Ему нужно время и точка опоры. — На шибари? Я не то чтобы часто провожу мастер-классы. — Модели не соглашаются? Сукуна знает, что жестит. Где-то намеренно, где-то не особо, он знает как легко может войти в раж, может сделать так, что человек под ним останется полной развалиной, но… найти того, кто выдержит и не закатит истерику сложно. Да. Пожалуй, Мегуми даже прав. — Скорее я не могу подобрать кого-то, кто выдержит весь спектр, — танцующий ответ на кончике языка. Мол, сам улови. Это самое честное что он может сказать. Как в ту ночь, но это уже дело десятое. Фушигуро закусывает губу, смотрит куда-то сквозь вечность. На латекс, микрофон у чужих гениталий и мажет рассеянным взглядом по Гето. — Но со мной же будешь только ты? Лед хрустит под ногами, а ответ на вопрос кажется более оформленным, даже если вопрос был задан бесконечность назад. Что дальше? А вот что. Если волчок хочет, Сукуна покажет как это бывает. Ладонь обнимает жилистое запястье, растирает выпуклость нитей вен. — Только я. И мой голос. Несмелое согласие. Они вернутся к этому разговору чуть позже. Рёмен широким жестом сгребает пацана за талию и будто огромная кошка трется головой о шею, прячет лицо в выемки ключиц, пока длинные руки крылья обнимают его в ответ. Они вернутся к этому разговору. И многим другим тоже. Но здесь и сейчас, хватает даже этих крупиц доверия в раскрытых ладонях.