Тюльпаны для твоего букета

      «Весна, 1840 год. Амхерст, Массачусетс.       Цветут тюльпаны. Третий год их жизни.       Даже не верится, что прошло так много времени с тех пор, как мы с Джису их посадили. Примерно столько же нас с ней связывают не только тюльпаны, но и любовь. Мне нравится думать, что губы Джису такие же мягкие как нежные лепестки, что её движения изящны как зелёные стебли и что она так же серьёзна, как и белый цвет тюльпанов.       Джису говорила, что тюльпаны — именно белые, её любимые, — означали искреннюю, глубокую, настоящую любовь, нежную привязанность без привкуса страсти. Я всегда запоминала каждую её фразу до деталей. Мне нравилось, как поэтично и красиво она говорила, даже не задумываясь об этом. А может, мне просто нравилась сама Джису.       Посвящение стихов Джису я любила так же, как и любила тюльпаны, — всей своей душой. Но белые… они не совсем подходили нашей паре. Потому что я целовала её со всей страстью, на которую я была только способна».       Отрывок из личного дневника Пак Чеён.

***

      Чеён и Джису всегда разделяли незначительные вещи: два года разницы в возрасте, улица между усадьбами их семей. В остальном — они близки как не были близки даже кровные сёстры. Миссис Пак ценила Джису за то, что та делала Чеён менее… чудачкой. Она единственная во всём Амхерсте, кто общался с Чеён и делал это с удовольствием, помимо, конечно, самой четы Пак.       При этом они даже не были друзьями детства. Семья Ким переехала сюда только четыре года назад и поселилась в усадьбе напротив. Пока люди в городе не разобрались, что Джису была приятной молодой леди, на неё повесили ярлык «новенькая». Чеён не обижалась на неё, когда та общалась с ней, считай, от безысходности.       Было в этом что-то… очаровывающее. Они принимали себя с недостатками, которые их связывали друг с другом. Или всё дело в поэтично-романтической душе Чеён?       В любом случае, это всё не так уж и важно. Все проблемы и воспоминания — о их первой встрече, о их первом моменте переплетённых между собой рук, о их первом поцелуе, о их первом ростке с любовью посаженных тюльпанов — блёкли рядом с Джису. Она заставляла поверить, что в жизни тоже было что-то прекрасное, что настоящее тоже могло увлекать.       Прошлое Чеён уже не интересовало, потому что в нём не было Джису.       Джису стала лучиком солнца. Достаточно умная для девушки в девятнадцатом веке, покорная и терпеливая. Она снисходительно относилась ко всем переменам в жизни, быстро привыкая к ним и особо не возражая. Вместе Чеён и Джису играли на контрастах, потому что возмущения и бесконечные споры — любимая часть дня Чеён.       «Я не виновата, что… я такая, какая я есть!» — любила она восклицать, раздражённо всплёскивая руками, хмурясь и фыркая совсем не как настоящая леди. Как хорошо, что хотя бы один человек в Амхерсте любил её не за то, что она особенная в чём-то, а вопреки всему.       Чеён постоянно тянуло к Джису, и она не могла объяснить эти магнетические свойства ничем, кроме как любовью. Сегодняшнее утро она провела за быстрым завтраком в кругу семьи, за ловлей осуждающих взглядов на себе и за разговорами о том, что пора бы искать ей жениха. Чтобы разрядиться после семейного порицания, она отправилась в усадьбу Ким, где её встретила уже готовая к прогулке Джису.       — Ты как всегда читаешь мои мысли, — улыбалась Чеён, подавая руку Джису и выводя её из душной усадьбы.       — Потому что твои мысли — это и мои же мысли.       Джису любила говорить обо всём на свете с видом знатока, а Чеён даже не сомневалась в верности её слов, потому что наслаждалась звуком сладкого мелодичного голоса. Покровительственный тон вызывал мурашки, резво бегущие по спине Чеён. Джису — единственное исключение из правила, согласно которому она не любила умничающих людей.       — И моё сердце — твоё?       — Верно, — усмехнулась Джису, легонько сжимая ладонь Чеён, вложенную в её собственную ладонь. — Снова ведёшь посмотреть на наши тюльпаны?       Чеён безумно нравилось, что в их отношениях были вещи, присущие только им. Чтение стихов полушёпотом в комнатном мраке, развенчанном только слабым мерцанием свечи; их — исключительно их — тюльпаны, посаженные рядом с деревом в поле.       Сначала они думали, что это плохая идея — сажать тюльпаны рядом с деревом из-за конкуренции за ресурсы и за тень от дерева, но растения всё-таки ужились рядом. Чеён и Джису — тоже безумно разные — так же хорошо гармонировали друг с другом. Это лишь ещё раз подтверждало теорию Чеён, заключающуюся в том, что белые тюльпаны — символ любви.       — Ага, обожаю весну только за наши тюльпаны.       И вот, в голосе снова показалась теплота из-за упоминания слова «наши». Только их.       — А я думала за то, что я позволяю тебе целовать себя под деревом, — наконец улыбнулась Джису, и в приподнятых уголках её губ Чеён прочитала искреннюю нежность и игривость. Только с Чеён Джису открывалась с другой стороны. — Достаточно романтичный жест с моей стороны?       — Ах, только позволяешь, значит?       Чеён ухмыльнулась, принимая правила игры Джису.       Джису рванула вперёд, несмотря на её любовь к белым прогулочным платьям, которые плохо сочетались с пылью дороги в поле. Чеён побежала вслед за ней, наслаждаясь ярким цветочным ароматом, долетающим до носа и волнующим воображение. Она представляла себя героиней любовных романов, которыми любила зачитываться её старшая сестра Элис до замужества. После него она зачерствела, и её перестала интересоваться сказочная жизнь: она слишком погрязла в реальной.       Чеён легко могла представить Джису в роли волевой принцессой, которая любила защищающего её дракона и библиотеку в замке, в которую она была заключена. Себя она отчётливо видела в роли рыцаря, который появился в жизни принцессы без особой надобности, зато был хорош в развлечениях и шутках, иногда не совсем приличных.       Дело в том, что Чеён любила наблюдать за тем, как очаровательно краснели щёки Джису.       — Позволяю, потому что люблю тебя, — весело ответила ей Джису, только после того как добежала до дерева и их тюльпанов.       Чеён в считанные секунды догнала Джису. Энергия била ключом в них обеих и находила отражение в горящим счастливым блеском глазах и покрасневших от активности щеках. Не улыбаться было невозможно, по её скромному мнению. Дыхание стало прерывистым и тяжёлым, а грудь то вздымалась, то опускалась.       — Люби меня тогда уж, — на выдохе, рвано.       Без особых раздумий Чеён прижалась губами к губам Джису, вовлекая её в томительно долгий, но нежный поцелуй. В животе вспорхнули бабочки, о которых так часто писали в любовных романах, а на сердце разлилось приятное тепло. Влажные ладони скользнули на талию Джису, чуть сжимая её, просто чтобы ощутить, что она рядом.       Что она навсегда останется в объятиях Чеён.       Джису первая разорвала поцелуй, чтобы надышаться свежим воздухом, в котором свободно витали летние цветочные ароматы. Они столкнулись лбами и засмеялись. Чеён чуть ли не на физическом уровне ощущала, что их сердца бились в унисон. Она не удержалась и в порыве нежности потянулась к лицу Джису, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядку.       Их лица близко — слишком близко. Сердце билось быстро-быстро, отдаваясь шумом в ушах. Голова кружилась, но Чеён нашла опору в виде Джису, пока они обе не завалились отдыхать под дерево прямо в светлых платьях. Чеён вытянула ноги вперёд, а Джису положила на её колени голову, зная, что та любила играться с её волосами.       — На что смотришь? — спросила Чеён, пока игралась с локонами Джису от скуки. Перебирала мягкие пряди, наслаждаясь их шелковистостью.       — На наши тюльпаны, конечно.       Сердце Чеён снова дрогнуло. Она никогда не устанет любить Джису.       — Когда-нибудь мы их срежем — на особый повод, договорились?       Джису усмехнулась от мечтательности в голосе Чеён и, прежде чем утомлённо прикрыла веки, пробормотала, что хотела бы целой вечности для столь особенной красоты чистых и невинно белых тюльпанов. А внутри всё равно согласилась с предложенным договором. Осталось лишь дождаться повода.

***

      «Лето, 1840 год. Амхерст, Массачусетс.       Тюльпаны начинают увядать, а листья — желтеть. Я стараюсь меньше ходить на поле, к нашему месту, тем более что там делать в одиночестве? Чувствую поступающее разочарование, но стараюсь не обращать на него внимание, потому что понимаю, что причина горечи и остроты моего настроения далеко не в тюльпанах.       Дело в Джису. Всегда в ней.       В последнее время я так редко вижу её, хотя мы живём буквально по соседству. Может, она избегает меня, а может, она просто устала от моего напора. Я могу быть настойчивой, когда намечаю себе цель и собираюсь её достичь. Но Джису далеко не цель, далеко не пункт в списке «Хочу выполнить до смерти». Джису — особенная.       Как оказалось, Джису посещает… балы. Наряжается в пышные платья невозможно ярких расцветок, хотя ненавидит подобное времяпрепровождение. Её раздражают сплетни, жеманство и кокетство девушек высшего общества, так что изменилось сейчас? Мне остаётся надеяться, что всё это временно.       И что Джису вернётся ко мне. Я скучаю».       Отрывок из личного дневника Пак Чеён.

***

      Летом ночи в Амхертсе были светлыми-светлыми, и обычно Чеён радовалась этому. Но сегодня хотелось быстрее лечь спать, заснуть и проснуться с надеждой, что все нынешние изменения в Джису магическим образом исчезнут. К сожалению, в реальном мире и на намёка на магию не было. Так любила говорить миссис Пак, а теперь — ещё и Джису.       Будто она повзрослела, а Чеён осталась беспечной юной леди.       Впрочем, оно всегда так и было, но сейчас разница между ними была кардинальной. Джису всё чаще поджимала губы даже на самые безобидные выходки Чеён и больше не поддерживала её провокации. Она увиливала от поцелуев, и больше не была заметна всеобъемлющая любовь в её глазах, граничащая для Чеён с безысходным отчаянием.       Сегодняшней ночью — как и во все последующие — сознание заполонили мысли о Джису.       Чеён мяла под собой светлые простыни и крутилась из стороны в сторону, мысленно фыркая по поводу того, что новая сорочка оказалась до жути неудобной. Темнота резала и без того напряжённые глаза, пока они не привыкли к ней. На языке крутились строчки для будущих рифм в стихотворениях, но она решила отдохнуть от поэзии. Прямо как Джису — от Чеён.       На самом деле истинных причин поведения Джису она не знала. И не была уверена, что хотела знать.       Старалась вообще не думать. Отвлеклась на непонятные глухие звуки, пока не разобрала в них стук в дверь. Сердце предательски ухнуло вниз при мысли о том, что это могла быть Джису. Только она постаралась подготовить себя к разочарованию, как в дверном проёме действительно показалась Джису. Слегка растрёпанная, с красными щеками и светлой печалью в глазах.       — Я сбежала с бала, — запыхавшись, сказала Джису не совсем разборчиво. — Пешком.       — Бедные твои ноги, — раздражённые нотки просочились в голос Чеён, хотя изначально она не планировала ругаться на такую уставшую и грустную Джису. — Меня больше интересует, что ты забыла на балу. И в таком виде…       Джису скользнула языком по пересохшим губам. Помада на вкус оказалась отвратительной, и она уже успела пожалеть, что разрешила матери накрасить её, чтобы она выглядела более презентабельной, несмотря на её возраст. Она всё ещё ненавидела тот факт, что на неё в высшем обществе смотрели как на куклу и оценивали по внешнем признакам, забывая про её богатый внутренний мир. Но она была вынуждена мириться с этим. А конце концов она быстро привыкала к переменам.       — Это другая история, — пробормотала Джису, на что Чеён разочарованно хмыкнула. — Я… прости… Я правда соскучилась, Чеён.       Злость отступила моментально, хватило только одного взгляда на глаза Джису, пылающие искренностью и страстью. Сердце заныло от любви, которая не исчезала даже под влиянием раздражения. Чеён никогда не сдавалась так быстро, но перед Джису она всегда была слаба. Она пригласила её в постель, пододвигаясь, чтобы они обе уместились. Учитывая пышное платье Джису, это было проблематично.       — Я тоже скучала.       Окончательное поражение. Белый флаг — капитуляция. Для Чеён это знак «Пощадите».       Руки тут же скользнули на талию и заняли естественное положение. Под ладонями растекалось знакомое тепло родного тела. Чеён прикрыла веки от наконец наступившего спокойствия. Их не смущала жара в комнате, пока Джису спокойно дышала в шею Чеён, оставляя после себя липкое ощущение, с которым она была готова мириться только потому, что это Джису.       Джису всё простительно.       — Ты бы знала, сколько писем я тебе написала, пока ждала, когда вернётся старая-добрая и моя любимая Джису, — Чеён сорвалась на откровения, больше не в силах таить в себе распирающую любовь.       — Мы не всегда будем вместе, Чеён.       И снова — взрослая строгая Джису, разбивающая сердца юных леди серьёзностью. Чеён могла ощущать, как та напряглась и наверняка нахмурилась. Это было взаимно. Возмущение потекло по венам вместо крови. Какой смысл нарушать любовную идиллию и столь приятное воссоединение нравоучениями, которые Чеён понимала, но не хотела принимать? Это ничего не изменит в её мировоззрении.       — Но мне хочется верить.       — Потому что ты ещё ребёнок.       Несмотря на игривость тона, слова всё равно ударили под дых. Ножом вонзились в хрупкое сердце Чеён и оставили глубокие кровоточащие раны. Может, она и ребёнок, но она ещё влюблённый человек с ранимой душой поэта. Будто Джису назло пользовалась этим. Отдалиться, сделать больно как можно раньше, чтобы дальше было уже не так плохо. Чеён ой как не нравился такой способ моральной подготовки к проблемам.       Впервые за долгое время она действительно не понимала Джису, хотя считала её своей родственной душой.       Они уже не читали мысли друг друга? Их сердца уже не бились в унисон? Вот, в чём вопрос.

***

      «Осень, 1840 год. Амхерст, Массачусетс.       Надо пересадить тюльпаны.       Удивительным образом моя жизнь всё ещё крутится вокруг них, хотя Джису всё больше отдаляется от меня. Мне нравится думать, что все мои заботы о цветах пройдут не зря, как и моё терпение. Как и моя надежда. Я по своей детской наивности верила в счастливые концы и думала, что у меня такой будет — с Джису, разумеется.       Но она выходит замуж.       Я всё ещё в шоке, и моё сердце каждый раз замирало, даже когда я просто думала об этом. В момент новостей я вообще готова была умереть на месте. Это был обычный семейный завтрак, на котором я грустила и постоянно поглядывала через окна на усадьбу напротив. Мать, заметив траекторию моего взгляда, непринуждённо пожала плечами: «Ты слышала? Джису помолвлена».       Мой мир рухнул. Но я нашла в себе силы закончить завтрак, сидя тише воды, ниже травы, не в силах запихнуть в себя хоть одну булочку. Собралась и пошла к Джису, чтобы спросить, правда ли это. Я до сих пор помнила, как быстро билось моё сердце тогда. Оно до сих пор не успокоилось, по внутренним ощущениям.       Наконец я спросила. Джису тихо отозвалась: «Свадьба весной».       Пересаживать тюльпаны я буду, очевидна, одна».       Из личного дневника Пак Чеён.

***

      Чеён решила, что это конец. Вместе с любовью к Джису в ней была разрушена и дружба, так что намеренно они не устраивали встречи. Чеён не могла наступить себе на горло и снова бегать за Джису, а та, в свою очередь, начала привыкать к переменам очень быстро. То ли погрязла в предсвадебной рутине, то ли ближе знакомилась с женихом, то ли снова проводила время на балах.       Теперь у неё другой круг общения, и чудачка из семьи Пак в него не входила. Чеён будто вернулась во времена четырёхлетней давности, когда ещё семья Ким в Амхерст не переехала.       Одиночеством ощущалось камнем на груди, тянущем её на одно. На душе, завывая, постоянно скребли. Чеён думала, насколько блёклой, безжизненно бледной будет выглядеть Джису в белом платье. С её тёмными, слегка курчавыми волосами в глазах Чеён она больше походила на ведьму, и за это она её любила. Она выбивалась из общества и никогда не мечтала о замужестве. Да, Чеён всё ещё не верила в новости.       Детская наивность проявлялась в надежде, но с каждым днём она таяла на глазах.       Чеён чаще стала проводить время на веранде на первом этаже перед сном, просто чтобы увидеть блеск света в комнате Джису. Это её успокаивало и одновременно губило, но устоять она не могла. Мечтала, что однажды кто-то из них снизойдёт до откровенного разговора по душам, но гордость Чеён и смирение Джису по отношению к новой жизни всё портили.       Но, может, получится?       Однажды получилось.       Тёмная осенняя ночь, промозглый ветер, подготавливающий жителей Амхерста к зиме. Чеён хоть и мёрзла, но обратно в спальню не возвращалась, потому что ей это напоминало о их последней ссоре с Джису, в которой она чётко проявила свою позицию: «Ты ещё ребёнок». Слова до сих пор эхом отдавались в ушах и резали по сердцу.       Чеён потёрла ладони между собой, будто это могло помочь. С губ срывалась облачки пара. Глаза мазали по обстановке вокруг и пытались подмечать детали, которые обычно вдохновляли её. Но сейчас вдохновение ускользало от её прямо как Джису. Было оно, моргнёшь — и уже нет. Неужели Чеён стоило быть более внимательной, более старательной? Может, вся вина лежала на её инфантильности?       Один из вопросов оставался открытым — разлюбила ли её Джису? Чеён не могла прочитать это по её глазам.       Вдруг огонёк света в комнате Джису погас. Обычно это было знаком, что было пора возвращаться к себе и пытаться заснуть, но сегодня Чеён задержалась на четверть часа на веранде, и её за это вознаградили. Шуршание травы от осторожных, но всё ещё заметных шагов Джису ощущалось благословением небес.       Чеён скучала по их тайным встречам, но сейчас они были лишены всякой романтики, страсти и любви.       — Ты как обычно мёрзнешь, — безжизненным голосом прошептала Джису. Сердце дрогнуло — предатель. — Держи, это твоя накидка. Ты однажды забыла её у меня.       Молча Чеён приняла из ужих рук накидку, которая укутала её теплом. Но оно не сравнится с теплом ладоней Джису, когда та обнимала её за талию. Не сравнится с жаром её дыхания, когда она шептала ей признания любви с азартом раскалённых до предела чувств. Почему сейчас Джису была холоднее айсбергов, но всё ещё, чёрт возьми, обжигала?       — Ты проделала такой большой путь, просто чтобы отдать мне мою же накидку? — сухо усмехнулась Чеён, сдвигаясь в сторону и предлагая Джису встать рядом с ней.       — Не такой уж и большой путь.       — Сейчас между нами целые мили, Джису.       — Странное название у тебя для свадьбы, — отозвалась Джису, приподняв уголки губ. Странно, вроде бы шутка, а никому не смешно. Просто способ прикрыть горечь происходящего. — Она будет весной, Чеён. Ты придёшь?       — Если доживу.       Снова дурацкая усмешка. Чеён сжала кулаки, оставляя на нежной овлажневшей коже отметины. Злость из-за обострившегося чувства несправедливости прочно впиталась в её сердце. Глаза горели страстным блеском даже в темноте, отражая в себе звезды на бархатном звёздном небосклоне. Джису рядом и одновременно так далеко. Как эти самые звёзды.       — Не шути так. Я же скучаю.       — По тебе незаметно, — плевалась желчью Чеён, потому что уже не могла держать её в себе. Имела ли она поводы злиться? — Знаешь, ты даже не сказала мне о свадьбе — я узнала об этом от матери. Всё, что между нами было, не имеет больше значения для тебя?       — А что было между нами?       Вопрос, обращённый в пустоту, отдался противным, обезоруживающим эхом в ушах. Чеён знала ответ, но Джису нет. Она отказалась от правды, принимая сторону сладкой лжи.       Чеён распирало от двойственных чувств и тошнило от происходящего. Хотелось прогнать Джису, чтобы та не отравляла её словами, обесценивающими их любовь, но одновременно хотелось заставить остаться её рядом. И спросить: «Любит ли он тебя так, как я? Смотрит ли он на тебя так, как будто ты и есть весь его мир?»       «Посвящает ли он тебе стихи? Наблюдает ли с тобой за цветением тюльпанов?»       — Я пересадила тюльпаны. Одна, — добавила Чеён, когда Джису собралась уходить. Будто это могло её остановить. — Просто чтобы ты знала.

***

      «Зима, 1840 год. Амхерст, Массачусетс.       Тюльпаны переживут зиму, и уже весной наступит их четвёртое цветение. Я же, напротив, не уверена, что переживу эту зиму.       Везде я вижу Джису, но сейчас она уже недосягаемая. Как мечта, не цель. О неё остаётся только думать и фантазировать, что однажды она исполнится. Кажется, я умру, и ни одна моя мечта не исполнится. Мне вообще лучше не думать о Джису, может, так будет пережить вечную разлуку. По крайней мере, я так утешаю себя.       Пытаюсь показать себя взрослой перед Джису, но я уверена, даже не замечает меня. И тогда меня снова охватывает порыв детской инфантильности. И мысли о том, что я во всём виновата. Я правда уже не знаю, что чувствовать, потому что Джису — сложнейшая загадка в моей жизни. Проще ничего не чувствовать.       Не жить. Потому что как можно жить, не любя? Встречный вопрос — как можно любить, зная, что тебя ранят?»       Из личного дневника Пак Чеён.

***

      В следующий раз они пересеклись в местной библиотеке, заведующий которой не любил Чеён всей своей душой, потому что она смеялась слишком громко. Их окутывала тишина, рушимая лишь шелестом страниц, и пыль книжных полок. Неудивительно, что они единственные в Амхерсте, кто ходил сюда не ради свиданий, а ради книг, знаний и сказочных историй.       Чеён моментально заметила худенькую фигуру Джису и долго мялась, не зная, окликать ли её. Хотела ли она снова встречаться с её потухшим взглядом? Больше переживать об этом не надо было: Джису заметила её первой, и реплика моментально сорвалась с губ Чеён, так что она даже не успела опомниться. Её сердце действовало быстрее, чем разум.       — Читаешь все книги на свете, пока твой муж не запретит тебе читать?       Она сама не понимала, что творила. «Инфантильный ребёнок», — промелькнуло в голове.       — Мой будущий муж тоже читающий человек, к твоему сведению, — голос Джису звучал на удивление твёрдо. Она вздёрнула подбородок, чтобы смотреть Чеён в глаза, а не неловко пялиться в ключицы. Их разница в возрасте всегда веселила её, но не сейчас. — Но здесь я, чтобы разобраться со свадебным букетом. Хочу сделать идеальный выбор.       — Предоставь это мне, — самоуверенно хмыкнула Чеён.       — Чтобы ты принесла мне на свадьбу букет из колючек и сорняков?       — К твоему сведению, — Чеён передразнила Джису за её недавнюю фразу, скрещивая руки на груди с видом знатока, — я не настолько обижаюсь на тебя. Обещаю, что букет будет приличным. Достойным тебя.       Джису вздохнула, неверяще приподнимая брови.       — Сомневаешься во мне?       На этот раз шутливости в голосе Чеён не было, только дерзкая ухмылка. Она сделала шаг вперёд, сокращая между ними и без того крохотное расстояние от одной книжной полки до другой. Джису так же резво отпрянула от неё, упершись спиной в корешки книг с глухим звуком. Прежде чем здравый рассудок взял верх над Чеён, она сделала то, что хотела.       Подалась вперёд и врезалась в губы Джису поцелуем. Сначала робким — от страха, что её оттолкнут и назовут ненормальной. Но Джису, хоть и застыла от оцепенения, уже в следующие секунды по привычке приобняла Чеён за талию. Прикосновения ладоней казались естественными и такими родными, что хотелось плакать.       Чеён целовала Джису жадно и остервенело — с отчаянием, бегущим в крови. Цеплялась за неё, потому что уже на горьком опыте знала, что та любила исчезать. Она не могла насытиться этим моментом, впитывая в себя каждую деталь. Всё остальное отступило на второй план, и в этом моменте существовали только они вдвоём.       Бабочки вновь встрепенулись в животе Чеён, но тут же растаяли.       — Нет, так нельзя, я скоро выхожу замуж, — растерянно залепетала Джису, с трудом отрывая себя от поцелуев. Мелкая дрожь пробирала ладони. — Нам лучше разойтись. Пока, Чеён.       — Знаешь, мы слишком часто говорим друг другу «Пока», но никак не можем разойтись.       Слова едва ли долетели до слуха Джису, которая, подобрав юбки, устремилась к выходу из библиотеки. Тишина и одиночества снова обрушились на Чеён ударной волной.

***

      «Весна, 1841 год. Амхерст, Массачусетс.       Четвёртое цветение тюльпанов совпадает со свадьбой Джису. Может, её жизнь расцветает, но моя — далеко нет.       Вероятно, это неправильно, но я не могу радоваться за неё в такой важный день, потому что прекрасно знаю, что для неё — это клетка. Я, как и обещала, приготовила свадебный букет для Джису, потому что она заслуживала хоть одной поистине прекрасной вещи сегодня. Если она, конечно, не расценит букет как знак «Вернись ко мне».       Я выбрала белые тюльпаны. Наши тюльпаны.       Если в начале истории любви они символизировали чистоту и невинность, то сейчас — жертвенность. Идеально для нас, хоть и больно. Тем более ещё в прошлом году мы договорились, что однажды срежем их на особый случай. Что ж, он наступил. Я всё ещё сомневаюсь приходить ли на свадьбу, но с Джису я пересекусь в любом случае.       Тюльпаны — только ей лично в руки».       Из личного дневника Чеён.

***

      Наступил день свадьбы.       Миссис Ким сказала, что Джису в своей комнате и моментально отправила Чеён к ней, будто не знала про напряжение между ними. Кажется, все переживали о свадьбе больше, чем сама невеста, мысли которой постоянно утекали в другое русло. Отстранённое выражение бледного лица это подтверждало.       Чеён несмело толкнула дверь после короткого стука, чтобы дать Джису подготовиться к их встрече. Впрочем, она всё равно не ожидала увидеть её в дверном проёме. Румянец смущения просочился на щёки и подарил её лицу хоть немного красок. Джису улыбнулась, потому что это вежливо, но сердце, трепетно бьющееся в грудной клетке, напоминало об их общей истории.       В руках Чеён — тюльпаны с почти распустившимися бутонами.       Сердце Чеён билось в надежде, что в голове Джису проскочили воспоминания о их любви: о поцелуях в их особенном месте в поле, о стихах, разделённых на двоих во тьме ночи, хотя бы о их первой встрече. Надежда — это то, из-за чего Чеён продолжала жить и гибнуть.       — Я не думала, что ты придёшь.       — Я же обещала позаботиться о твоём свадебном букете, — на выдохе. — Не забудь поставить их в воду, выбор вазы — за тобой.       Так легко и непринуждённо, зато отлично показывало важность сдержанных обещаний для Чеён. Ещё с детства она ценила клятвы на мизинцах, но свою клятву Джису не сдержала.       — Ты останешься?       В голосе Джису проскочила надежда или это игры разума Чеён?       — Я не должна. Я не смогу видеть тебя в белом платье, пока ты не со мной, Джису, — Чеён сорвалась на отчаянный лепет. Полузажившие раны на сердце снова раскрывались и кровоточили при каждой новой встречей с Джису. — Я буду привыкать к жизни без тебя и надеяться, что перейду этот этап так же быстро, как это сделала ты.       — Это же не правда! — в сердцах воскликнула Джису, когда Чеён хотела развернуться, уже поглядывая в сторону приоткрытой двери. — Если бы не замужество, моя семья бы умерла от голода. Быстро повзрослеть — вынужденная мера. Я не могла не бросить тебя, потому что встречаться за спиной у мужа — не вариант. Я ценю верность.       Чеён сделала глубокий вздох, полный разочарования и усталости.       — Где же была твоя верность мне и своим принципам, когда ты соглашалась на его предложение руки и сердца?       Джису опешила.       Она ждала понимания. Последнего шанса. Хотя бы любви в выражении пронзительных глаз Чеён, но в них она наткнулась лишь на… смирение? С каких пор её черты лица перестали выглядеть не детскими, а взрослыми? С каких пор она собирала волосы в причёску, а не выбирала распущенные волосы? С каких пор она не улыбалась и не смеялась вызывающее, а вела себя тихо?       Чеён стала серьёзной. Джису её больше не узнавала. Их ситуация взаимна.       — Чеён, пожалуйста… — голос дрожал.       Неужели Джису опомнилась… так поздно?       Сердце заныло. Чеён напряжённо сглотнула, понимая, что будет правильно просто уйти. Устоять перед соблазном последнего поцелуя, перед соблазном затуманенных тоской, но ласковых глаз Джису. Она пытливо пялилась на неё, пока в голове крутились разрушающие её мысли. Подушечки пальцев покалывало от желания снова коснуться хрупкого любимого тела Джису и ощутить мягкость её губ и бархатистость кожи.       Чеён сделала шаг, но не в сторону Джису.