Лазурная тишь

Было темно, непроглядная чернота поглощала всё вокруг, так, что я еле как разбирал дорогу, хоть и не вглядывался. Такое ощущение, что темнота эта охватила полностью и моё сознание. Я скакал во весь дух, дрожащими от волнения руками только и успевал поминутно дёргать поводья. Я задыхался в своём отчаянии. В лицо врезался холодный ветер, вокруг не было не души. Я ещё никогда так сильно не боялся. Боялся не успеть застать её в Пятигорске, только сейчас боялся больше не увидеть её никогда. При одной мысли что я могу потерять её навек, моё сердце болезненно сжималось, сознание мутнело с каждой секундой. Я думал что сойду с ума, я молился, проклинал, плакал, смеялся... нет, ничего не выразит моего тогдашнего беспокойствия, отчаяния. Я был одержим только двумя вещами на этом свете: смертью, и как оказалось в этот вечер – Верой, единственной, кто стал мне дороже жизни, чести, может быть даже свободы! Я не знал что делать, не знал зачем я хочу увидеть её в последний раз, но мне это было нужно до безумия. И когда до Ессентуков оставалось около пяти вёрст, мой конь сначала начал спотыкаться на ровном месте, а после грянул на землю. Торопливо соскочив, я пытался его поднять, но всё было бестолку, через несколько минут конь издох. Я остался один в степи без малейшей надежды. Попытался пойти пешком, но мои ноги в момент подкосились и я упал на мокрую землю. Сдерживать бушующие эмоции уже не было сил, вся моя твёрдость и холодность рассеялись, и я зашёлся в рыданиях. Я не пытался себя сдерживать, из глаз текли горькие, горячие слёзы, я чувствовал как остатки рассудка покидают меня. Каждый раз пытаясь ровно вздохнуть, моё горло болезненно сдавливали новые потоки слёз. Я не верил в то, что всё ещё могу плакать. Так жалко и беззащитно я себя не чувствовал никогда, всё было как в тумане. Не знаю как, да и не хотел я в тот момент вникать в подробности, но из оцепенения меня вывел уставший и печальный голос Веры, что окликнул меня. Как она оказалась здесь – я не понимал. Подняв взгляд в сторону голоса, я увидел её: бледную как смерть, с заплаканными глазами, трясущуюся как осиновый лист. Дрожащими губами она едва смогла изобразить подобие улыбки. Я быстро подскочил с земли не веря своим глазам, перед которыми всё опять смазалось. – Вера... – было сказано тогда слишком восхищённо. Глядя на её лицо, к горлу вновь подступили слёзы. – Как ты... здесь?.. Она посмотрела на меня. Не говоря ни слова, мы обнялись, словно в последний раз. Поцелуями она стирала слёзы с моих щёк, пока я трясущимися руками гладил её по спине. Так мы и стояли по колено во влажной траве, в дали от всего на свете.

***

Обратно до Кисловодска мы шли пешком. Она поведала мне, что сбежала ото всех, плакала что одержима мной, и врачи сказали что жить ей осталось полтора месяца. Мы не знали что делать, уставшие и измученные мы шли тропинками. Не сдерживая эмоций, обнажая друг для друга кровоточащее, больное сознание. Мы смеялись, плакали, бесконечно говорили о том, что родились несчастливыми. Я, словно в лихорадке повторял что мы сбежим куда-нибудь, нас не найдут если будут искать, и что эти полтора месяца станут самыми счастливыми в нашей несчастливой жизни. И, кажется, в этой самой жизни появился смысл жить. Вера боялась смерти, не верила что через такое жалкое количество времени она сгинет, затухнет как свеча. Мы не знали что делать, в решении бросить всё на свете, чувствовали свободу, одну для нас двоих. Мы шли до Кисловодска напрочь больные, больные одержимостью. Вокруг не было не души, только лазурная тишь приближающегося рассвета.