Ништа добро

Говно эти ваши таблетки, думает Антон. Проклятые подавители нового супер-пупер классного уровня с невероятной эффективностью устраняющие симптомы гона, произведённые в Германии под наблюдением тысячи врачей и учёных после миллионов подопытных. Вот прямо вот это всё сейчас всплывает в голове, и Антон готов набить своему эндокринологу ебучку, за то что тот поменял ему рецепт на это вот говно. Потому что в туалете так смачно пахнет омежьми феромонами, что проклятый доисторический альфа не просто вздёрнул нос — он уже с членом наперевес бежит в сторону запаха, даже сам ещё не понимая, а куда там надо бежать, зачем и насколько это социально допустимо. Набить ебучку, обязательно. И плевать, что рецепт поменяли, потому что предыдущие подавители срабатывали через раз. Они иногда хотя бы срабатывали. Что может являться источником такого концентрата в пустом туалете — конечно, вопрос тот ещё. Обычно так пахнет только после раздраконивания течной омеги, а не просто в предвестии цикла и минимального протекания. Ну или от простыней, куда кончили уже четыре раза. Развешанных по туалету простыней тоже не наблюдается. Обонянием всё того же, начинающего дуреть альфы выявляется источник — мусорное ведро у длинного ряда раковин. И это как будто бы должно заставить воображаемый хер упасть, отвалившись на пол, но внутренняя сила, видимо, не слишком брезглива, а ещё весьма любопытна — и Антон, начиная гореть уже не от феромонов, а от предполагаемых своих действий, подходит к ведру и глупо в него заглядывает. Ведро смотрит на него ворохом смятых бумажных полотенец, но запах источать продолжает ещё более смертоносный, и Антон лишь побеждённо скулит. Какая же дрянь, господи боже. Оставленных удобных палок с крючками или хотя бы забытой швабры здесь не видать, поэтому Антон легонько пинает ведро ногой, удовлетворённо наблюдая, как меняется натюрморт из наброшенных салфеток на натюрморт из салфеток, огрызка, бутылки и каких-то кусков ткани. Ещё два пинка, в течение которых приходится нервно поглядывать на дверь, дабы не показаться идиотиной, окончательно доказывают — в мусорном ведре виднеется тёмный поясок нижнего белья с задорными белыми буквами. Влажные пятна на ткани красноречиво намекают на финал поисков чёртова запаха. В общественном туалете просто вот так вот в мусорном ведре лежат и пахнут влажные от смазки омежьи трусы. Бежит Антон в коридор быстрее, чем хочется визжащей в нём в гоне псине. Набить ебучку, стопудов набить ебучку. И главное ведь не сесть в тачку и не унестись в безопасность своей квартиры, где можно сдрочиться в карандаш и записать своему доктору пару ласковых голосовых, а только потом уже заказать доставку своих старых подавителей — вдруг в этот раз они сработают? Антон тут приехал отснять свои кольца — вот сдались они теперь кому-то, а? — побрякать побрякалками — с каждой мыслью это времяпровождение за деньги кажется всё менее привлекательным — и посверкать довольной рожей перед рекламщиками — очень у него будет довольная рожа, когда член окончательно оттянет широченные штаны в палатку и придётся отмазываться, что там у него очередное ювелирное изделие. Чё он вообще так завёлся? Трусы эти могут принадлежать кому угодно, цикл у омег начинается лет с четырнадцати и длится почти до пенсии, и тут ещё вопросики, какой из концов диапазона его сейчас пугает больше. Может, это прямо огромная старая бабка, такая, что у нее живот в виде холодца из трусов выпадает, вот и сняла, чтобы не мешали, да? Может же такое быть? Антону бабки не нравятся, и со всем уважением вообще-то, — он в принципе не очень настроен на омег женского пола, ему вот подавай, чтобы голос был пониже и с хрипотцой, а между ног качался налитый кровью член. Никаких предубеждений, дело вкуса, крошечные нюансы. Правда, тут проблема таится ещё в самом начале: туалет-то мужской. Даже если гипотетической бабке и захотелось вкинуть свои трусы в прыжке баскетбольным приёмом от головы, то сделать это было бы затруднительно, так что Антон всё же склоняется к принадлежности белья мужчине. Не то чтобы это изменит ситуацию — жирных дедов тоже хватает, даже стилёвых, надевающих не семейники до колена, а такие вот плотные боксеры красного цвета, на которых так хорошо видны вязкие пятна. И да, Антон сейчас себя очень сильно обманывает, но у него не особо есть выбор — если он признает, что трусы принадлежат молодому симпатичному омеге, палатка в штанах будет неминуема. Он не сильно органичен на камеру с палаткой, даже если в руках у него Сваровски или Тиффани. Фанаткам, правда, зайдёт, но с таким же успехом он может монотонно гудеть на камеру в ободке шмеля всё это время, держа в руке пачку соли, ну а потом, видимо, просто залить ролик на ОнлиФанс. Ещё небось и денег с этого срубит больше. Зараза, как искусительно. Почему-то именно в лифте Антон понимает — предполагаемый омега не просто выбросил свои протёкшие трусы в мусорку, но ещё и смачненько там, в туалете, подрочил. Запах семени, оказывается, был весьма явным, это просто Антон — хлебушек, и не сразу его различил, отвлёкшись на футбол с мусорным ведром. А вот сейчас это стало как бы довольно очевидно. И чёт совершенно – абсолютно — от этой мысли не легче вот нихуя. Антон этот день будет жить, как полярный, секунды уже двигаются медленнее и совершенно по-садистски. Где-то на категорическом решении ещё и на этом этаже отыскать туалет и подрочить там уже самостоятельно, его и перехватывает визажистка, чтобы поволочить сдувшимся шаром в съёмочный павильон. Антон очень сильно сейчас ненавидит съёмочные павильоны, свет в глаза и вот эту пушистую штуку у лица. Ещё и оправдываться придётся, какого чёрта он припёрся в гон на съёмки, если не умеет держать себя в руках? Не объяснишь же каждому, что у него уже стоит в расписании «набить ебучку врачу», это же как бы само собой разумеющееся. А других оправданий у него, как будто бы, и нет. Впрочем, а омега, омега этот чего? Ишь ты, припёрся, трусы у него мокрые, совращает честных альф, тут встанет даже у пресловутого деда в семейниках, прошедшего любые стадии простатита. Мысль о том, в трусах ли теперь этот омега или нет, вообще думать очень сильно не хочется, но очень сильно думается. Антон готов совершенно по-девичьи разрыдаться в ладони, но ему только что пухнули пушистой штукой в нос, сказали не потеть и желательно выглядеть, как участник корейского бойз-бенда. Антону до участника корейского бойз-бенда примерно тридцать сантиметров вниз и десять лет назад, но визажистка в него очень сильно верит и очень грозно смотрит, повторяя про «не потеть». Антон начинает потеть тут же и особенно обильно. Не в отместку, а вопреки. И возможно – возможно — у этого невероятного приключения и имелся бы свой открытый финал в виде дрочки дома на чистые воспоминания, если бы в нос не ударил уже знакомый аромат, который Антон пожелал забыть сразу же, как унюхал в туалете. Этот омега с ним в одном павильоне! Ну конечно! Ну ещё бы! Ну точно, блять! Во всём двадцатиэтажном бизнес-центре же всего одна-единственная комната для встречи и один-единственный туалет на другом вообще нахрен этаже! И ладно Антон перепутал кнопки в лифте, а этот гусь чего разбрасывается бельём не на своей территории, не иначе, чтобы Антон тут ёбнулся и разбрызгался по стенам, не доснявшись, а работодатель загрёб все денежки себе. Глаза шарят по людям. Вообще с первого взгляда и не понять, кто тут альфа, кто бета, а кто текущий нахуй насквозь чёртов омега. Но павильон полон и знакомых лиц, и Антон включает деловую писю, которая позволяет немного отвлечься от личных переживаний о палатках, и начинает анализировать. Ну, например, Стаса он знает. Он бета, тусит рядом с другим бетой — Дроном. Собственно, это представители с его стороны, остальные лица уже не знакомы, так что приходится отсеивать индивидуально. Девушек сразу в минус, их тут аж пять, шуршат примерно в одном углу рядом с Антоном, и веет оттуда свежестью альпийских лугов, а не тяжёлым течным запахом. Он опутывает своими липкими лапками откуда-то из-за техники, где возятся фотограф, оператор и ещё пара каких-то парней. Двое высокие — один явно альфа, у омег такой растительности на всём, включая пальцы, обычно не наблюдается; а второй ростом аж почти с самого Антона и, по доносящемуся тону, альфа довольно дерзкий и хамоватый. Это, конечно, предрассудки всё, дерзить может и омега, но как будто бы и поза какая-то в раскоряку, и рожа такая, словно под носом воняет. Правда, штаны в облипон, альфы похожее не выбирают обычно, но это тоже всё предрассудки, сейчас все уже давно носят всё, что хотят, даже если это прозрачная рубашка или сетка вместо кофты. Или уродливые огромные кроксы с шурупами. Ммм, Баленсиага. У высоченного альфы, кстати, тапочки. Ещё двое попадают под подозрение: один довольно жеманный, постоянно машет руками и кривит проколотые в двух местах губы — точно омега, можно даже не принюхиваться. Тот ли самый, правда, — не разобрать. Рядом с ним человек без определённых качеств — встретишь на улице и не запомнишь. Оказаться он может кем угодно, от альфы до пришельца с альфа-центавры. Даже костюм серый, в цвет лица в тон, так сказать. Одна из девочек со свежим запахом лугов поправляет Антону одежду, вторая указывает, как правильно сесть и что первым доставать из шкатулки, он слушает через слово, но собственные кольца крутит почти удивлённо — словно вывалился из другого измерения и впервые их видит, особенно вот это, с изумрудом, красивое такое, он бы точно купил. Ну, он и купил. Сходить с ума уж совсем не надо. Стас говорит, что можно начинать съёмку, режиссёр — наверное, её должность как-то иначе называется, но в руках даже есть эта деревянная штука с полосками, которую та таскает по всему павильону как важный реквизит, — шумит, чтобы освободили помещение, и за дверь стекается почти вся женская аудитория, могучий альфа и жеманный парень. Серый и длинный остаются в углу у камеры, сохраняя плотный запах, и Антон делает вывод, что подозреваемые сократились до двух вариантов. Начало съёмки Антон, ожидаемо, запарывает. Путается в буквах, мельтешит руками, отчаянно потеет, получая в свою сторону молчаливые гневные взгляды визажистки и её же холодную просьбу открыть окно. С окном воюют минут пять, прежде чем прийти к выводу, что оно тут не открывается совершенно. Разрыдаться в ладони хочется снова, потеть начинает даже жопа, и Антон — как ему кажется, незаметно, — елозит на кресле, чтобы расправить прилипнувшие к ляжкам штаны и яйца. Помочь себе рукой в окружении минимум шести человек, двое из которых — дамы, как-то неправильно, но и сидеть в этой позе уже невыносимо и очень некомфортно. Только вот его неловкий пассаж замечают, и высокий парень медленно высовывается из-за камеры, а его лицо удивлённо вытягивается. Потрясающе, надо было ему настраивать или приближать кадр именно в этот момент! Самое превосходное, что у парня ещё и крылья носа дёргаются. Раз, два. Может, тоже принюхивается к этому топорновешательному запаху, только чего он тогда на Антона пялится — не разглядеть в нём альфу крайне сложно, прямо-таки надо постараться. Антон ещё и ноги растопырил, как страх женщин в общественном транспорте, так что поспешно сдвигает колени и в последний раз елозит жопой, чтобы утонуть в кресле вместе со своим позором и назревающей палаткой — кто бы ни был этот омега, фонить он стал ещё сильнее, и все мысли сейчас окончательно устремляются в едином направлении. Пушистая штука снова приходится прямо промеж глаз, на доли секунд отгоняя сумасшедший запах и прочищая мозги. — Поехали! Следующие дубли Антон прямо старается. Во-первых, из-за угрожающей пуховки, во-вторых, потому что понимает, что если отвлечётся, то просто начнёт обнюхивать людей, а это шиза. Шиза и гон. Когда же этот день уже закончится? Серый рядом с камерой лениво щёлкает фотоаппаратом. Настолько лениво, что Антон уже предчувствует, что фотки придётся нарезать из отснятого на камеру материала. А ещё он так медленно и вальяжно ходит по павильону, будто у него тут вообще не работа, а чисто его офис, и серый ждёт, когда помещение наконец-то освободят. Понасенков на минималках, такой же преисполнившийся. Если течный запах исходит от него, то это очень хорошо — Антонов разум тут же развернёт шарманку обратно, наткнувшись на пустой взгляд и равномерно серый антураж. Такого даже, простигосподи, ебать грустно — будто отловил человека на пути к просветлению и тычешь в него своими оформившимися в эрекцию желаниями. Правда, и на течную омегу он похож меньше всего — разве что под мощными седативными. Остаётся длинный. И видимо, всё-таки омега, потому что из-за камеры он высовывается уже третий раз — и это только те, что Антон успел заметить, пока сверкал улыбкой в объектив, отвлекаясь от побрякушек, — и строит крайне сложное лицо. На вожделение спаривания тоже похоже отдалённо, но Антон уже не знает, на кого и думать — хоть начинай грешить на саму камеру, чей-нибудь стул или очередные трусы в мусорке. А ещё не очень понимает, зачем вообще на кого-то думать, будто вычисление этого поросёнка как-то поможет остановить сумасводящее колесо Сансары Антоновой выдержки. Гон сам собой не закончится, в таблетки он уже не верит, и только исцеляющая сила приближающегося к собственному лицу асфальта поставит свою печальную точку в этом уравнении. Но окно закрыто, да, окно закрыто. Когда Стас объявляет перерыв, Антон готов разрыдаться уже третий раз — от облегчения. Говёный кофе в бумажном стаканчике спасёт его мало, но в нём можно временно утопить свои нос, обонятельные рецепторы и метафорические слёзы. Так что выбор очевиден, и Антон, отказав в любезности этот самый кофе ему принести, плетётся от проклятого павильона в крошечный диванчиково-кофейноаппаратный закуток и начинает слепо тыкать там в незнакомые кнопки. Только потом вспоминает, что он оставил все деньги и телефон в сумке, а в широких брючных штанах болтается лишь его мучимый воздержанием бесполезный член. Голова против воли делает круг, бочок кофейного аппарата становится неожиданно близко, а в лопатки ударяется стена. В паре сантиметров от носа нависает чьё-то перекошенное лицо, а в горловине футболки утопает чужой кулак. Антон бы давно откинул наглеца в противоположную сторону закутка, но его страдающее сознание бросило все силы на рефлексию и ликвидацию палатки, и сейчас он может только глупо пялиться на причину своих этих вот самых страданий. Всё-таки длинный. — Ты чего с гоном припёрся на съёмки? — выдыхает оператор, опасно сдвигая брови над сощуренными злыми глазами. Липкий приставучий запах течки как никуда и не уходил, сколько не бегает от него Антон, и своими длинными ручками начинает лапать за лицо, нос и живот. И член, чего говорить, конечно, член. — Я на подавителях, — бесполезно сопротивляется Антон, стараясь вообще не дышать, потому что если он будет дышать, он не сможет говорить, а злой оператор почему-то очень сильно хочет, чтобы он говорил. — Хуевителях! От тебя пасёт от самого лифта, как от подростка, ты чё, короткую юбку на ассистентке впервые в жизни увидел, что тебя так плющит? Звучит, вообще-то весьма обидно, Антону так-то почти тридцать и держать себя в руках он умеет! Просто не каждый день тебе чуть ли не в лицо суют мокрое бельё, пропитанное интимным ядом, а потом ехидно требуют не возбуждаться. И нюхать дальше. Бельё! — Так ты и виноват, блять! Чьё бельё благоухает на весь сортир, тут любой альфа крышей двинется, не только в гоне, — голос у Антона всё же не сильно демонстрирует его возмущение, больше похоже на жалобу. Но к счастью, эффект даёт даже это блеяние, потому что длинный вдруг снова вытягивается лицом и растерянно начинает хлопать огромными глазами. Ресницы ещё такие — ну стрелочки. Сейчас Антон чётко видит: несмотря на рост и дерзость, длинный — явно омега. — А хуле ты делал в туалете тремя этажами ниже? — совсем уже необидно брякает длинный, вмиг растеряв весь свой запал, и Антон проглатывает встречный точно такой же вопрос. — Ладно. Делать-то что будем? — В… В смысле, что делать? — теперь часто-часто хлопает глазами Антон, отчего лицо длинного превращается в бесконечное слайд-шоу с растущим на нём скепсисом. — В смысле, нам ещё снимать твою мокрую рожу час, а с учётом твоего потоотделения все два, потом ждать, когда примчится Матвиенко, чтобы он принял работу и тебя отпустил, — а я его знаю прекрасно, он опоздает, и опоздает часа на полтора. Потом он будет пить энергетики, мотать материал, они с твоим Стасом определённо придумают, какие из кусков твоей тоскливой морды надо переснять ещё раз и в другом ракурсе и гриме, и всё — всё это, представь, – с твоим фонящим гоном и моей мокрой жопой! Антон проникается. Перечисление выглядит давяще и без прибавляемых к нему часов, даже звучит долго, и действительно, со стоящим членом и мокрой жопой это всё усугубляется в разы. Даже если они не совокупятся прямо на полу павильона, подчинившись низшим инстинктам, по их феромонам вывод сделает и уборщица на первом этаже. И как будто бы продолжать съёмку в этих условиях совсем уж провально, а Антон не привык быть тем, под чей комфорт кому-то приходится прогибаться. — Может, просто подрочим? Ну… По отдельности, в смысле? — тоскливо предлагает Антон и зачем-то показывает, как это делается, кольцом пальцев в воздухе. Длинный прожигает его кулак таким взглядом, что удивительно, как рука не обугливается до локтя, и задумчиво качает головой. — Ну подрочи. Я уже пытался. Мне не помогло. Хожу, вибрирую, как замкнувший дилдак, — кулак в футболке расслабляется и перестаёт притягивать ткань к носу, длинный даже неловко её разглаживает, но назад не отступает и отодвинуться от стены не даёт. — А таблетки?.. — зачем-то всё же спрашивает Антон, хотя это неэтично — примерно как допытываться у незнакомого человека, пьёт ли он витамины от этих прыщей и моет ли голову специальными средствами, чтобы не ходить с такими вот жирными корнями. — Омежьи табусы притупляют в основном запах и лишь немного либидо. А в остальном — ебаться всё равно хочется, — не смущается от вопроса длинный, и почему-то именно в этот момент Антон понимает, что пора бы и поинтересоваться именем потенциального партнёра. И, о да, он уже чувствует, что партнёр потенциальный. Потому что штаны всё же — добро пожаловать! — натягиваются палаткой, не в силах выносить это бесконечное пиздение под натиском феромонного облака. Длинный оператор тычущийся себе в ногу комплимент тоже замечает, ухмыляется уголком рта и плавно двигает бёдрами навстречу. Антону это очень сильно вообще вот совершенно не нравится. Особенно тот ключевой момент, что они оба всё ещё в одежде. — Предлагаю такой вариант, — длинный совсем расслабляется, будто у него в голове все уже поебались, счастливо кончили и приглушили все мучающие их симптомы. — Сейчас ещё часик-полтора терпим. Ты стараешься быть лапочкой, я не косячу с картинкой и не говорю ничего переснять. Потом, не знаю, попросишь получасовой перерыв — а поверь, он тут всем будет нужен, — и мы смачненько ебёмся где-нибудь… Где-нибудь, я подумаю. До конца съёмок должно хватить. — Прям так? — зачем-то сопротивляется Антон, хотя мысленно уже «где-то» с этого длинного снимает его ужасно узкие колготки. — Я даже имени твоего не знаю! — Арсений. Проблема решена? Пойдём, у нас перерыв был десять минут, — наконец отлипает от него дли… Арсений — серьёзно, Арсений? — и смотрит на часы. — А чего тебя вообще так накрыло? Я думал, в течку столько… — очередной неэтичный вопрос, но они вроде бы только что договорились потрахаться по соседству с мётлами, так что манерами уже щеголять поздно. — Да пока ждал съёмочную команду, сидел в холле. А там охранник тоже с гоном припёрся, довольный на стуле крутится, хихикает. А ему лет восемьдесят, прикинь, а феромоновое облако, как в Чернобыле, чуть кожу не прожигает. И стр-р-рашный такой. Только течке так похрен, на кого там фонтанировать, так что я сидел, вжимался в диван, чуть не рехнулся, — охотно делится Арсений, пока они вместе идут обратно в павильон — Антон настолько увлекается этой историей, что даже не сразу вспоминает, как хотел утопиться в кофейном стаканчике. — Так что трусы минус, дрочка после сальных взглядов деда — треш и повод к сессии у психотерапевта. А ты вот… — Арсений поворачивает голову и подмигивает, — красивый — пиздец, я даже пытаться не буду делать вид, что ты меня не заинтересовал. Я бы и без течки тебя склеил после съёмок, но уж сорян, как вышло. Наглость несусветная! А если бы Антон не склеился? Так-то его склеить хотят восемьдесят процентов его окружения, у него вообще иммунитет и присутствует чувство собственного достоинства! Гону, правда, на эти достижения как-то пофигу, прав был Арсений про деда-охранника — жестокая природа порой переключает регулятор на какие-то совершенно страшные показатели, где впору задуматься — не сошёл ли ты с ума. Впрочем, чаще всего это не так критично и с возможностью держать себя в руках, особенно когда ты не напичкан иностранными пустышками-подавителями. Но пропитанные смазкой трусы симпатичного наглеца всё решают. Хорошо, что это не общедоступная информация в интернете. Бельё! — Арсений… А запасные трусы-то на тебе есть? — тоскливо спрашивает Антон, когда они уже заходят в павильон. Арсений улыбается так широко, что дополнительных комментариев к вопросу не следует. Чёрт возьми. *** Удивительно, но обещание спустить пар в ближайшее время действует целительно. Словно Антону удалось договориться с собственным телом, как с маленьким ребёнком, не желающим покидать магазин сладостей. «Сейчас мы делаем дела, а потом получаем конфетку, окей?». Не поддававшийся ранее обману гон согласно притихает, позволяя сосредоточиться на личных кольцах и цепях — ну вот нахрена ему их столько, что приходится больше двух часов о них рассказывать? И кому это вообще интересно?! Впрочем, этой осознанности хватает как-то ненадолго. Будто гон передохнул и на середине процесса снова начал дёргать за рукав. «Ну чё там, чё там, мы скоро? А сейчас? А вот сейчас? Ты просто посмотри, ну посмотри, блин!». Антон действительно смотрит. Потому что ну, это его работа, пялиться в камеру, и так уж совпало, что высокая статная фигура — сейчас её неотъемлемая часть. И какая! Арсений, кажется, со своими инстинктами не договорился ничерта, потому что прожигающий взгляд Антон чувствует даже через линзы, а Арсеньевы руки вообще ни на секунду не хотят остановиться и постоянно привлекают к себе внимание. Сейчас пальцы пробегаются по штативу вниз, обхватывают его вкруг и медленно поднимаются наверх. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чего тут Арсений пытается имитировать, вопросик только — зачем? Ведь от Антоновой адекватности зависит, как долго они собираются тут гладить цепи, трогать кольца и нанизывать их на пальцы — и, о нет, это не те глаголы, которые сейчас стоит употреблять даже в голове, если планируешь задержаться в кресле не больше пары часов до долгожданного перерыва! Ух, Антон этого Арсения точно отшлёпает — надрачивает он штатив! И губы ещё кусает показательно, потом прячется за камерой, будто Антон не заметил эту лукавую улыбочку. Он тоже знает, как мстить, поэтому очень-очень медленно надевает кольцо, с оттяжечкой проталкивая палец, и шумно выдыхает — ничего-ничего, немного АСМР не помешает, хоть он и понимает, что этот момент разнесут на рилсы. Если не вырежут, конечно. Но зная Минских — не вырежут. Шевелев за такие вот эпизоды голову откусит даже ханже-Стасу. Как дальше заигрывать с золотом и серебром, Антон не знает, тут функционал какой-то ограниченный, поэтому он просто снова раздвигает ноги, ставит на колени локти и уже на фоне собственного паха демонстрирует всю длину брендовой цепочки с болтающейся буквой «А» из гвоздя. Именно сейчас эта дурацкая буква открывает завесу своей тайны и начинает выглядеть, как хуй с открытой такой головкой, и кажется, не Антон один в эту тайну оказывается посвящён, так как со стороны камеры доносится тихий, но очень осуждающий выдох. Дурацкий металлический хуй Антон подхватывает двумя пальцами и аккуратно проходится по кончику имитированного гвоздя. — Коллекция Alpha… bet. Типа такой вот гвоздик согнутый, мне показалось просто прикольный. Ну и типа «А» — Антон, несложно догадаться, да? Оно на сайте почему-то помечено, как омежье, но я себя такими рамками не ограничиваю. Жжение промеж глаз становится почти невыносимым, но хотя бы не один Антон тут мучается — концентрированный запах чужого желания, уже даже не просто течки, а целенаправленного желания, действует, как подушка на лице, и вдыхать этот запах хочется всё больше и больше, как жизненно необходимый. Даже серый мужик чего-то занервничал и отошёл от Арсения подальше, с подозрением косясь в его сторону. Не поможет, братан, тут в зоне риска несколько этажей. Напрасно они рассчитывали продержаться часа два. Но Антон всё равно старается. На кону его честь и физическое здоровье, поэтому если он успеет рассказать про вот эти две бирюльки и не потечь — палаткой или под тональником, визажистка всё ещё смотрит на него, как на врага отечества, — то можно будет отловить наглеца Арсения и хотя бы просто вонзиться носом ему за ухо. И эта фантазия Антона как-то заземляет, позволяя ещё раз успокоиться, потому что пахнет в павильоне именно так, как пахнет за ушами Арсения. Антон не знает, но уверен в этом, как ни в чём раньше не был. — Снято! — радуется Стас, будто имеет право сейчас радоваться больше Антона. — Ну вот, Антон, что кофеёк животворящий делает, да? Сразу видно, собрался, ух! А то два слова связать не мог в начале. Антон не комментирует, что до содержимого кофейного аппарата он так и не добрался. Пусть его мотивация для Стаса останется пикантной такой тайной. — Арс, что по картинке? — интересуется режиссёр с квадратной штукой. — Без претензий, — цедит Арсений, а выглядит он так, будто последние минут пятнадцать на эту картинку и не смотрел. Антон даже со своего кресла может разглядеть бисеринки пота на его висках и влажные прядки волос, а по рукам мышцы перекатываются так напряжённо, что как бы он эту камеру вообще не сломал. — Тогда перерыв! Сейчас отсмотрим быстренько, что вышло, Матвиенко скоро уже приедет, а там глянем, может, ещё чего доснимем и свободны! Антош, можешь пока подышать. Антон вцепляется в сумку со всем своим скарбом, будто действительно в приоритете сейчас искать балкон и расслабленно там дымить. Арсений у дверей уже щебечет с вернувшимся медведеподобным альфой, медленно переступая с одной ноги на другую и качая бёдрами, и внутри что-то обиженно скребётся и ноет, что это с ним тут вообще-то договорились уединиться, а не со всякими там бородатыми медведями. Заметив, что Антон немного завис в паре шагов от выхода, Арсений от медведя отлипает, приближается к Антону и подталкивает его в плечо по направлению к коридору. — Чего залип? Давай, как в меме, вперёд, вперёд, вперёд… — задорно шепчет Арсений. — Да ты тут разговаривал, — неопределённо выделяет последнее слово Антон и поджимает губы. — Оу, ревнивый? Всё как мне нравится, — довольно мурлычет Арсений и снова растекается в своей этой блядской улыбочке. — Это стилист, я у него ключ от костюмерной попросил. Не в сортире же трахаться, я такое не люблю, — и реагируя на скептичный Антонов взгляд, цокает, — ну, когда выбор есть. Тащит он Антона действительно в противоположную от туалетов сторону, путает в лабиринте коридоров и останавливается у необременённой табличками дверью. — Так, ты там кофейка всё же бахни, вон ещё один аппарат за фикусом. А я быстренько приведу себя в порядок, — Арсений откупоривает именно это неподписанное помещение, где виднеется служебный туалет. — Потом ты. И оставляет Антона в пустом коридоре в одиночестве. Кофе Антон послушно себе покупает — сейчас-то он с телефоном и с карточками, — и отпивает крошечными глотками. Телефон после оплаты на всякий случай, засовывает в задний карман джинсов. Какой такой крайний случай — сознание отказывается подсказывать. Неужели он реально сейчас с этим Арсением переспит? Невероятно. Случайным сексом Антон баловался, но чтобы с незнакомцем да ещё и не по пьяни, а прямо, ну, по договорённости — такое впервые. Только вот почему-то нет ощущения неправильности: всё, как привык. Возникла потребность, нашёлся исполнитель, обсудили взаимную выгоду, разве что договор не подписали. Вся Антонова жизнь примерно из такой цепочки и состоит, правда секса она никогда раньше не касалась. У него вообще давненько секса ничего не касалось — жесть, это когда он вообще в последний раз трахался? Ощущение, что целую вечность назад, но по скромным подсчётам вышло примерно полгода — как раз, когда он расстался с Женей. А потом работа, работа, работа, краткий перерыв на сон и плоечку. Гон в этих условиях вёл себя как шёлковый, довольствуясь хозяйским кулаком и выходными днями. Чё сегодня-то вообще не так, а? Щелчок двери сопровождается удушающим облаком, Арсений вплывает им в поле зрения и вдруг укладывает свою руку Антону на затылок. О поцелуе Антона никто не спросил, но похоже, это было именно то, чего ему сейчас жизненно не хватало. — М-м-м, кофеек. Обожаю вкус кофе, — и кажется, впрямь любит, потому что Арсений оттягивает рукой штанину на заднице, поправляя, и в нос бросается запах свежей смазки. — Пиздец. Шуруй, потом вот в эту соседнюю дверь. Антон шало смотрит на такую же дверь с табличкой «костюмерная» и заторможенно кивает. Немного притихший гон за время съёмки и раздумий вспыхивает обратно и начинает жечь кожу. Кажется, он даже увидел тёмное пятно меж ягодиц скрывающегося за дверью Арсения. Если бы за гигиенические процедуры на скорость давали медаль, Антон бы подал заявку. Хотя он всё же ответственно моет руки, подмышки и пах почти до пуза, чтобы не дай бог не оконфузиться перед таким вот чистолюбивым Арсением. В костюмерной царит полумрак — вышеупомянутый Арсений как раз возится с жалюзи. Из запахов — только всё тот же Арсений. — Ключ в двери, защёлкни нас! — торопливо говорит он и в два шага пересекает небольшое помещение. — Лёха, вроде, посыл понял и никого сюда не направит, так что можно не волноваться и полностью отдаться первобытным инстинктам. — Прямо на шкуре, да, — фыркает Антон. — Это что за фэшн? Шуба? Арсений действительно прыгает на диван, частично утопая в каком-то меху. То, что меховой — не сам диван, доказывают куски дерматина по бокам, к слову, довольно потрёпанные и явно не чистые. — Потрогай, какая мягкая! Кайф, да? — воодушевлённо вгоняет пальцы в ворс Арсений и скользит за рукой следом, вытягиваясь в полный рост на животе, как кошка на солнце. — Я постелил, а то на этом диване кто только жопой не тёрся. — А тебе по шубе жопой можно? — Антону вообще, как оказалось, пофигу — шуба там или собственная шуршащая куртка сразу после улицы. Он плюхается на диван, наклоняется к распластанному Арсению и наконец вжимается носом за ухо, шумно вдыхая воздух. В голове на какое-то мгновение становится так тихо и спокойно, что если бы он сейчас уснул — то вообще бы этому не удивился. — Да она всратая, как на босса мафии, — доносится до нокаутированного слуха такой же теряющий концентрацию голос, — и огромная ещё. Никуда не могут приурочить, в чехле висит с самой покупки. Иди уже сюда. И Арсений, всё ещё накрытый Антоном, выворачивается, чтобы одним движением закинуть на него и руки, и ноги. — Красивый такой, — вдруг шепчет он, пальцами заправляя за ухо задубевшую от лака кудряшку, которая упрямо падает обратно на лоб. — И голос этот бархатистый, сумасшедшее АСМР. Таким голосом даже плевать, что рассказывать, хоть зачитывай сводку новостей, устаревшую на пятьдесят лет. Зачем он его нахваливает? К щекам приливает больше, чем в штанах, Антон залипает на внимательный Арсеньев взгляд и почти не шевелится, пока ладонь скользит с шеи на ключицы, а оттуда — на живот. И самое неожиданное, что не создаётся впечатления, будто Арсений коварно льёт в уши, включая какую-то непросекаемую многоходовочку. Кажется, он действительно просто говорит, как думает. Не лукавя и не стесняясь. — Да хорош, — зачем-то всё равно сопротивляется Антон. — Я же уже тут. Не надо… Этого всего выдумывать. И конечно Арсений недовольно цокает, а гуляющая ладонь цепляет подол футболки и царапает живот — больно. — Ох, Антон. Ну течка течкой, но трахаться я всё равно буду только с тем, кто понравился, понимаешь? — Ага, то есть варианты всё же были? — Конечно, они же всегда есть. Хотя бы просто сбежать с работы, прикинувшись мёртвым. Боже, какой ты милаш, — расплывается в улыбке Арсений, а его запястье ныряет под ремень и там же застревает. — Это… провокация, — выдавливает Антон, непонятно к чему именно оставляя этот комментарий, — Арсений упорно пытается протаранить себе путь под пояс. — Оу, правда? Тогда, может, прервёмся? — мимика Арсения — это что-то невообразимое. Только что он с лисьим прищуром перекатывал на языке комплименты, а теперь округляет и глаза, и губы, вскидывая картинно брови. Они слишко долго болтают для руки в штанах. — Ни за что. Вообще, гон такая штука, когда о поцелуях думаешь в последнюю очередь. Там больше играет роль, какую площадь тела ты успеешь покрыть собственными касаниями и слюной, и куда члену будет наиболее комфортно вдалбливаться. Ничего личного, сплошная проблема их мира, в течку омег тоже не особо интересует высоконравственная сторона прелюдий, Антону однажды прилетело за затягивание по лицу, как за личное оскорбление. Но Арсений с огромным удовольствием всасывает его язык, позволяя слюне неэстетично чавкать и стекать по подбородку, кусает губы, широко раскрывает рот, и Антон снова застывает в этом состоянии, словно ведущий альфа тут не он, а именно Арсений. Впрочем, это всё предрассудки. Рука Арсения всё же окончательно застревает в штанах, но тот быстро разбирается с ремнём и с довольным рычанием ныряет сразу в трусы. — Хор-роший какой, — шепчет он Антону в рот. — Я бы таким подавился, если ты понимаешь, о чём я. Антон понимает и целоваться ему резко надоедает — проворная ладонь пережимает член у самого корня, и оказывается, стои́т в штанах уже прилично и, похоже, давно. И очень, очень на Антона обиженно. А ещё это уже непонятно какой по счёту комплимент от Арсения, и даже немного неудобно — сам Антон лишь, как собака, тычется и лижется, но они в конце концов люди, пусть и довольно возбуждённые и сведённые тут волей случая. — Ты… Тоже очень красивый. Арсений фыркает так шумно, что за нелепое клише становится стыдно, но рука на члене всё же сжимается, а запах ощущается совсем плотным. Хочется быстрее найти источник и вжаться в него всей своей сущностью. Лёгкую Арсеньеву футболку Антон задирает уже зубами, не без сожаления прощаясь с тесным кулаком в собственных трусах, но открывшиеся припухшие соски с серебряными бусинами в них вполне этот эффект перекрывают. — Ого! — только и хватает Антона. Больше говорить не хочется, зато от того, чтобы осторожно прихватить правый и прокатить на языке металл, удержать себя невозможно. Стонет Арсений на удивление громко и протяжно. — Пиздец. — Не больно? — тут же вскидывается Антон. Понятное дело, в течку соски набухают не просто так, а тут ещё и проколы. Внутренний гон скулит жалобно, призывая вернуться и закончить начатое, но Антон — человек адекватный, и последние свои капельки этой самой адекватности потратит на важные вопросы. — Охуенно. Они и так чувствительные, а тут просто комбо какое-то. Не останавливайся, ч-чёрт. Собственно, и нахрен эти капельки никому не сдались. Антон плашмя лижет мягкие соски, смелея с каждым стоном, и себя осознаёт уже когда легонько втягивает один в рот, зажимая второй между пальцами. Зубы аж чешутся, как хочется прикусить нежную кожу и посмотреть на белые отпечатки, но это, вроде как, несколько заходит за рамки даже в условиях течки — она всегда притупляет болезненные ощущения, заботливо оставляя их на потом. Но сдерживаться становится всё сложнее, когда твою голову изо всех сил вдавливают в грудь и отчаянно пыхтят. Пирсинг добавляет ещё баллов к возбуждению — выглядит безумно сексуально, и возможно, Антон бы и сам на такое решился, если бы не был уверен, что на его крошечных альфьих козявках это бы выглядело убого. То ли дело эти, наливающиеся кровью и опухшие от терзаний его ртом — дурея, Антон всё же кусает сосок целиком и получает в ответ хриплый стон. — Надо раздеться, запасных штанов у меня тоже нет. Пожалуй, это надо было сделать на моменте поворота ключа в замочной скважине. Держать собственный вес на одном локте всё равно становится не очень удобно, поэтому Антон оставляет слюнявый поцелуй на раскрасневшейся коже, а сам тянется рукой к пуговице на Арсеньевых джинсах, где они соревнуются пальцами на скорость. Свои расстёгнутые штаны удаётся спихнуть нелепым извиванием жопой — оверсайз, вообще-то, тема. То ли дело эти колготки — сдирать их приходится обеими руками. Зато вид стоит всего копошения. Арсений словно немного смущается. Сводит колени, выворачивается бочком на шубе, утопая в длинном ворсе и носом, и красным членом. Елозит бёдрами, как полчаса назад перед стилистом, и по ягодице тянется вязкая ароматная смазка. Антону нужно, ну, вот именно туда, да. Он чует это всей своей измученной сущностью. — Давай. Первый раз быстренько, чтобы спустить пар. Потом ещё полижемся, — шепчет Арсений, и глаза у него уже чёрные от зрачков. Антону этот план очень импонирует, хотя ещё недавно он был уверен, что они, как доисторические люди, скоренько поебутся на шкуре и разойдутся доживать этот мучительный день дальше. Но Арсений определённо не врёт насчёт «понравился», и явно собирается взять от секса всё, что можно. Потрясающий, невероятный человек. Потрясающий и невероятный человек тянется рукой за спину и приподнимает ягодицу. Влажность между ними настолько очевидна, что о дополнительной смазке нет смысла даже беспокоиться. Но ведь… — Бля… Презиков-то нет! — запоздало вспоминает Антон. Пиздец у него чердак потёк. В какой-то момент он на самом деле упал в бездну инстинктов, и внутри билось ошалелое, что он в Арсения хочет зафутболить не менее, чем — ха – будущую футбольную команду. Чёрные Арсеньевы глаза тоже словно скидывают пелену и обретают сознательность, лицо удивлённо вытягивается. Кажется, Антон не один начал сходить с ума. Совместные гон и течка — штука, несомненно, опасная. — Ох, меня чёт… унесло, блять. В штанах, в заднем кармане, конечно, — в голосе Арсения даже слышится испуг, и он внимательно следит, как Антон, с членом наперевес, роется в скинутых джинсах, вытягивает ленту из трёх презервативов, один из них вспарывает и надевает на себя. — А откуда у тебя презики? — всё же спрашивает Антон, потому что невовремя включившееся альфье единоличие уязвлённо вскидывает голову, и эту голову хочется ему тут же откусить за тупые вопросы. — Я тебя умоляю, это студия Матвиенко, тут презики лежат в каждом помещении, — измучено выдыхает Арсений, и кажется, именно выдох сигнализирует о том, что он находится на грани. Ещё немного, и Антон окончательно потеряет свой статус «я тут альфа», и его просто повалят навзничь, втрахают в мех и оставят там частью команды — частью корабля. Капец, в шубу Антон ещё не втрахивался. Ощущения непривычные, немного щекотные, Антон утопает коленями в ворсе, приподняв вертлявые Арсеньевы бёдра руками и елозя членом между мокрых ягодиц. Арсений уже бездумно поскуливает лицом в широкий воротник и стискивает его пальцами, бросив попытки призвать Антона к активности словами и сосредоточившись только на невербалике. У Антона от вида сжимающейся от каждой фрикции дырки, кажется, душа ненадолго выходит из тела. Первое погружение точно выбивает из него и воздух, и сознание. Арсений упирается всей поверхностью предплечий в рукава шубы, напрягается спиной и практически хнычет, встречно насаживаясь — не одобряет Антонов осторожный темп. Ну он и говорил, мол первый раз быстренько, так что Антон, неудобно наклоняясь, зачем-то оставляет поцелуй между начинающих покрываться потом лопаток, выпрямляется и делает ещё один резкий толчок бёдрами. Арсений всхлипывает и сжимается, не позволяя никуда сваливать, только вот Антона теперь от Арсения клещами не оторвать. Первый раз действительно быстренько. Доведённое пыткой воздержания тело, реагирует на желаемое достаточно предсказуемо — Антон ощущает себя на грани минуты через полторы. И это в голове ещё мелькает осуждающее, мол, «это тебе даже с авансом, придурок». Потому что картина, ну, объективно великолепная — перекатывающиеся мышцы спины, прилипшие к шее кудряшки, абсолютно бешеный взгляд из-под чёлки, тонущий в мягком ворсе шубы. Плюсом к этому тугая влажность вокруг члена и переходящие в хрипы стоны — тут даже воображаемые бабки или гнилые фрукты не помогут. Ни шанса на спасение. Спасите-ка Арсения. Интересно, представляет ли он охранника с первого этажа. — Ру… Руку! Руку подставь! — кричит Арсений, прогибаясь в пояснице в какой-то совершенно бешеной дуге. Антон слышит его с задержкой и едва успевает просунуть ладонь между ног, чтобы поймать упругую струю. Сумасшедший, неужели у него ещё хватает соображалки помнить про порчу реквизита. У Антона вот все мысли сосредотачиваются вокруг его мокрых от спермы пальцев, которые он жадно толкает себе за щеку. Дотрахивает он расслабившегося Арсения уже на последних волевых. Лежать на шубе мягко, но неудобно. Вина, правда, не в шубе, а в крошечном узком диване, и даже прилипнув друг к другу потными горячими телами, невозможно полностью уместиться и выдохнуть — у Антона тут же стекает вниз нога, и он цепляется за вжавшегося лицом в дерматин спинки Арсения. Перед носом маячит влажная шея, и Антон не отказывает себе в наглости легонько прикусить кожу снова чешущимися зубами. В животе скручивает возбуждением только от вкуса тела. — Ты бы знал, как я сейчас хочу от тебя метку, — устало тянет Арсений. — И это в башке ещё прочистилось. — Ты бы знал, как я хочу эту метку поставить, — в тон ему отвечает Антон, зализывая бледный укус. Детей от Арсения ему больше не хочется, как и протолкнуть узел и сцепиться на полчаса, ну, и на всю жизнь тоже, но вот желание присвоить ещё бьётся где-то на задворках и побуждает снова и снова целовать плечо и позорно радоваться краснеющей от касаний коже. Состояние больше походит не на секс, а на процесс сцепки. И Антон погружается в плавную медитацию, покусывая шею, а пальцами — наверное соревнуясь за трение с шубой — щипая и гладя истерзанные соски. Арсений мелко вздрагивает от особо резких касаний, но, кажется, тоже расслабляется и не торопится убегать. Если и существует пресловутая «зона комфорта», то Антон сейчас полноценно, всем своим огромным телом, находится в ней, разве что нога уже затекает от того, что вынуждена держаться на весу, и в левой руке начинается мелкое покалывание от тяжести Арсеньева тела. Но всё это такая пыль перед тем, как можно перетекать на загривок носом и прикусывать выступающий позвонок. Ещё и от волос несёт одуряюще — Арсений весь пахнет, и видимо, чтобы избавиться от этого дурмана, его нужно не просто отмыть, но и увезти за тридевять земель, где Антон его не унюхает. От мысли, что Арсений может увезтись за тридевять земель, в груди как-то неприятно ноет, и Антон отчаянно прикусывает нежную кожу практически за ухом Арсения. Претендующая на идиотизм ласка отзывается в Арсении очередным сладким мычанием, и тот начинает наконец барахтаться в захвате. — Ладно, я таким темпом буду умолять тебя о метке, — барахтание финалится тем, что Арсений выворачивается снова, впивается захмелевшим взглядом Антону в лицо и вдруг коротко облизывает ему нижнюю губу. — Укладывайся спиной. Продолжим. И весьма недвусмысленно давит Антону на плечо. Перманентное возбуждение гона именно сейчас решает объявить, что оглушающий долгожданный оргазм — это всё, что ему было надо, и Антон понимает, что сам он к оговоренному продолжению не очень-то и готов. Не, ну может минут через десять, ещё бы покурить… Но Арсений выглядит воинственно и весьма заведённо. — Д-давай лучше я тебе? — голос у Антона совсем тоскливый. Становится ужасно неловко — такой налитый кровью Арсеньев член рядом с его спрятавшимся выглядит на редкость позорно. Только, кажется, самого Арсения это ничуть не смущает, он даже улыбается уже не ехидно, а очень мягко и почти ободряюще. — Давай ты мне, — покорно соглашается он, только вместо того, чтобы вернуться на исходную, расположившись на диване, всё же вдавливает в шубу Антона, а сам усаживается обратным наездником ему на грудь. Чужая упругая задница, ещё сохранившая запахи естественной смазки и химии латекса, оказывается перед лицом слишком быстро. — Ты!.. — Арсений нелёгкий, но выбивает воздух из груди совсем не его вес, а откровенная поза, и узел в животе окончательно оформляется в возбуждение, не оставляя причин для отказа. — Думаешь, я не знаю, как член поднять? — горячо дышит где-то там внизу Арсений ему в пах и коротко облизывает ствол, как минуту назад — губы. — Во-от, вот-вот, ну, чего переживал. И это последнее, что он говорит, прежде чем впустить Антона в свой пылающий мокрый рот и позволить твердеть и наливаться кровью уже внутри. Эйфория накатывает так стремительно, что Антон на секунду боится кончить сразу, как касается стенки Арсеньева горла. Но «быстренький» оргазм впрямь оказал чудотворное действие, и теперь можно спокойно получать удовольствие от плотно сжатых губ на своём члене. И потрясающей задницы перед лицом. После его размеров дырка расслабленная и покрасневшая, и вогнать в неё два пальца не составляет никакого труда. Придавленный животом член дёргается в своём плену, а на груди начинает собираться мокрая лужица. Благослови их мир за то, как сладко текут омеги — это просто негласное чудо света! Ощущения невероятные. Внизу медленно, но жарко старается Арсений, перемежая глубокие заглатывания с кошачьими вылизываниями. А сверху сумасшедший визуальный ряд — Антон дразнит пальцами сжимающиеся мышцы, а второй ладонью аккуратно массирует яйца. Можно Арсения ещё приподнять и переложить его член, так сказать, лицом к лицу, только сам Арсений решает всё заранее, начиная качаться, потираясь об Антонову грудь и размазывая лужицу на ней в длинные влажные дорожки. Как Антон обхватывает сочные бёдра и дёргает Арсения на себя — он не помнит. Опасно клацают зубы около нежного и сокровенного там, внизу, но затуманенное феромонами сознание позволяет не акцентировать внимание как на этом, так и на приглушённом возмущении Арсения. Которое, правда, тут же сменяется протяжным стоном. Быть честным, всё это время, с того самого пресловутого туалета, Антон мечтал просто прикоснуться к источнику дурманящей смазки. Врезаться носом и языком, вбирать её в себя широкими мазками, толкаться внутрь, посасывать. Чтобы по подбородку текло, чтобы щёки были мокрые, чтобы под ладонями напрягались бёдра, а Арсений — Арсе-ений — даже перестал терзать его член, глухо мыча ему в лобок и всё шире раздвигая ноги. Человек с таким вкусом и запахом априори обязан быть грёбаным совершенством. Антон уверен, что эту мысль ему надиктовывает не гон, а личная эрудиция, но сейчас вообще не время что-то там анализировать — время каламбуров и лизания, – и Антон ответственно за это дело берётся. Будто это не ему так сильно хочется. Будто это не то, ради чего он вообще появился на этот свет. Ладно, это уже гон. Смазка всё не кончается. Антону кажется, что он старается уже целую вечность — сначала собрать всё на ягодицах, потом проникнуть в расслабленные мышцы языком и втянуть щёки, в конце уже помогать себе пальцами, раскрывая скулящего на одной ноте Арсения, который, похоже, даже про член его забыл, рвано дёргая ладонью у головки. И со всех этих стараний — только больше новой, благоухающей свежестью смазки, что, правда, никак Антона не расстраивает. Расстраивают только ограниченные возможности собственного уставшего языка, затёкшей челюсти и ноющей от напряжения шеи. С ума сойти, хочется простого мужского, чтобы сели на лицо всем своим срубающим крышу телом. — Всё, — через вечность хрипит Арсений и начинает приподниматься на дрожащих ногах, как новорождённый оленёнок. — Не могу больше. Трахни меня. Антон и сам выглядит не лучше, он уверен. Чувствует он себя точно, как будто только что открыл глаза — часто моргающий, ничего не соображающий и с мокрым до ушей лицом. Удивительна животная природа, это точно. Но вот Антон чувствовал себя потерявшимся в пространстве — а вот Арсений залезает к нему на колени, помогает сесть поудобнее и прижимается сам всем телом. За презервативами Антон тянется вслепую, пока Арсений слизывает собственную смазку у Антона с лица и загоняет свой язык ему в рот. От липкой брезгливости и одновременной пламенности происходящего по позвоночнику проходит электрический ток, и Антон натягивает презерватив так быстро, будто Арсений не залип сейчас поцелуями на его ушах, а начинает обратный отсчёт до собственного побега. Глубоко внутри Арсения такой жар, что чувствуется и через латекс. Ловкие руки цепляют Антонову бедовую голову в захват, толкают к груди, после чего Арсений берёт быстрый темп, взлетая и рушась на своих сильных ногах. Тугое — и это даже после игривых Антоновых пальцев! — тело с усилием пропускает в себя член, чтобы с такой же оттяжечкой на нём подняться, и у Антона, кажется, на каждой фрикции внутри что-то затихает и снова кричит во весь голос. Ещё и соски эти — всё такие же алые, искусанные, дразнят перед носом, и нет сил, чтобы не поймать в рот блестящий шарик. Арсений глухо скулит Антону в макушку, и это считывается как очередное разрешение к продолжению — Антон тянет штангу зубами, чрезмерно довольный шумным откликом сверху. Даже скачки на бёдрах немного замедлились — так сжались на его члене мышцы доведённого до экстаза Арсения. Является ли внезапный кинк на соски частью природного замысла или же личным Антоновым пристрастием к пирсингу — отложенный вопрос на повестке дня. Когда Арсений совсем замирает, отвлёкшись на ласки груди, Антону ничего не остаётся, как взять дело в свои руки. Буквально — он подхватывает расслабленное тело под ягодицы, и помогает отпустившему контроль Арсению снова и снова насаживаться на член. В какой-то момент тот уже лишь стонет и тянет волосы Антону на затылке, полностью позволяя ему задавать и скорость, и глубину проникновения. Так хорошо. Так правильно. Арсеньев член жарко трётся об их животы, тело потеет под ладонями, в ушах бессвязные «да, вот так, умничка», а внутри лишь мурчащее растущее удовлетворение. Ещё и горячие мышцы под давлением Антоновых рук едва касаются набухшего узла, растягиваются и смыкаются обратно, оставляя смутное чувство досады. Пугаясь, что переборщил, Антон растерянно поднимает голову и заглядывает Арсению в лицо. — У-узел? — Хочу пиздец как, — тут же шепчет Арсений, бешено сверкая шалыми глазищами. — Но не в этот раз. — Не в этот раз, — заворожённо повторяет Антон и тянется наверх скрепить их договоренность очередными поцелуем. Арсений снова тяжелеет в ладонях, слегка проскальзывая на узел, и вся выдержка Антона сейчас сконцентрирована в его руках, не позволяющих это сделать. Правда, кончить ему это никак не мешает, и на очередном контакте с узлом Антон замирает и на полной скорости проваливается в оргазм. Отставать Арсений не намерен — он тут же просовывает в тесноту их сплетённых тел руку, неуклюже обхватывает себя и додрачивает за несколько секунд. Гудящий член сводит очередным спазмом от сжавшихся мышц. И внезапно становится очень тихо. Только тяжёлое дыхание и короткие стоны Арсения — когда он соскальзывает с члена и когда устраивается у Антона на плече. А в основном — тишина. Благодатная, без постоянного поторапливания и изнуряющего поиска партнёра, которыми наполнен любой мало-мальски активный гон. Ему на смену приходят тотальное расслабление и желание уюта и защиты. Как возвращаться к съёмкам — вообще непонятно. Быстрый перепихон со случайным омегой в голове Антона не включал в себя даже снятия штанов. По итогу же он лежит с перемазанными слюной, смазкой и спермой животом, ногами, ладонями и лицом. Проще назвать части тела, которые остались сухими — вспотел Антон тоже как скотина. Арсений чёрт знает, на что рассчитывал, но выглядит он не лучше. — У тебя… Может салфетки какие есть? — жалобно спрашивает Антон, понимая, что им сейчас поможет или душ, или огнемёт. — Точно, салфетки, — устало реагирует Арсений и на слабых ногах приподнимается с Антона. Отходит к шкафчикам в угол, чем-то там гремит, матерится, но возвращается с увесистой пачкой влажных салфеток. — Гримёров, специальные. Правда, пизды вставят потом, но думаю, разберемся. И в туалет всё равно придётся зайти. Антон нервно вспоминает взгляды визажистки, и надеется, что это не её личный инвентарь. Потому что Арсений проворно Антона начинает обтирать, тратя на это добрых полпачки. Закончив с салфетками, завязанными презервативами, мятой одеждой и пакованием огромной шубы обратно в чехол, они замирают уже у двери, в полном понимании, что достигаемое — достигнуто, отравляемое — излечено, ну а волк — это волк, а не важно кто — важно кто. Или как там в мемах было? Вот бы салфетками ещё мозги обратно закудрявить, никакой соображалки, одно ауф. Арсений вдруг прижимается всем телом, становится близко-близко, руками обхватывает за талию и лезет к Антоновой заднице. Снова нестерпимо хочется его поцеловать, расплавиться под губами, но такими темпами до съёмочного павильона они вообще не доберутся, а Антон в принципе уже потерял счёт времени, положившись на Арсения. А ещё работать ему, вопреки плану, теперь совершенно не хочется. А цель, кажется, была совсем иной. Но Арсений вместо поцелуев — к сожалению, — лишь вытаскивает телефон из заднего кармана. Разблокирует Антоновым удивленным лицом и спешно что-то там начинает клацать. Какого чёрта Антон так и не забирает телефон сразу — вопрос. Как будто он, расслабленный разрядкой, продавливается неугомонной энергией Арсения и позволяет ему всецело управлять ситуацией. — Номер мой, — Арсений тычет экраном почти в нос, Антон успевает разглядеть только эмодзи капелек. — Только попробуй не позвони, красавчик, а то я тебя найду. Антон думает, что если он не позвонит, то он сам себя найдёт. Найдёт и предъявит те ещё претензии к собственным умственным способностям. Таких людей в случайных прохожих не оставляют. Таких людей надо хватать и закидывать на плечо, чтобы тащить в свою уже пещеру и валять на своих уже шкурах. Перед самым выходом из костюмерной Арсений всё-таки заталкивает свой язык Антону в рот, и в голове снова начинает гулять вольный ветер от накатывающей эйфории. Ещё Антон позволяет постоять с носом в шее, пока Арсений ласково перебирает ему волосы и фырчит, что их потеряют. Антону категорически плевать, хотя телефон в заднем кармане начинает назидательно жужжать. Не, точно плевать, им ещё обоим надо в соседнюю дверь служебного туалета. В павильоне все сгруппировались вокруг ноутбука, будто никто их особенно и не ждал. Лишь незнакомый мужик, одетый в пиджак и широченные шаровары, больше всех радуется их приходу и салютует банкой энергоса. Видимо, это и есть всеми предсказываемый Матвиенко. Стас строит недовольную мину и качает в воздухе телефоном. Ладно, сколько на самом деле они были в костюмерной? — Арсюха, привет! Фонишь, конечно, пиздец, красава! Где ходишь вообще, блин. Я уже даже успел отсмотреть часть твоего материала! А, о, давайте ещё доснимем типа скетча! Короче, Антон, — дарова, кстати, Серёга, — мужик протягивает свободную руку и трясёт Антону запястье, продолжая тараторить без снижения скорости, — типа такой весь дон Корлеоне, курит сигару, цацки эти вываливает на блюдо, всё гремит. Сапёр! Неси ту шубу всратую! Хоть один разок в жизни должна пригодиться! Она как раз ему по росту! Матвиенко говорит что-то ещё, разбрасываясь указаниями. Руки́ незаметно касаются чьи-то тёплые пальцы. Антон лишь прикидывает, сколько ему будет стоить эту шубу выкупить. И как скоро он останется один, чтобы сразу набрать новый номер.