Похищенный

Он умирал! Ничтожный шудра, посмевший назвать её развратной, умирал в страданиях столь жестоких, что добродетельная мать пятерых пандавов, которым он всегда бросал вызов, прибежала, заливаясь слезами, в их лагерь, чтобы вымолить спасение для врага своих детей. Воистину она святая! Честь ей, хвала и все лотосы к её стопам. Какая другая высокородная царица будет заботиться о низкорождённом, да ещё и о таком негодяе?! И Драупади поддержала её, но не из сочувствия, а потому что муж Арджуна обещал одержать над этим ничтожным шудрой победу в бою и снести ему голову, доказав тем самым своё полнейшее превосходство. Умри Карна теперь, самого-лучшего-в-мире-лучника посчитают совсем уж трусом, и героем ему не стать, поскольку однажды ради него другому лучнику уже приказали отрезать себе палец. А ведь слух о том, что бхагаван Индра, чтобы обеспечить победу своему сыну, подлостью лишил Карну неуязвимости, уже устремился ядовитой змеёй по окрестностям, заползая в сердца даже самых яростных противников кауравов, лишая их покоя и сна. У самого Арджуны тряслись губы и руки, когда он рассказывал, в каком состоянии застал своего противника — будто бы ему есть до него дело, будто бы это с него самого содрали кожу, вместо неё оставив сочащееся кровью месиво. Должно быть ничтожному шудре сейчас очень больно, раз так страшны его раны. Драупади захотелось насыпать в эти раны соли — в прямом смысле, ведь нет предела совершенству: пусть будет ещё больнее, пусть изойдёт на крик. Именно её непререкаемое слово заставило Накулу и Сахадеву сдаться. Она вызвалась им помочь и, переодевшись служанкой, последовала за ними и раджматой Кунти в лагерь кауравов. В руках её была плетёная шкатулка с лечебными мазями и настойками, волосы, лоб и нижнюю часть лица скрывала дупатта. Так, неузнанной, вслед за мужьями она и вошла в шатёр Ангараджа Карны. Стенания Вришали и Радхи, стоящих, прильнув друг к другу возле его залитого кровью ложа, обрушились на уши Драупади, заставляя невольно сжаться сердце. Каково это — потерять любимого и сына? Кришна обещал жизнь её мужьям, но не детям. Каково это? Впрочем, мысль, всколыхнувшая душу, не задержалась надолго — Драупади перевела взгляд на раненого. Ему оставалось не много — это было так же очевидно, как то, что за днём наступает ночь, а за ночью утро. Он был почти полностью обнажён, лишь бёдра прикрыты плотной тканью. Драупади заметила, что пальцы на его стройных ногах поджаты от боли, а сам он недвижим; из чуть приоткрытых губ, почти белых, вырывалось хриплое дыхание. От чресел до самого горла его тело представляло собой невиданное увечье — настолько ужасное, что не понятно, почему он до сих пор жив. Чья власть удерживает его по эту сторону бытия? Не в силах смотреть на исходящую кровью плоть, Драупади незаметно подтолкнула оцепеневших мужей к ложу и открыла шкатулку, подавая целебную мазь. Прошло не так много времени, хотя, казалось, пронеслась вечность, когда Накула и Сахадева закончили читать мантры и отошли в сторону. Драупади не сразу заставила себя посмотреть на плоды их трудов, боясь, что ничего не получилось, а когда посмотрела, пожалела, что пришла сюда: перед ней лежал… гандхарв, ибо никак иначе это прекрасное существо назвать было нельзя, ни к какому роду земных созданий оно не принадлежало. Что за боги благословили Адиратху и его жену этим сокровищем? За какие аскезы и подвиги? Он не похож ни на мать, ни на отца. Воплощение божественного промысла, прекраснейший из гандхарвов, сладкий сон Камадэва… Драупади почувствовала, что задыхается. Раньше она ничьей красоты, кроме своей, не замечала, а теперь в короткое мгновение её глаза словно поглотили всего Карну. Время будто вовсе не сказалось на нём, настолько юным выглядело его безмятежно-красивое лицо, новая кожа в свете свечей отливала золотым перламутром, а ткань, наброшенная на чресла, казалось, ничего не скрывала — он был прекрасен в каждой своей подробности. О, зачем же она пришла сюда?! Как его, такого, теперь отдать на смерть? Его место на ложе любви, а не на пропитанной кровью земле Курукшетры. Драупади вспомнила сваямвару и свою первую ссору с ним. Не следовало тогда так его оскорблять, нужно было помягче. Она отказала бы всё равно, ведь хоть он и красив, словно сама суть этого слова, позволить себе стать женой шудры, пусть и пробившегося в цари, для принцессы было бы позором. Нет, нет, шудра-муж — это невозможно! А шудра-наложник? От одной этой мысли подкашивались колени, а в груди разливался хищный огонь соблазна. Забрать его себе, присвоить, насладиться тайно… Драупади быстро приняла решение. Она заслужила награду за все свои страдания: тот, кто растоптал когда-то её гордость, теперь сам будет у её ног, даже если для этого понадобится приковать его к ложу. Пусть рычит, пусть проклинает, пусть тысячу раз снова оскорбит — всё равно рано или поздно смирится. Не стрелы Арджуны теперь твоя судьбы, о Карна, а плети-руки прекраснейшей из женщин, что обовьют твою шею, словно виноградные лозы, и пьянящее вино её губ. Драупади совсем утонула в своих грёзах и не заметила, что Карна пришёл в себя. Очнулась уже, когда он, приподнявшись на локтях, чуть охрипшим от перенесённого страдания голосом благодарил её мужей. Драупади невольно последовала глазами за его взглядом. В ответ на благодарность Сахадева, смутившись, отступил в сторону, а Накула, зло предрекая Карне скорую смерть, прожигал его глазами, полными… мучительного восторга. Да он даже её в часы любви так взглядами не чаровал! Дальше она от возмущения уже к разговору не прислушивалась. Кажется, Карна обещал заботиться о Кунти, как о собственной матери, и поклялся оберегать, пока та будет в лагере кауравов. «Вряд ли ты сможешь сдержать своё обещание, прекрасный!» — подумала Драупади, когда, рывком запрокинув ему голову, заставила до дна выпить настойку из сонных трав: — Вы ещё слишком слабы, Ангарадж. Отдых — лучшее лекарство, он быстро поставит вас на ноги. — Благодарю, достойнейшая дэви… — не узнавший её Карна облегчённо выдохнул и, опустив голову на подушку, смежил веки — сон быстро вступил в свои права. Драупади улыбнулась. Её пальцы запутались в его волосах; она застыла, перебирая шелковистые пряди, любуясь. Прекраснейший из гандхарвов, задремавший в райском саду среди цветов и пения птиц. Кто сказал, что соловьи поют лишь на рассвете? Здесь, в сгущающемся сумраке вражеского шатра, накануне братоубийственной войны само сердце этой войны было полно их трелями и, ликуя, раскрывалось навстречу… любви. Оставить Карну хоть на мгновение казалось смерти подобным, но Драупади сумела взять себя в руки и, заметив, что глаза Накулы всё ещё полыхали бесконечной адхармой, дала знак мужьям уходить, после чего, оставив их разбираться с поневоле оказавшимся предателем Шальей, поспешила на поиски того, кто был готов на всё ради неё. И словно обречённый зверь охотнику, Бхима повстречался ей на подходе к лагерю пандавов. — Муж мой, нынче же ночью вы должны выкрасть Ангараджа Карну! — без предисловий приказала Драупади. — Он теперь спит и, скорее всего, проспит ещё долго. Придумайте, где его временно спрятать, а дальше я всё сделаю сама. — Но, Панчали… — Даже не привыкший ни в чём ей противиться Бхима был потрясён. Выкрасть одного из лучших махаратхи противника накануне битвы, чтобы что? Чтобы защитить Арджуну от осуждающей молвы, если в поединке он возьмёт верх (ведь скажут — скажут! — будто победил он из-за подлости небесного отца, лишившего его соперника неуязвимости)? Или просто чтобы исключить возможность поражения? Все эти вопросы лавиной обрушились на Драупади, но не смутили. — Дело не в этом, о муж мой, а в восстановлении справедливости. — Она не пожелала лишний раз вспоминать о выходке царя богов и бросать тень на его сына, поэтому сказала первое, что пришло в голову. — Я думаю, этот ничтожный шудра, живой лишь благодаря бесконечному милосердию вашей матери и искусству целителей ваших братьев, не достоит смерти в битве. Он, будучи низкородным сыном возницы, посмел оскорбить меня, императрицу, и бросил вызов Арджуне — самому-лучшему-в-мире-лучнику и принцу. Кауравы — наши враги, но они равны нам по происхождению, а он — нет! На поле боя он не выйдет!.. Посчитав слова драгоценной супруги проявлением самой что ни на есть дхармы, простодушный Бхима согласился и поклялся исполнить её волю во что бы то ни стало. Чтобы окончательно его подчинить, Драупади напоследок милостиво кивнула, отчего могучий Волчебрюх пришёл в благоговейный восторг, и она торжествующе усмехнулась: скоро прекрасный гандхарв будет похищен и пленён — Бхима сделает своё дело (в этом можно было не сомневаться, никакие преграды ему не страшны) . Неожиданно ей в голову пришла мысль: а что было бы, если бы нечестивый Дурьодхана заставил не Духшасану, а Карну сорвать с неё сари? Сопротивлялась бы она столь же ожесточённо? И поняла, что сейчас сопротивлялась бы ещё сильнее, ещё неистовей — чтобы выволочь за край сари этого злоречивого роскошного зверя вон из сабхи и, затолкав в какой-нибудь скрытый от лишних глаз уголок, сорвать с него и чадар, и дхоти, и все украшения, потому что даже солнце меркнет по сравнению с сиянием его погибельных чёрных глаз, а одежды ему и вовсе не нужны. Пожалуй, на нём красиво смотрелся бы золотой ошейник, а всё остальное — ни к чему. Как же жаль, что придётся владеть им лишь тайно, ах, как жаль… *** Утро первого дня битвы в лагере кауравов началось с ритуала подношения господу Шиве. Наследный принц Хастинапура Дурьодхана, до воспалённых глаз исстрадавшийся за вчерашний день из-за несчастья, приключившегося с Карной, сегодня выглядел почти спокойным. Этому способствовало и привлечение в союзники Шальи, и то, что Карна, пусть потерявший неуязвимость, выздоравливал. По крайней мере, поздно вечером, когда Дурьодхана заходил проведать его, тот крепко спал и выглядел хорошо. Да что там хорошо — прекрасно! Залюбоваться можно. И как такую красоту подставлять под стрелы подлеца Арджуны, у которого небесный родитель подлец вдвойне? Неизвестно, какую новую пакость они задумали. Да ещё и проклятья эти! Вдруг, и правда, в самый страшный миг Карна забудет всё своё мастерство (как пожелал мерзавец Парашурама), а колесо его боевой колесницы увязнет в грязи? А ведь больше он не неуязвим. Убьют, всенепременно убьют! Подло как-нибудь — в спину… Спрятать бы его. Впрочем, это безнадёжная затея: прятаться он не будет, едва на ноги встанет — в бой кинется. Как такого убережёшь? Теперь Дурьодхана радовался, что дедушка отказывался выходить на поле сражения вместе с Карной. Странная прихоть оказалась весьма полезной — пусть Великий победит проклятых пандавов и их прихвостней сам, и гуру Дрона ему в помощь. А Карну Дурьодхана Аджуне не отдаст — много чести! Пусть наивно считает себя самым-лучшим-в-мире-лучником, все кауравы (кроме Девавраты) точно знают, что самый-лучший-в-мире-лучник сейчас мирно почивает в тени своего шатра, и надо обязательно перед битвой его навестить, чтобы благословить и получить благословление. Сразу после завершения ритуала Дурьодхана в сопровождении Шакуни и Ашваттхамы поспешил в шатёр Карны, встретивший их зловещей тишиной. Полный пока неясных предчувствий, Дурьодхана осторожно отодвинул закрывающий вход занавес: свечи не горели, едва проникающий внутрь солнечный свет позволял различить тут и там раскинувшиеся в беспорядке человеческие тела и опрокинутые предметы мебели. Ложе было пустым… — Факелы сюда! — обмирая от охватившего сердце ужаса, крикнул Дурьодхана и, когда перепуганные слуги выполнили приказ, простонал: — О Махадэв, они его похитили! Моего друга Карну похитили… — Почему сразу — похитили? Может, сам сбежал? — вдруг раздался за его спиной довольный голос Бхишмы. Слух о чрезвычайном происшествии прокатился по лагерю с быстротой перепуганной лани, и к шатру Карны со всех сторон начали стягиваться любопытствующие, среди которых Бхишма оказался первым, следом за ним прибежал Шалья, для которого горе Дурьодханы было слаще мёда. — Конечно сбежал, — сияя всем собой, подлил он масла в огонь. — Испугался за свою уязвимую шкуру и сбежал. Шудра, что с него возьмёшь! Сидел бы в конюшне и не высовывался, так нет — в цари ему надо было. С самим благочестивым Арджуной силой помериться решил. Трус! У Дурьодханы от их речей в глазах потемнело. Предвидя вот-вот готовую разразиться бурю, Шакуни схватил его за руку: — Тише, тише, дитя моё! Не время сейчас для ссоры, однако случившееся требует незамедлительных действий. — Он обвёл глазами шатёр и, не удостаивая Шалью даже мимолётного внимания, обратился к Бхишме: — Ваши слова несправедливы, о Великий. Чтобы сбежать, Ангараджу не нужно было устраивать весь этот беспорядок, тем более он не стал бы причинять вред своей семье и раджмате Кунти, которая своим сердечным участием спасла ему жизнь. Да и Виджая вон — на стене висит… С его правотой вынуждены были согласиться все, ибо среди безжизненно застывших на земле тел были и Радха с Адиратхой, и Вришали, и Кунти. Неожиданно Кунти зашевелилась и, с трудом приподнявшись, сжала пальцами виски: — О Махадэв, что со мной?.. Едва её вывели на свежий воздух, начали «оживать» и остальные. После первых же расспросов стало понятно, что Ангарадж действительно похищен, причём злоумышленники действовали не силой, а хитростью: выяснилось, что все, кто был в шатре, выпили воды из одного и того же кувшина, предусмотрительного оставленного кем-то на столе. Другого питья не было. А усыплённых стражников, чтобы не вызывали подозрения, этот кто-то втащил в шатёр и пристроил вповалку у стены. Все они, как один, утверждали, что пока были на ногах, Карна не просыпался. Вришали также горячо клялась, будто, засыпая, продолжала держать мужа за руку. Вывод напрашивался сам собой: никакого побега не было. — Вот, дедушка, — когда все были допрошены, с укором сказал Дурьодхана Великому Бхишме, — мой друг Карна снова пал жертвой чьего-то подлого заговора, а вы на него напраслину навели. Стыдно вам! — Если бы он следовал дхарме, как мои благочестивые внуки пандавы, его бы не похитили, — отмахнулся тот. — Махаратхи обычно не похищают, как апсару какую-нибудь. С махаратхи сражаются. — Что значит, как апсару? — прохрипел Дурьодхана. — Вы на что это, дедушка, намекаете? — А на то, что нечего было шудру с такой смазливой мордой при дворе привечать, — ядовито ответил вместо Бхишмы Шалья. — И царём делать. Теперь его позор станет твоим позором, наследный принц Хастинапура. — Какой ещё позор? — снова прохрипел Дурьодхана. — На что это вы, поклявшийся мне в преданности царь Шалья, намекаете? Жить надоело? — Он намекает на то, дитя моё, что какой-нибудь нечестивый царь из числа наших врагов вполне мог захотеть теперь, когда Ангарадж уязвим, сделать его — как бы помягче выразиться… м-м-м — придворным гандхарвом, — осторожно подбирая слова, пояснил Шакуни, пока Шалья довольно скалил зубы. — И, боюсь, такое вполне могло случиться, ибо — чего уж скрывать?! — ваш друг Карна, пожалуй, покрасивее любой апсары будет и охотники вполне могли найтись. У меня даже есть предположения… — Кто они? Кто эти подлецы, негодяи, сластолюбцы?! — Дурьодхана задохнулся от гнева. — Говорите, дядя, кого сегодня же ожидает смерть от моей булавы? Выдержав драматичную паузу, Шакуни криво улыбнулся: — Не иначе это кто-то из проклятых пандавов или даже сам… Васудева Кришна! Я помню, как он любовался Ангараджем на сваямваре Драупади и какие гимны пел его сияющему лику. С такого станется… *** Утром благословить мужей на битву Драупади пришла, нарядившись, словно на праздник. Со дня позорной сабхи никто не видел её настолько прекрасной: ярко-красное сари, драгоценные ожерелья, переливающиеся множеством бриллиантов золотые серьги до плеч, унизанные перстнями тонкие пальцы. Глаза её сияли жаждой… крови или чего-то другого, но сияли ярче бриллиантов. Юдхиштхира, произносивший духоподъёмную речь, увидев её, замолчал на полуслове. — Продолжайте, муж мой, — ободряюще улыбнулась Драупади и, приблизившись почти вплотную к Бхиме, шепнула: — Ну? Где он?.. Не терпелось. Как же не терпелось насладиться ненаглядной добычей. Поскорее спровадить мужей на поле брани покрывать себя славой и сбежать к нему. Наверное, он ещё спит и будет время налюбоваться на его несравненную красоту, пока погибельные очи не откроются и не встретятся с её взглядом. А потом она снова заставит его выпить сонные травы и будет поить до тех пор, пока не прикажет верным людям тайно отвезти туда, где никто и никогда до него не доберётся — в подземелье царского дворца в Хастинапуре, которое специально подготовят, в золотую клетку, коей суждено навечно скрыть этого дивного зверя от чужих глаз. Она знала исход битвы — всё будет, как она хочет… Утонув в своих мыслях, Драупади даже не услышала ответ Бхимы… или он ничего не сказал? Она уже приготовилась повторить вопрос, как вдруг в их лагерь, презрев все правила ведения войны, вломились кауравы. Много, очень много кауравов, во главе с нечестивым Дурьодханой. — Негодяи, подлецы, сластолюбцы! — сходу рявкнул он, обращаясь ко всем сразу. — Отвечайте, куда дели моего друга Карну?! Предупреждаю, если не вернёте его, я вас всех поубиваю! И на Курукшетру не приду. Сражайтесь сами с собой! — А что, собственно, случилось? — справившись с первым испугом, дрогнувшим голосом поинтересовался Юдхиштхира. — Чем вызван твой гнев, брат Дурьодхана? — Чем вызван, чем вызван?! — злобно передразнил его тот. — А тем, что какой-то мерзавец выкрал моего друга Карну. Спящего! Беспомощного… Чтобы, чтобы… о-о-о… у меня язык не поворачивается. — Прости, брат, но, боюсь, никто ничего не понял, — насмешливо заметил Кришна. — Не мог бы ты выражаться яснее? Что там случилось со спящим и беспомощным Ангараджем? — Его похитили, — процедил Дурьодхана. — Подло, под покровом ночи, усыпив слуг и стражников. — Чтобы сделать придворным гандхарвом, — услужливо уточнил Шакуни. — Ведь всем известно, насколько красив Ангарадж. И больше он, к несчастью, не неуязвим. Прекрасная роза потеряла свои шипы, остался лишь гладкий шелковистый стебель. Только руку протяни! После его слов Кришна замер, потрясённо приоткрыв рот и, кажется, даже не моргая. — Дядя, вот зачем вы ему подсказываете?! — с досадой воскликнул Дурьодхана. — Судя по всему, это точно не он. А теперь… Эх… — Теперь в глазах лучшего из ядавов сияли вопрос и ответ одновременно: «А что, так можно было?» и «А почему бы и нет». И еще: «Чего ж я сам-то не додумался?!» — Тьфу ты, — в сердцах сплюнул Дурьодхана. — Вот вы, дядя… — Ничего, ничего, дитя моё, — утешающе погладил его по плечу Шакуни. — Зато сразу стало понятно, кто ни причём. — Он огляделся и, не обнаружив Арджуны, почти ласково спросил: — А где же достойнейший сын Индры? — Даёт Абхиманью последние наставления перед боем, — тоже покрутив головой в поисках брата, не слишком уверенно ответил Юдхиштхира. — А в чём вы его подозреваете? — Во всём, — просто сказал Шакуни. — И не только его, а всех вас. Но он, так сказать, первый среди равных… Слово за слово они заспорили. Драупади еле сдерживала счастливую улыбку: как же хорошо, что она успела первой — вон как все загорелись, у Говинды глаза так и сияют. Ничего, перебьются. Прекрасные розы не каждый день теряют шипы, раньше думать надо было. Вспомнив, что от Бхимы ответа так и не получила, она заново спросила его, где Карна. А дальше земля ушла у неё из-под ног: муж поклялся, что когда пробрался в шатёр, того уже не было. И тут Драупади осенило, кто же её опередил, кто узрел беззащитную красоту Ангараджа и не стал томиться ожиданием. — Ах ты, подлый шакал! — а ярости прокричала она, подступаясь к Накуле. — Отвечай, куда ты его дел?! — А чего сразу шакал-то? — ещё не понимая, в чём его обвиняют, одновременно испугался и возмутился тот. — Даже обидно… — А потому что только шакалы словами обещают смерть, а глазами облизывают! — прошипела Драупади. — Отвечай, где Карна?! Ну! — Я его не облизывал, — робко запротестовал Накула, явно застигнутый врасплох. — Я смотрел, хорошо ли затянулись раны, не надо ли ещё лечебной мази. Я не облизывал!.. — Ну и как, хорошо затянулись раны?! — Хорошо… Кожа — как шёлк. — Ах ты, подлый шакал! — А чего снова шакал-то?.. Они сцепились ещё страшнее, чем до этого Дурьодхана и Юдхиштхира, и как раз в этот момент появился Арджуна, действительно задержавшийся для разговора с Абхиманью. Первое потрясение у него вызвало количество кауравов в лагере, хотя они, готовые к бою, уже должны были быть по ту сторону Курукшетры, а второе — яростное противостояние Драупади и Накулы. Драупади явно побеждала, однако суть их противоречий была не ясна. — Скажи мне, брат, почему Панчали так бушует? — решился тихонько поинтересоваться Арджуна у Бхимы, стоявшего ближе всех. — В чём брат Накула провинился? — А он облизывал Ангараджа Карну, — простодушно пояснил тот. — Вот Панчали и взъелась, Ангарадж же наш враг. Сначала Арджуна отказался верить своим ушам — мало ли, чем бхуты не шутят, а когда поверил, заорал так, что Накула и Драупади одновременно испуганно примолкли: — Что та-ко-е?! Кто кого облизывал?! — Я его не облизывал, — уже чуть не плача, простонал Накула. — Я просто смотрел! — А нечего было смотреть! — снова накинулась на него Драупади. — Куда ты его дел? — Подождите! — снова рявкнул Арджуна. — Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит?! — Дело в том, о достойнейший сын Индры, что какой-то сладострастный негодяй нынче ночью похитил Ангараджа Карну и явно для удовлетворения своей грешной прихоти, — едва сдерживая готового броситься в драку Дурьодхану, терпеливо пояснил Шакуни. — Ведь Ангарадж благодаря хитрости вашего небесного отца потерял неуязвимость… — Что та-ко-е?! — прохрипел ошеломлённый Арджуна. Карну, его Карну похитил какой-то мерзавец! Мысленно он схватился за сердце: чего ж сам-то не додумался?! А Шакуни хитро прищурился: — И что-то мне подсказывает, достойнейший сын Индры, что этот сладострастный негодяй — вы! — Почему сразу я? — Уж как Арджуна не был растерян, всё же испугался. Неужели его чувства настолько очевидны, а ведь он так старался их скрыть, даже голову поклялся Карне снести и в глаза ему при встрече смотрел страшно-страшно, чтоб — не дай Махадэв! — не догадался о его, Арджуны, беде и не изранил насмешками. С него станется, язык же что у змеи. Отметив его явное смущение, Шакуни пустился в рассуждения: — А на кого нам ещё думать? Кто омывал стопы Ангараджа так, словно это дивные ножки прекраснейшей из апсар? Да если б нас там не было, такая адхарма бы началась, что хоть глаза закрывай. Я один даже и закрыл… — Но ведь это вы меня заставили ему ноги омыть! — заалев скулами, пробормотал Арджуна. — Допустим, это так и есть, — согласился Шакуни. — А кто заставлял вас в ногах у него валяться тогда в сабхе во время игры в кости? — Так вы и заставили! — Арджуна покраснел ещё сильнее. Одно воспоминание о том, что Карна не захотел его даже в рабы, больно сжало сердце. — Я заставил тебя Гандиву ему отдать, а не в ноги бухаться, — подозрительно щурясь, отметил Дурьодхана. — Но ты же превзошёл сам себя! Я даже глаза закрыл, когда ты на колени перед ним опустился и… Что «и» он сказать не успел, потому что на Арджуну раненой волчицей бросилась Драупади: — Ах ты, подлый шакал! Чего я ещё о тебе не знаю, мерзавец?! Отвечай, куда ты его дел?! — А чего сразу шакал-то? — оскалился тот в ответ. — Не похищал я его. Да и зачем бы мне! Я поклялся ему голову снести — и снесу! — Вот только попробуй! — процедила Драупади и тут же осеклась. Надо же так увлечься, что почти выдать себя… нет-нет, следует быть осторожнее. А Арджуна уже изучающе к ней приглядывался. Хорошо, его отвлёк взявший слово Юдхиштхира: — Брат Дурьодхана, дядя Шакуни, друзья и недруги, соратники и враги! Думаю, все ваши предположения ничтожны, ведь Ангарадж Карна — это не только дающий неуязвимость панцирь и неснимаемые серьги, не только лотосные стопы… — Что та-ко-е?! — услышав про стопы, в который раз возмутился Арджуна. — И ты, брат, туда же? — Да подожди ты! — с досадой отмахнулся Юдхиштхира. — Я вот о чём: потеряв неуязвимость, Ангарадж остался при своих замечательных способностях. Да он вашему предполагаемому похитителю даже за нечестивые намерения шею свернёт, не говоря уже о том, что сделает за действия. Он вам не трепетная апсара! — Это если его цепями к ложу не приковать! — выпалил Шакуни, и стоящий поблизости Кришна восхищённо выдохнул. — Дядя, вот зачем вы ему снова подсказываете? — раздражённо проворчал Дурьодхана, заметив разлившееся по лицу ядава блаженство. — Просил же! — Да подождите вы все! Дайте договорить! — в нетерпении вскричал Юдхиштхира и, добившись относительной тишины, продолжил: — Я хочу сказать, что Ангарадж Карна растерзает любого своего похитителя, если только это не дэви. Возможно, нужно искать не сластолюбивого царя, а очарованную царицу или принцессу. И тут и он сам, осенённый внезапной догадкой, и все остальные медленно обернулись к Драупади. Не успела та гордо вздёрнуть подбородок, чтобы дать понять, что любой, кто заподозрит её, благочестивую жену пяти мужей, в страсти к какому-то ничтожному шудре, подлый лжесвидетель, как на защиту её чести кинулся Бхима и, заслонив собой, взмолился: — Не обвиняйте Панчали! Она, конечно, приказала мне похитить Ангараджа, но я опоздал — его уже не было в шатре. — Бхи-и-има-а-а! — закрывая лицо ладонями, простонала Драупади. Она лихорадочно придумывала себе оправдание, но ничего толком не приходило в голову. Только то, что раньше наплела, а ни для кого здравомыслящего подобное не сгодится. И тут её оглушил вопль почти в самое ухо: — Что та-ко-е?! — И через паузу: — Развратница! Драупади зажмурилась. Арджуну в столь сильном гневе она в последний раз видела… никогда, поэтому потеряла и дар речи, и способность здраво мыслить. Хорошо, на помощь ей поспешили Друпада с Дхриштадьюмной. — Моя благочестивая дочь никогда бы не стала похищать этого низкорождённого для какой-нибудь адхармы! — уверенно заявил Друпада, пока Дхриштадьюмна оттирал Арджуну плечом в сторону. — Будь она в нём заинтересована… ТАК, то не отказала бы на сваямваре. Полагаю, отдавая приказ Бхиме, Драупади преследовала исключительно благородные цели. — Он с вызовом посмотрел на Арджуну и вкрадчиво добавил: — Тем более, может, этого гандхарва стоит поискать где-нибудь в Дэвалоке? Может, какой-нибудь бог решил украсить им своё бессмертное бытие? Пришёл — увидел — лишил защиты — и уволок сей дивный лотос прямо с ложа под покровом ночи, как прекрасную апсару. И теперь этому самому неизвестному богу очень даже хорошо, а все мы вынуждены, вместо битвы, друг друга подозревать невесть в чём… — Что та-ко-е? — с вызовом процедил Арджуна, не слишком вежливо отпихивая Дхриштадьюмну. — Это на кого это вы, почтеннейший царь Панчала, намекаете? — А далеко ходить не надо, достойнейший сын Индры. Идите и поинтересуйтесь у вашего небесного родителя, как там Ангараджу нынче спалось… — Ради защиты когда-то спасшей его жизнь дочери Друпада был готов на всё, поэтому потерял всякий страх. Однако сегодня, похоже, панчалам везло, и от неминуемого гнева Арджуны, уже схватившегося за Гандиву, его спас Дурьодхана. — Вот! Вот! Точно! Ещё и усыпил всех, негодяй, подлец, мерзавец! — проревел тот, вырываясь из рук предусмотрительно вцепившегося в него Шакуни. — Да не держите вы меня, дядя! Пусть Арджуна сейчас же спросит у своего подлеца папаши, где мой Карна! Если они, конечно, не сговорились… — Дитя моё, не нужно бросаться пустыми обвинениями, тем более в царя богов, — с упрёком сказал Шакуни, осторожно разжимая пальцы. — Отзывайся о нём с уважением. — Хорошо, дядя… — Дурьодхана нетерпеливо тряхнул своей роскошной гривой и нарочито вежливо повторил просьбу: — О достойнейший сын Индры, не мог бы ты поинтересоваться у своего уважаемого подлеца папаши, где мой Карна? — А с чего это он твой-то? — ехидно бросил в ответ Арджуна. — Думаешь, царство подарил, так всё можно? Или сам мечтаешь сделать его придворным гандхарвом? Надеюсь, не успел ещё? Жалеешь, что вовремя не додумался? — Да у меня и в мыслях такого не было! — искренне возмутился Дурьодхана, смахивая навернувшиеся слёзы обиды. — Карна — мой друг! Я б ему хоть все царства подарил, только вот где он сейчас… нету его… Глядя на его неподдельное горе, Арджуне стало стыдно и, чтобы этой слабости не заметили, обратил суровый взор на присмиревшую Драупади: — Ну, чистейшая из всех женщин, мы готовы узнать про твои благородные цели, хотя, подозреваю, благородством там и не пахнет. Деваться было некуда. Или при всех повторить то, что наплела Бхиме, или, гордо подняв голову, уйти: мол, все ваши подозрения несправедливы, оправдываться считаю ниже своего достоинства. Драупади выбрала второе, но, едва она повернулась, чтобы величественно удалиться поступью царицы цариц, как Бхима снова подал голос: — Брат Арджуна, ты не прав! Панчали просто не хотела, чтобы он погиб на поле брани героем, как какой-нибудь бриллиант в короне царя, ибо простой сын возницы не достоин биться с тобой. И я с ней согласен, но ещё и по другой причине. Ведь если бы ты сразил недостойного Карну, люди бы потом сказали, что никакой ты не самый-лучший-в-мире-лучник, раз ради тебя противника лишили защиты. Подлец Арджуна, сказали бы, слабак, ни на что не годится. А ты, брат, не такой… — Вот правду бы люди сказали, правду! Люди зря не говорят! — громогласно припечатал Дурьодхана, пока Арджуна, не обращая внимания на Бхиму, пытался испепелить застывшую статуей Драупади взглядом, а все остальные смущённо отворачивались. Признаться по чести, многие ей сочувствовали: в конце концов, поразительная красота Ангараджа была очевидной — кого угодно истомить может, а такого защитника, как могучий Волчебрюх, и врагу не пожелаешь. Дурьодхана к сочувствующим не относился, поэтому тратить время на вздохи не стал, а повторил, что сражаться отказывается, пока ему не вернут друга Карну, а если не вернут, пообещал увести войска обратно в Хастинапур и пригрозил в конце: — А если вы, пандавы, сами нападёте, то дедушка уже не отвертится и всех вас перебьёт. Рыдать будет, но перебьёт!.. В результате Кришне, чтобы планы по началу войны окончательно не пошли прахом, пришлось собрать в своём шатре царей, цариц, принцев и принцесс обоих противоборствующих армий и предложить временное перемирие до тех пор, пока не станет известно о судьбе Карны, ведь нельзя было исключать, что его исчезновение бросит тень именно на сторонников пандавов, начиная с самого Кришны и заканчивая принцессой Шикхандини, клятвенно уверявшей, что отношения к похищению «прекраснейшего» не имеет, ведь «переродилась в этом теле только ради расправы над Великим Бхишмой и никакого любовного томления до сих пор не испытывала», ещё и поблагодарила за то, что надоумили. Следом за ней всё почти слово в слово повторил и Дхриштадьюмна, заменив лишь Великого Бхишму на гуру Дрону. Все — все! — отрицали хоть малейшее своё участие и подозревали друг друга. Битый час прошёл, а результата не было. Арджуна шипел, Дурьодхана рычал, Шакуни хитрил, Накула стыдливо опускал глаза, на остальных во всеобщем шуме Кришна уже и внимания не обращал. Главное, он успел изрядно покопаться в чужих мозгах и понял, что похитителей в шатре нет. А ещё — почувствовал Карну, услышал его ровное дыхание во сне, но понять, где он, так и не смог. Словно укрывают его от чужих глаз чьи-то чары. Кого ж так разобрало-то? Кришна усмехнулся. Понять похитителя можно: безродный, беззащитный и прекрасный Карна действительно выглядел сладкой добычей. Такому прямая дорога в гандхарвы. О том, что тот по рождению принц и дэвапутра, знают лишь немногие посвящённые, для остальных он выскочка-шудра у ног наследного принца Хастинапура, золотой цветок лотоса, выросший в грязи. Выходит, нашёлся тот, кто всерьёз решил полакомиться его нектаром. Что ж, намерение самое что ни на есть понятное, только вот не каждому такая честь выпадет. Все сгинут в этой войне, кроме нескольких избранных, среди которых точно похитителя нет. Но он найдётся, не будь Васудева Кришна восьмой аватарой самого господа Вишну! А найдётся похититель, найдётся и похищенный. А там уж всё пойдёт по плану, который, правда, чуть изменился. Теперь убивать Карну Кришна не собирался, даже удивлялся, как такая мысль ему в голову-то пришла (вот ведь бхуты попутали!). Нет, Карну надо не убивать, в про-свет-лять. Просветлять, просветлять и просветлять в драгоценных покоях царского дворца Двараки и тем самым избавить от греха. Но сначала в самый трагичный для него момент остановить время, пробудить чувство вины и раскаяния, заставить склонить голову и… заключить в объятья. Приласкать! Потом, приказав Арджуне пустить стрелы-цепи, взять его в плен, а уж потом забрать несравненную добычу в Двараку и сразу начать просветлять (а шестнадцать тысяч жён подождут, они и так просветлённые). Замысел прекрасен с какой стороны ни посмотри: и себе радость, и пандавы, если всё-таки узнают, что Карна их брат, спасибо скажут, что жизнь его сохранил. Сурья, конечно, не обрадуется, но ему и так на радость рассчитывать не приходилось. Чудесно, просто чудесно! Кришна так размечтался, что прижмурился, словно пригревшийся на солнцепёке кот. — Вы смотрите, дядя, этот-то опять млеет… — заметив блаженное выражение его лица, с плохо скрытой ненавистью сказал Дурьодхана Шакуни. — Может, всё-таки он моего Карну уволок? — Не знаю, дитя моё, не знаю, — с сомнением протянул тот. — Мне кажется, что он, скорее, хочет достойнейшего Ангараджа перепохитить, или… не знаю, как это назвать… похитить у похитителя, что ли, и сделать вид, будто ни причём. Это же Васудева Кришна, все беды наши от него. Дурьодхана задумался: Кришна, разумеется, беда ещё та, но и проклятых пандавов со счетов сбрасывать нельзя, да и их союзничков тоже, не говоря уже о беспутной панчалийке. Он огляделся. Эх, надо было ему на Совет всех своих братьев взять, а то от кауравов только он, Шакуни, Шалья и дедушка, причём двое последних не скрывают своей радости. Конечно! Они оба Карну ненавидят, вот им и радостно. И словно в ответ его мыслям, Бхишма поднялся со своего места и заявил: — Мы зря тратим время! Давайте обыщем оба лагеря и, если царь Анги не найдётся, забудем про него и начнём уже войну, которая приведёт моих любимых внуков к победе! — А почему это мы должны забывать о достойнейшем Ангарадже, о Великий? — не скрывая сарказма в голосе, поинтересовался Шакуни. — Чтобы он не смог выйти на поле боя и сразить Арджуну? В этом ваш замысел? — Вовсе нет! Просто и так слишком много чести для этого незаконнорождённого, чтобы из-за него все ноги сносить! — резко ответил Деваврата и сразу прикусил язычок, надеясь, что его оговорки никто не заметил, однако у Дурьодханы уже глаза округлились, точно у змеи. — Вот, значит, как, дедушка… — с горечью сказал он. — Вот, значит, как. Мало того, что вы моим врагам победы желаете, так ещё и моего друга Карну в незаконнорождённые определили? То он вам низкорождённый, то теперь незаконнорождённый… Чего ещё выдумаете?.. Кришна, краем уха почуяв, что Великого пора спасать, ласково улыбнулся: — Брат Дурьодхана, не будем придираться к словам. Я считаю, мысль правильная. В свою очередь предлагаю, чтобы сомнений не оставалось, обыскать лагеря друг друга. Мы обыщем ваш, а вы наш. Среди пандавов и к ним примкнувших возражений никто не высказал, Дурьодхана, решивший ради Карны пока позабыть о разногласиях, тоже кивнул, и тут к Драупади торжественно обратился юный Абхиманью (он очень хотел, чтобы она окончательно приняла его, поэтому был готов на всё): — Мама! Я лично найду царя Анги Карну и приведу его к вам, ради ваших благочестивых замыслов! — Что та-ко-е?! — не успела Драупади милостиво кивнуть, рявкнул Арджуна и резко взметнул руку, то ли собираясь погладить неразумное дитя по голове, то ли ухватить за ухо. Понять, чего же он собирался сделать, никто не успел, потому что не терявшая бдительности Субхадра подбежала и отдёрнула сына в сторону, залепетав: — Не надо, сынок, не надо Ангараджа искать. Рано тебе ещё его искать. Займись лучше своей молодой женой, прелестной Уттарой. — Но, мама, я хочу его найти! — с юношеским упрямством возразил Абхиманью, вырываясь из её объятий. — Уж больно хочется на живого гандхарва посмотреть. — Что та-ко-е? — Арджуна в холодной ярости стиснул кулаки, и Субхадра залепетала ещё отчаяннее: — Сынок, но Ангарадж же не настоящий гандхарв, просто очень красивый. Думаю, и гандхарвов такой дивной красоты не бывает… — Что та-ко-е? — уже в полном изнеможении простонал Арджуна. — И ты, Субхадра?.. Кришна, понимая, что пора спасать и сестру, подошёл и положил руку ему на плечо: — Не будем терять времени, Арджуна. Сначала мы должны найти Карну, а то неизвестно, с какой адхармой ему приходится сейчас дело иметь, а потом уж всё остальное. Его призыв нашёл поддержку у всех, и, разбившись на небольшие группы, два противоборствующих лагеря отправились обыскивать шатры друг друга. Кришна же, воспользовавшись всеобщей сумятицей, переместился во дворец Индры. Картина, которую он застал, впечатляла: царь богов безуспешно пытался приспособить к себе панцирь Карны, который, едва оказывался на его торсе, тут же стекал к ногам расплавленным золотом и обретал прежние очертания (красивые очертания, всем бы такие). Индра вздыхал и начинал всё заново. Кришна, изо всех сил стараясь сдержать смех, кашлянул. — Вот, не слушается меня, — испуганно обернувшись и признав гостя, с тоской пожаловался Индра. — Я уж и так и эдак — всё впустую. — Так тело, наверное, не то, вот и не слушается, — забирая у него панцирь и любуясь застывшими солнечными лучами, предположил Кришна. — Надо, чтобы то было… тело… — Так где ж я его возьму? — А у тебя его нет? — Кого? — Глаза Индры выражали полнейшее недоумение, и Кришна, чтобы окончательно убедиться в его невиновности, вкрадчиво улыбнулся: — Да вот, поговаривают, кто-то похитил Карну, воспользовавшись его нынешним состоянием. Поговаривают, этот кто-то хочет сделать его своим гандхарвом. И могу предположить, что этому кому-то очень сильно не поздоровится, если он прямо сейчас мне во всём не сознается. Когда он закончил говорить, во взгляде Индры какое-то время ещё отражалось непонимание, а потом он изумлённо приоткрыл рот и выпалил: — А что, так можно было?! — Нельзя так было! — отрезал Кришна и тут же снова растянул губы в улыбке: — А скажи-ка, не прибавилось ли в Дэвалоке гандхарвов? — Если бы прибавилось, я бы знал… — не тратя время на раздумья, пожал плечами Индра. — Так что ищи это отродье где-нибудь в другом месте. — Он помолчал, а потом чуть смущённо поинтересовался: — А какие там у вас правила? Кто первым найдёт? — Кто первым найдёт, тот будет обязан привести этого великого воина на поле битвы! — Взгляд Кришны заиндевел, от улыбки не осталось и следа. — А если найдёт и не приведёт, то очень сильно пожалеет. — Да ладно, ладно, просто же так спросил, — усмехнулся Индра, вытягивая из его рук панцирь и снова прикидывая на себя. — А мне и этой красоты хватит. Вечность бы любовался… Понимая, что зря потратил время, и на всякий случай навестив ещё Куберу (с тем же успехом), Кришна вернулся в лагерь пандавов, где с первого же взгляда догадался, что и здесь пусто, ибо Великий Бхишма и наследный принц Дурьодхана отчаянно спорили: Деваврата требовал прекратить поиски и, как и было уговорено, на рассвете начать войну, а наследный принц упорствовал. — Я всё равно не стану биться без моего друга Карны! — рычал, демонстрируя полное неуважение к старшему поколению. — Бейтесь сами, дедушка! Можете прямо здесь и сейчас открутить головы вашим любимым внукам пандавам, я не возражаю. Вам помочь протрубить в раковину? Мы с дядей протрубим! — Не стану я совершать такую адхарму, внук Дурьодхана! — ярился вконец рассерженный Бхишма. — И негоже из-за какого-то шудры откладывать то, ради чего все мы здесь собрались! — Вот и начинайте, не откладывая, а мы, верные дружбе кауравы, будем обыскивать джунгли! — Дурьодхана оставался неумолим. Упрямства в нём было больше, чем во всех детях Дхритараштры, раз решил: без Карны ни шагу, то и точка! — Внук! — Дедушка!.. Всё шло к тому, что ещё чуть-чуть — и они схватятся в рукопашной, но неожиданно на помощь Дурьодхане пришла… Драупади. Вернувшись из лагеря кауравов ни с чем, она искала лишь предлог, чтобы нарушить первоначальное условие, и грех было не воспользоваться такой удачей. Слава богам за то, что наградили наследного принца Хастинапура поистине адовой неуступчивостью! Как говорят, иной раз и змеиный яд во благо. Её пожеланию продолжить поиски никто противиться не стал, а во взгляде Дурьодханы даже мелькнуло нечто похожее на благодарность. Впрочем, он быстро погасил появившуюся было в сердце приязнь, и дал приказ выдвигаться. — Я пойду одна, мужья мои, — оборачивая вокруг талии шлейф сари и завязывая его узлом, заявила Драупади, когда кауравы скрылись из виду. Лишние глаза и уши ей были ни к чему, в спутники себе она призывала лишь Камадэва и Рати. — Но, Панчали… — робко начал Бхима, — в джунглях одной опасно. Там дикие звери… — Сейчас в округе столько народу, что все звери разбежались, — отмахнулась от него Драупади и предупреждающе зыркнула: — Не ходите за мной! Дождавшись, пока мужья покорно склонят головы, она уже сделала было шаг в сторону ближайших деревьев, когда её в три прыжка обогнал Арджуна и, подобно быстроногому гепарду, скрылся в чаще. — Стой, негодяй! — Драупади, подобрав подол сари, кинулась следом, однако закалённый аскезами самый-лучший-в-мире-лучник был уже далеко. — Нельзя отпускать Панчали одну, — выждав, пока она тоже исчезнет среди пышной зелени, сказал Юдхиштхира. — Мы пойдём в том же направлении и, если понадобится, поспешим на помощь… *** Она, кажется, лишь сейчас осознала, что он её сын. Золотой птенчик, поспешно выкинутый из гнезда материнских ладоней в бурные воды реки Ашванади, где ты был, что ел, что пил, с кем дружбу водил, для кого глаза твои цвели? Быстро течёт река, быстро идёт время — не остановишь, да и оглядываться бесполезно: где раньше источали аромат цветы, нынче сухая пустыня — ни ветров, ни дождей, ни покрытых утренней росою трав, только его улыбка во сне. «Спи, мой сыночек, спи, мой красавец, спи». Чужие руки качали тебя, утирали слёзы твои, чужое молоко вскормило тебя, на чужих коленях ты засыпал. Всё прошло-прошло-прошло, сухой травой проросло, но и в терновнике птицы поют. Оперился птенчик, обернулся прекрасным фениксом, расправил крылья, засияла корона на его голове, положил лотос к её ногам. Где была душа твоя, Кунти? Что за злая сила сковала уста? Вот же она, драгоценная потеря — только сделай шаг. Молчала душа, молчали уста, не разбилось сердце. Пятеро сыновей — словно пять пальцев одной руки, шестому (первому!) места нет. И вдруг в мгновение обрушилась вселенная на её плечи, разбилась на осколки, вонзилась солнечными искрами под кожу — ноет, болит, спасенья нет: «Мой, мой, мой, никому не отдам!». Сонные травы недолго найти, за годы скитаний и не тому научилась, а все золотые перстни с рук и ожерелья с шеи — тем, кто в черноте ночи выкрал его из шатра и отнёс в небольшую, скрытую зарослями чандни пещеру в отдалении от обоих лагерей. Не иначе, сам Махадэв указал ей это место, пока она в отчаянии бродила в поисках убежища, оставив Карну на попечении Вришали и Радхи. Потом золото сделало своё дело, а сонные травы своё. Вернуться же и притвориться спящей — легче взмаха ресниц, а после в суматохе о ней и вовсе забыли. Кунти, всё ещё не веря своей удаче, протянула руку и осторожно погладила Карну по смоляным волосам: — Спи, мой сыночек, спи, мой красавец, спи… Неожиданно он приоткрыл глаза и, увидев её, чуть улыбнулся: — Мама… — Спи, сыночек, спи... — Испуганная Кунти торопливо поднесла к его губам чашу с сонным напитком. — Выпей, это придаст тебе силы. Когда он снова уснул, она укутала его ворохом покрывал, и, произнеся защитную мантру, поспешила вернуться в лагерь кауравов. Нужно было ещё придумать, куда увезти Карну, чтобы его никто никогда не нашёл и не отнял. Двигаться лёгкой незаметной тенью среди деревьев она умела с юности, поэтому попавшиеся навстречу ратхины прошли мимо, ни на миг не заподозрив её присутствия. Выждав некоторое время, Кунти двинулась дальше, однако вскоре изменила намерения — джунгли были полны людей. Её сердце затрепетало пойманной в силки птицей — а вдруг как отыщут, отберут, принесут в жертву стрелам Арджуны?! Нет, нет, если надо, она жизни не пожалеет — ни своей, ни чужой, но не закружат его снова беспощадные воды Ашванади, не погаснут чёрные солнца его очей. «Спи, мой сыночек, спи, мой красавец, спи. Никому тебя мама не отдаст». Людей вокруг становилось всё больше. От страха почти потерявшая рассудок, Кунти решила вернуться к пещере и едва разминулась с Арджуной. Ухватившись за последнюю надежду, она потянулась было следом, чтобы открыть свою тайну (не поднимется же его рука на брата!), однако тот был слишком стремителен. В изнеможении Кунти прижалась щекой к стволу священного дерева бодхи: «О Вишну, Брахма и Шива, спасите моё дитя! Меня возьмите, а его оставьте. Все мои благословления — ему…» Тем временем Арджуна, полный отчаянной решимости первым найти Карну, двигался вперёд, не разбирая дороги. Он научился его ненавидеть, научился над ним смеяться, научился отчаянно спорить, но вот разлюбить так и не смог. С той первой нежданной встречи, с первого взгляда, с первого вздоха, с тех самых пор, как Карна, подобно солнечному лучу, упавшему с небес, засиял на арене и, зацепившись острой занозой за его сердце, пророс там шипастым цветком дикой розы, Арджуна потерял покой. И ни одна из его прекрасных жён, ни все апсары в небесных чертогах Индры не смогли хоть на миг утолить эту жажду. Кто бы мог подумать, что низкородный шудра посмеет смотреть на него, принца и сына дэва, словно на назойливое насекомое. И хоть бы раз в гибельно-чёрных глазах его промелькнуло что-то похожее на ответные чувства, так нет: ничего, кроме яростного презрения, в них не было, будто Арджуна виноват, что родился принцем и стал самым-лучшим-в-мире-лучником, владельцем дивного лука Гандивы, источника зависти всех лучников. Всех, кроме одного: Карна даже Гандиву отверг, мол, ничего мне от тебя, высокородный принц, не надо, у меня Виджая есть, а ты иди и пой-танцуй. Арджуна пнул попавший под ногу камешек и обиженно шмыгнул носом. Эта гадина, прекрасная гадина, только и делала, что злобно на него шипела, а теперь вот небось в чьих-то нечестивых руках извивается от удовольствия. Представив Карну, откинувшего в изнеможении голову на подушку, хрипло стонущего в такт сильным движениям чьего-то пока неопознанного тела, Аржуна сам застонал, только от ярости. Неопознанное тело он обязательно опознает, прежде чем закопать по частям в разных уголках леса, а Карне настойчиво объяснит, чьим гандхарвом стоило становиться, причём с самого начала. О, он будет объяснять очень настойчиво и очень долго, чтобы проникся. Объяснять, объяснять и объяснять, не тратя время на сон и приёмы пищи. Попав в плен собственных грёз, Арджуна так мысленно расхрабрился и разошёлся, что заблудился. Хорошо, не успел удариться головой о перегородившую путь ветку сандалового дерева. — Куда это меня бхуты занесли? — оглядевшись по сторонам, проворчал он, никак не ожидая услышать ответ, но ответ последовал, причём самым прекрасным (полным ненависти) голосом того, ради кого он так долго и петлял в джунглях: — А тебя только бхуты и носят, сам ты не ходишь… Резко обернувшись, Арджуна увидел его: Карна, сонно жмурясь, стоял возле пышного куста и пытался всем своим видом демонстрировать презрение. Получалось плохо, поскольку из одежды на нём был лишь небольшой кусок белой ткани, небрежно обёрнутый вокруг чресел, а длинные локоны осыпаны цветками чандни. Арджуна от восхищения потерял дар речи: настоящий гандхарв, даже лучше. Видимо что-то такое отразилось в его взгляде, отчего Карна, потрясённо распахнув глаза, качнулся назад. От этого неосторожного движения ткань плавно соскользнула с его бёдер и осталась лежать у ног. А дальше… дальше Арджуна совершил прыжок. Как тигр, как леопард, как лев он бросился вперёд, и они вместе ввалились в пещеру. Тело его, мгновенно потерявшее контроль, столь явственно обозначило свои желания, что у Карны пропали остатки сна. — Арджуна, — прохрипел он, впиваясь пальцами ему в плечи, — скажи, что ты просто неудачно споткнулся и прямо сейчас думаешь о какой-нибудь апсаре. Я поверю… — Вот ещё… — фыркнул тот, прижимаясь губами к его ключице, — во-первых, я никогда так удачно не спотыкался, во-вторых, я вообще не споткнулся, а, в-третьих, наконец-то ты мне попался. Теперь ты мой! И тут Карна понял значение всех его взглядов — странных, укоряющих, обжигающих. От ужаса он даже на какое-то время потерял способность к сопротивлению, но, осознав, что губы и руки Арджуны становятся всё смелее, а бормотание его превращается в одну сплошную адхарму, прорычал: — Слезь с меня немедленно! Мы же… — Да, да, я знаю, мы враги и поклялись друг друга убить, но это неважно, — поспешно зажимая ему рот, прошептал Арджуна и смело скользнул рукой между их телами. А после этого произошло то, о чём так долго пытался втолковать всем разумный Юдхиштхира. Больно ударившись спиной о то самое сандаловое дерево, доблестный сын Индры наконец вспомнил, что Карна — это не только лотосные стопы и прочие прелести, но и могучий удар махаратхи. Сам он вышел следом из пещеры и, покрепче замотав вокруг бёдер повязку, с участием поинтересовался: — Ещё хочешь радостей Рати или хватит с тебя? Вместо ответа Арджуна, весь подобравшийся, словно дикий зверь, снова ринулся вперёд, и Карне пришлось спасаться бегством. В голове шумело, он не понимал, как оказался в этой пещере и что вообще с ним стряслось. Последнее, что запечатлела его память: служанка Накулы и Сахадевы, которая подносит лекарство к его губам. Впрочем, главной бедой, как всегда, оставался Арджуна. Дерзкий, ненавистный, испорченный незаслуженной славой Арджуна — израненный стрелами Камадэва, истерзанный преступной страстью… брат. От него сейчас Карна готов был сбежать даже на край света, однако судьба вынесла его на берег реки и бросила в объятья... Драупади. Он едва не сшиб её с ног, однако успел подхватить за талию и не дал упасть. Так, глядя в глаза друг другу, они и застыли. Внезапно налетевший лёгкий ветерок выхватил один из белых цветков, запутавшихся в его длинных локонах, и уронил Драупади на грудь. Время остановилось… — Держи его, Панчали! Держи этого ничтожного сына возницы! — нарушая очарование момента, вдруг закричал невесть откуда появившийся Бхима и схватил Карну обеими руками за запястья со спины. — Ну всё, можно начинать войну, я его поймал. Не успел Карна мотнуть головой, чтобы разбить могучему Волчебрюху нос, а разгневанная Драупади пообещать самому преданному из своих мужей скорую смерть, как из-за деревьев с одной стороны показались Накула, Сахадева и Юдхиштхира, а с другой вылетел Арджуна, на левой скуле которого разливалась цветущая синева. Мгновенно оценив ситуацию, он отдёрнул Драупади в сторону, заслонил собой Карну и прорычал: — Я его первым нашёл, нечего тут… — Что «тут» он не уточнил, но Драупади и так поняла. По всему выходило, что тот, кто выиграл её сваямвару, кому она отдала своё сердце, благодаря кому у неё теперь пятеро мужей, один из которых проиграл её в кости, а другие не защитили, кто нарушил все клятвы и притащил вторую жену, собирается предъявить права на прекрасного шудру-гандхарва, который вот-вот — и был бы у её ног. Да уже предъявил! — Ах ты, подлый шакал! — сузив глаза, процедила она и, от возмущения не найдя больше слов, зло бросила: — Сам «нечего тут»!.. — Карна, догадываясь, что в семье пандавов не всё ладно и, кажется, из-за него, решил в подробности не углубляться и всё-таки сбежать. Расквасить Волчебрюху нос ему удалось, а вот вырваться — нет (мощью тот обладал огромной и ещё сильнее стиснул пальцы). — Муж мой, не вздумай его покалечить, просто держи! — приказала Драупади, а Накула и Сахадева засуетились, оказывая помощь. Сахадева быстро прочитал мантры над ушибами братьев, а Накула… едва дыша начал наносить лечебную мазь на шею, плечи и ключицы Карны. — Что та-ко-е?! — немедленно насторожился Арджуна. — Там… это… зубы, — указывая на рассыпавшиеся по золотистой коже Карны следы поцелуев и полукружия укусов, неловко пояснил Накула. — Надо убрать, пока брат Дурьодхана не появился, а то убьёт. — Какие ещё зубы?! — взвился Арджуна, хватая его за руку. — Отойди от него! — Шакальи, — ехидно подсказала Драупади и предупреждающе зыркнула на Накулу: — Сказали же, отойди! Тот, чуть помедлив, подчинился, а на лице Арджуны засияла победная улыбка: — А чего сразу шакальи-то? — И не к месту: — Я его первым нашёл. — Так, может, ты его и выкрал? — Драупади отступать не собиралась. — Может, самый-лучший-в-мире-лучник так беспокоился о своём сопернике, что решил присвоить и победить в куда более приятной битве? Когда-нибудь великие риши будут петь гимны твоему хитроумию, о муж мой, а небожители осыпать цветами твой каждый шаг! — И это мне говорит та, которая приказала его похитить! — Арджуна, пропустивший мимо себя все её ядовитые стрелы, закатил глаза. — Благочестивейшая из жён, ничего не скажешь. Ещё и меня в чём-то обвиняет! — Ах ты, подлый шакал! — Драупади, растеряв остатки выдержки, сорвалась на крик, Арджуна в долгу не остался, а дальше их было уже не остановить… Карна много раз видел орущим Арджуну, однажды видел такой и Драупади, но обоих сразу, да ещё и почти в один голос — до сегодняшнего дня боги миловали. У него на какое-то мгновение заложило уши, а потом вдруг осенило. — Она приказала меня похитить? — изумлённо обронил он. — Не может быть… — Это потому что ты — ничтожный шудра и не достоин сражаться с высокородным принцем, — склонившись к его уху, пояснил Бхима и тут же ойкнул, зажимая заново разбитый нос. Воспользовавшись тем, что одна рука оказалась свободной, Карна ловко вывернулся из его могучей хватки, и, совершив красивый прыжок в сторону, попытался сбежать, но тут навстречу ему из леса высыпали кауравы и их сторонники, во главе с наследным принцем Дурьодханой и союзники пандавов, во главе с Кришной. Увидев в окружении врагов почти обнажённого Карну, с россыпью цветов в волосах, Дурьодхана задохнулся от гнева: — Я так и знал, так и знал, дядя, что это проклятые пандавы похитили моего друга и уже начали делать из него гандхарва! — И почему я не удивлён… — Шакуни, вздохнув, осуждающе покачал головой. — Выкрасть лучшего из махаратхи, чтобы… о-о-о, какой позор, какой позор… Надо ли говорить, что кауравы были растоптаны? Чтобы усугубить их унижение, Шалья выступил вперёд и, неспеша подойдя к Карне, оскорбительно расхохотался: — И где тут махаратхи?! Тут только гандхарв. Такому не в бою сиять, а на шёлковых подушках возлежать. Браслетов для танцев только не хватает. Может, перед тем как начать войну, сваямвару ему устроим? — Я тебе сейчас шею сверну, — почти спокойно пообещал Карна, хотя глаза его уже превратились в пронизанную молниями бесконечную черноту ночи, и тут вдруг рядом появилась какая-то женщина. Она прыгнула так быстро, что сначала Карна её не узнал, а потом попытался остановить, но не успел. — Убери свои грязные руки от моего сына! — яростно выкрикнула Кунти, едва не полоснув Шалью по глазам обоюдоострым кинжалом. — Или, клянусь, я убью тебя, мерзавец, я убью тебя!.. Она наносила удары с быстротой растревоженной кобры, и Шалья едва успевал уворачиваться. Никто и никогда не видел раджмату похожей на кровожадную ракшаси, поэтому на помощь к нему не спешили. Даже Кришна, сражённый совсем уж незапланированным поворотом событий, застыл на месте, чего уж говорить об остальных. Первым очнулся Карна. Вырвав у Кунти кинжал, он прижал её к себе и утешающе забормотал: — Ну что вы, мама! Ну, не надо, не надо, не надо… — Сынок, зачем же ты встал? Тебе нужно отдыхать… — Кунти, обхватив ладонями его лицо, заглянула в полные тревоги глаза и вдруг спохватилась: — Ты, наверное, голодный? Тебе не холодно? Ничего не болит? — И снова: — Зачем же ты встал, сыночек? Зачем встал?.. — Всё хорошо, мама, всё хорошо, успокойтесь. — На ресницах Карны блеснули слёзы. — Давайте, я уведу вас… Увести её он не успел. Яростный вопль Юдхиштхиры, до того старавшегося держаться в стороне, пригвоздил их обоих к месту: — Мама?! Сыночек?! Что всё это значит?! — Сын Юдхиштхира… — оборачиваясь к нему, покаянно начала Кунти, и, не давая Карне, явно собиравшемуся вступиться за неё, и слова сказать, выплеснула своё признание, словно воду из жертвенного сосуда: — Сын Юдхиштхира, дело в том, что Ангарадж Карна — мой первый сын и ваш старший брат. Его отец бхагаван Сурья… — Незаконнорождённый сын! — рявкнул Великий Бхишма. — Панду не признавал его! — Карна появился у меня до замужества, — судорожно всхлипнув, продолжила Кунти. — Чтобы избежать позора, я положила его в корзину и отдала на волю речных волн. Так он оказался в семье возницы… — Сейчас, когда она перед всеми открыла свой грех, стало ещё больнее. — Прости меня, сынок, прости меня! — запричитала Кунти, сползая по телу Карны вниз и обнимая его ноги. — Прости меня, прости! — Ну что вы, мама, — беспомощно выдохнул тот, пытаясь её поднять. — Всё хорошо, хорошо… Потрясение было всеобщим. Быстрее всех очухался Шакуни. По всему было видно, что Карна о своём высоком происхождении знал, однако для остальных сыновей раджматы эта весть, похоже, оказалась более чем неожиданной, особенно для побелевшего, точно снег на вершинах Гималаев, Арджуны. Ну оно-то и не удивительно, с такой адхармой столько лет жить — самому-лучшему-в-мире-лучнику не позавидуешь. А теперь ему ещё хуже будет: даже боги не властны над стрелами Камы, поди попробуй — прикажи сердцу молчать. Изведёт оно разум, изойдёт слезами, осколками разлетится. Сам в бою сын Индры смерти искать станет, вот только… Что только? Вконец запутавшись, Шакуни решил всё выяснить досконально и почтительно спросил: — Скажите, достойнейший Ангарадж, а давно ли вы узнали о том, что раджмата ваша мать? — Сразу после провала переговоров, — наконец поднимая обессиленную Кунти и вверяя её заботам Накулы и Сахадевы, признался Карна. — Мне открыл эту тайну Васудева, надеясь, что я, узнав, что пандавы — мои братья, перейду на их сторону. — Но ты не перешёл… — Дурьодхана, приблизившись, положил руку ему на плечо. — Разве тебе за это не предлагали корону Хастинапура, друг? Удивлюсь, если это не так… — Он незаконнорожденный! Ему не положена корона Хастинапура! — снова рявкнул Бхишма. — Панду его не признавал! — Да подождите вы, дедушка! Мы все это уже слышали, — огрызнулся Дурьодхана. — Я задал своему другу вопрос и хочу услышать, что он скажет. — Я друзей не предаю, вот и весь мой ответ. — Карна чуть улыбнулся. — Ни одна корона мира не стоит дружбы… — Даанавира, как есть Даанавира! — восторженно воскликнул Шакуни, пока они оба обменивались задушевными взглядами, и убийственно воззрился на Кришну: — Чего не скажешь про некоторых. — А чего такого-то? — беспечно пожал плечами тот. — В любви и на войне все средства хороши, а зло должно быть наказано. — Догадываясь, что война теперь, скорее всего, не состоится, в делах Камы лучший из ядавов намеревался использовать любые уловки. Про самого опасного из соперников — Арджуну смело можно было забыть, с Драупади посложнее (но тем интереснее), а остальные теперь к Карне, узнав о его происхождении, и приблизиться не посмеют. Главное, как-нибудь заманить его в Двараку, а там среди лугов и цветов всякое может случиться. Красотами местными очи его погибельные истомить, песней флейты сердце очаровать, нектар сладких речей в уши влить — и покорить… — Вы смотрите, дядя, этот опять млеет, — глядя на разлившуюся в его глазах истому, рассердился Дурьодхана. — Всё ему нипочём! На предательство друга моего толкал и млеет теперь! Вот ведь… — Он не нашёл достойного Кришны определения и, подняв руку, громогласно объявил: — Слушайте меня все! Я, наследный принц Хастинапура, дарую царству Анга и всем другим царствам, завоёванным для меня моим другом и братом Карной, независимость. Все они теперь принадлежат ему. — И Индрапрастху, — подсказала незаметно подобравшаяся сзади Драупади. — И Индрапрастху, — эхом повторил Дурьодхана и, обернувшись, удивлённо распахнул глаза. — Это ты сейчас сказала? — Я сказала! — Драупади, решившая, раз уж всё так удачно складывается, ни за что не допустить войны, гордо кивнула. — И это ещё не всё. — Она обвела всех повлажневшим взором. — Раньше я думала, превыше всего в этом мире справедливость, а теперь поняла — есть то, что превыше справедливости, и это… милосердие. Лишь в милосердии настоящая дхарма. Поэтому я, рождённая из огня дочь Друпады, принцесса Панчала, императрица Индрапрастхи, дарую вам, дети Дхритараштры, своё прощение, даже если вы о нём не просите. — После её последних слов тишина стала пронзительной. Насладившись произведённым впечатлением, Драупади покорно сложила ладони: — А ещё я прошу прощения за то, что посмеялась над вами, наследный принц, и вашими спутниками в Индрапрастхе и приказала отобрать оружие, нанеся тем оскорбление. А ещё… — Она обернулась к Карне. — А ещё я прошу прощения у вас, старший брат моих мужей, за свой непозволительный отказ на сваямваре. Это было недопустимо… Пусть слова Драупади выражали величайшее смирение, её глаза сияли такой адхармой, что Карна вздрогнул. — Вот даже не надейся, — прошептал он тихонько, чтоб никто, кроме неё, не услышал. — Я прощения у тебя просить не стану. И корону Индрапрастхи не приму, довольствуйся тем императором, который есть. И четверо братьев ему в помощь. А для остального поищи в джунглях обезьяну с гривой побольше и наслаждайся. Развратница… — Зачем мне обезьяна с гривой, когда есть настоящий лев? — также тихо ответила Драупади и, окатив его жарким взглядом, громко объявила: — Я принимаю ваши извинения, Ангарадж! Пусть прошлое останется в прошлом! Карна остолбенел. Нет, он предполагал, что проклятая панчалийка та ещё змея, но чтоб настолько. Пока он пытался испепелить её глазами и думал, как выкрутиться, Шакуни осторожно толкнул Дурьодхану в бок. — Смотри-ка, дитя моё, у нас ещё одна Даанавира объявилась. Теперь она прославится в веках как милосерднейшая, а нас назовут негодяями. Сделай что-нибудь! И Дурьодхана сделал: и попросил у Драупади от имени всех кауравов прощения, и пригласил пандавов и союзных им царей в Хастинапур для заключения мира, и, по просьбе Карны, вернул Юдхиштхире Индапрастху. Напоследок Великий Бхишма попытался напомнить, что раздаривать царства и объявлять независимость может только махарадж, коим Дурьодхана не является, однако все понимали, что Дхритараштра сделает всё, чего бы тот ни пожелал, поэтому на него не обратили внимания. О несостоявшейся войне никто не сожалел, а вот о том, что Карну уже не сделать гандхарвом — многие. Глаза ведь слепнут от такой красоты, да ещё эти цветки чандни!.. — Ты ведь об этом хотел меня предупредить тогда в пещере: что мы братья? — подойдя, убито спросил Арджуна. — Да… — Видя его горе, у Карны дрогнуло сердце, и он попытался перевести всё в шутку: — Зато ты самый-лучший-в-мире-лучник. Признаю без боя. — Рука сама взлетела погладить его по щеке. В это же мгновение небо потемнело, раскололось от пронизавших его молний, и сам господь Индра, во всём своём яростном великолепии, сошёл на землю. — Негодяйка! — в гневе обратился он к Кунти, подбежавшей и загородившей собой Карну, который сразу же задвинул её себе за спину. — Думаешь, ты ей чем-то поможешь, отродье Сурьи?! — с ненавистью посмотрев ему в глаза, усмехнулся Индра, а потом заметил цветы в его волосах и весь неблагочестивый облик и задумчиво нахмурился: — Так… зачем я здесь? — Не надо! — Кришна, догадываясь, что кое-кто готовится чрезвычайно усложнить ему жизнь, попытался вмешаться, но бесполезно: Индра ничего не услышал, зато к нему вернулась память. — Так вот, негодяйка Кунти! — снова впадая в ярость, выкрикнул он. — Ты всё испортила! Я дал тебе такого прекрасного сына, моего Арджуну, великого героя, лучшего-в-мире-лучника, чтобы он одержал верх над этим недостойным отродьем Сурьи, победил его, и все бы поняли, что мой сын — это мой сын! Что сын царя богов лучше, чем отродье моего надменного братца! — Он мельком взглянул на Карну и, уставившись в пространство прямо перед собой, беспомощно повторил: — Так… зачем я здесь? — Не надо! — Кришна вспомнил уже о Сударшане, однако и она не помогла бы, поскольку дэва ею не остановишь, да и поздно уже — Индра снова бушевал: — Так вот, подлая Кунти! Ты недостойна быть матерью моего сына, поэтому тебе ею не быть! — Его ладони полыхнули огнём, который окатил остолбеневшего Арджуну с ног до головы. — Всё, сынок, эта негодяйка больше не твоя мать, в вас нет ни капли общей крови, — удовлетворённо заключил Индра. — Теперь ты только мой сын! Только мой!.. Когда он исчез и небо снова стало ясным, Арджуна кинулся к рыдающей на груди у Карны Кунти: — Мама, ну что вы! Не надо! Я навсегда останусь вашим сыном. Вон у Накулы и Сахадевы тоже нет с вами общей крови, но они же ваши сыновья. — Его рука, обнимавшая Кунти, предательски скользнула на спину Карне и погладила, а глаза в ответ на его возмущённый взгляд сверкнули торжеством. Кое-кто теперь никуда не денется... *** Который день Карна к вечеру валился с ног. После возвращения в Хастинапур, встретивший примирившихся царей и принцев ликованием, ему не стало покоя от полагающихся по праву рождения знаков внимания, да и празднества следовали одно за другим, поскольку разъезжаться гости не спешили — сразу после подписания мирного договора не досчитались только Шальи, который до смерти боялся в каком-нибудь из коридоров столкнуться один на один с раджматой Кунти и всё-таки остаться без глаз. К тому же многие над ним посмеивались, ибо никто больше не сподобился попасть в немилость сразу и к кауравам, и к пандавам, не говоря уже о господе Сурье. Шутили, что передвигаться теперь Шалье сподручнее по ночам, и то лучше переодевшись благочестивой дэви. Проводить его вышли только племянники. — Брат, ты, когда смотришь на брата Карну, глаза-то погаси, — едва колесница с гербом Мадры скрылась из виду, предупредил Накулу Сахадева. — А то далеко ли до греха. — А он мне не брат, — затрепетав ресницами, почти невинно улыбнулся тот. — Он нам с тобой дядя, но это не считается. — Считается-не считается, а глаза погаси… — Сахадева недовольно поджал губы. Всё-таки Накула слишком беспечный. Драупади и Арджуна и друг друга-то едва не съели, а от него — не дай Махадэв! — в случае чего и косточек не останется. Об этом он брату и сказал, но тот лишь отмахнулся: пока эти двое увлечены личным противостоянием, посмотреть по сторонам у них времени нет, иначе давно бы заметили, на чьи красоты устремлён дивный взор Васудевы Кришны. Глядя на него, принц Дурьодхана и дядя Шакуни даже глаза иной раз закрывают, настолько им неловко. Повезло Карне, что днём рядом с ним постоянно находится мама Кунти, иначе его точно снова пришлось бы всем миром искать, но на этот раз в Двараке. А сам он будто ничего не замечает. Или замечает, но тщательно скрывает под показной невозмутимостью? Нравится ему, что ли, людей мучить?.. Накула был почти прав: Карне нравилось мучить, но не всех, а только Арджуну, пробуждавшего в нём непривычные чувства, от которых румянец заливал скулы, а ещё Арджуна ревновал его ко всем подряд и даже к собственному сыну, что было весьма забавно. Юный Абхиманью один только раз робко выразил желание посмотреть «на непревзойдённое мастерство лучника дяди Карны», как немедленно был отправлен в самый дальний ашрам совершать аскезу. Следом за ним Арджуна послал и Уттару, чтобы не отходила от мужа ни на шаг. Внутрисемейная расправа не осталась не замеченной: Драупади действия супруга поддержала, ибо внешнюю угрозу всегда легче устранить сообща, но в любви каждый из них старался исключительно для себя. Драупади окружила вниманием и заботой раджмату Кунти, а поскольку та почти всегда держалась подле Карны, то и ей иной раз перепадало от щедрот его погибельных очей. Арджуна же, понимая, что при свете дня его устремлениям надежды нет, решил действовать под защитой чёрных покровов богини Ратри… Карна уже почти заснул, когда услышал неясное шебуршание, будто скребётся кто. Он насторожился — ничего. Может, померещилось? Да и неудивительно бы: столько событий, ещё и приёмные родители, прихватив Вришали, спешно отбыли в Ангу. Впрочем, их понять можно: жена обрушившегося на него величия попросту не выдержала, а достопочтенный Адиратха так испугался накинувшихся на него с обвинениями Дурьодханы и Драупади, что едва ноги унёс ещё из лагеря подле Курукшетры. А кто бы не испугался обвинений в похищении младенца, принадлежавшего к царскому роду, и принуждении его к чужой варне? Любого бы ветром сдуло. Карна приёмных родителей любил, поэтому заступился и попросил не преследовать. Дурьодхана сразу же сменил гнев на милость, а вот Драупади ещё долго неистовствовала. Вспомнив её полыхающие гневом глаза, Карна улыбнулся, и тут шебуршание повторилось. Прислушавшись, он понял, что кто-то пытается отпереть замок. Сомнений в том, кто бы это мог быть, не возникло, поскольку страже и слугам он предусмотрительно приказал появляться только по утрам. Прикрыв бёдра чадаром, Карна бесшумно отодвинул задвижку и резко распахнул дверь. Полёт Арджуны был стремителен, как и он сам.                                                  — Я комнатой ошибся… — Я так и подумал. Дорогу показать? Арджуна сделал шаг, ещё шаг, ещё шаг и выдохнул, почти касаясь чёрной шелковистой пряди, в которой — увы! — больше не было цветов: — Нет… — Уходи! — Нет… — Выметайся! — Нет… И была ночь — жаркая, словно солнце в меду. И были поцелуи — созвездиями по нежной коже. И были стоны — словно гимн господу Каме. Тело Карны, созданное для битвы, не сразу отозвалось на непривычную ласку, но пленительная Рати была благосклонна к Арджуне и одарила его великими благостями. «О возлюбленный, где был ты, когда проливал я слёзы тоски? О жестокосердный, почему даришь чужим глазам свою красоту? О прекрасный, я хочу быть печатью на сердце твоём…» — Арджуна, я тебе самому сейчас рот запечатаю! Тебе никто не говорил, что ты великий риши? — уворачиваясь от поцелуев, засмеялся Карна, и тот понял, что всё это время говорил вслух. Стало немного неловко, но он решил не останавливаться. Может, на рассвете его навсегда выставят за дверь и будут делать вид, будто ничего не случилось. Может, в следующий раз придется брать эту неприступную крепость куда более жёстким натиском. Может… Всё — может, поэтому Арджуна, обжигая дыханием шею Карны, горячо зашептал: — В твоих глазах счастье моё, в твоих руках счастье моё, в твоих губах счастье моё, в твоих чреслах… — Всё, хва-а-ати-и-ит! — простонал Карна и… запечатал ему рот поцелуем… Давно он не засыпал так сладко. Истомлённое лаской тело отзывалось приятной болью, а в голове, казалось, не осталось ни одной мысли. Всё же умеет удивить самый-лучший-в-мире-лучник. И где только нахватался? Карна нехотя приоткрыл один глаз и увидел, что в комнату через тяжёлые занавеси уже проникают первые отблески рассвета, а рядом, привалившись к его боку, тихо сопит Арджуна. Вот негодяй — даже не подумал уйти! Ну что за неосмотрительность! Карна немного полюбовался им и… нехотя встряхнул за плечи: — Ты чего это тут разлёгся, а? Утро уже! Выметайся! — Не выметусь… — пробубнил Арджуна, поудобнее устраивая голову на подушке. — И не смей мной командовать, ты теперь мой гандхарв, так что будь нежнее… — Ах, вот оно что… гандха-а-арв, — усмехаясь, протянул Карна и одним ловким движением столкнул его на пол. — Одевайся! И чтоб духу твоего не было! — А чего сразу, чтоб духу не было? — сонно возмутился Арджуна, впрочем, понимая, что вряд ли сопротивление поможет ему задержаться. Наскоро намотав дхоти и накинув чадар, он потянулся за поцелуем, но Карна зажал ему рот ладонью. — Некогда! Уходи! — А чего сразу некогда? — Арджуна совсем расстроился: так и знал, что голодным выставит. А чего ещё ждать от этого жестокосердного?! Привык себя чувствовать драгоценной жемчужиной, вот и результат. Похитить его, что ли?.. — А того, что пора собираться в Ангу, — деловито пояснил Карна, не догадываясь о его терзаниях. — Мне ещё надо успеть кое-какие государственные вопросы решить, так что выметайся. Ты уже подумал, что возьмёшь? Арджуна молчал. Он чувствовал себя так, словно в голову ему прилетела ваджра. В голову и в сердце. Этот мерзавец уезжает! Уезжает — и обрекает его, Арджуну, на разлуку и страдания. Нет, нет, непременно надо его похитить! Похитить, приковать цепью к ложу и… Тычок под рёбра заставил его дёрнуться. — Эй, ты чего? — А ты чего? Спрашиваю же, решил уже, что с собой в Ангу возьмёшь? — недовольно хмурясь, спросил Карна. — Думаю, Гандивы достаточно, там у меня всё есть… — Ты берёшь меня с собой?! — изумлённо воскликнул Арджуна, чувствуя, как по сердцу разливается сладостное тепло. — А я не говорил? — Нет… — Ну извини, — серьёзно сказал Карна, хотя в глазах его плясали бхуты. — Просто я намекнул маме Кунти, что нашу с тобой давнюю вражду так быстро не преодолеть, тем более на расстоянии, поэтому она уговорила меня взять тебя с собой. Причём сначала я не соглашался, так она заручилась поддержкой всех, начиная с Дхритараштры и Дурьодханы и заканчивая Гандхари и Духшалой. — Он развёл руками: — Я вынужден был сдаться… Арджуна потерял дар речи. Ему всегда казалось, будто Карна слишком прямолинеен, но тот оказался тем ещё интриганом: вот так вот запросто обходными путями узаконить его пребывание подле себя — да тут и Шакуни не справился бы лучше! Об этом он и Карне заявил. Тот в ответ расхохотался и… запечатал ему рот поцелуем. *** Великий учитель Парашурама, отложив в сторону свой знаменитый топор, истребивший множество нечестивых кшатриев, лежал на покрытой росой траве и неотрывно смотрел в звёздное небо. Ночь уже была полновластной хозяйкой, и туманы, нередкие в это время, опустились на землю лёгкими полупрозрачными покрывалами, даря покой и сладость забвения. Одинокая слезинка скатилась по щеке великого учителя и алмазной бусиной застыла на острой травинке, отражая черноту неба и яркие иголочки звёзд. Парашурама медленно опустил ресницы, вызывая в памяти дорогой образ: он выжил, его любимый ученик, его прекрасный мальчик выжил! Кто бы мог подумать, что проклятье будет разрушено великим благословлением материнской любви. Сколько же силы таится в нём, раз даже боги не смогли противостоять?! Где грань, за которой сердце матери не рванётся навстречу своему ребёнку даже из глубин ада, позабыв обо всём? В каких локах обитает оно, неподвластное ни земному суду, ни небесному? Кто посмеет встать на его пути? И если не оно воплощение дхармы, то что? И есть ли в мире мантра сильнее, чем пронизавшие времена и локи на тысячи и тысячи лет вперёд слова, наполненные бесконечной любовью и светом: «Спи, мой сыночек, спи, мой красавец, спи…». Прошло совсем немного времени, и Парашурама уже спал, так крепко, как, пожалуй, никогда за всю свою долгую и беспокойную жизнь. Впервые он готов был навсегда оставить свой топор и признать, что превыше всего милосердие и любовь. Когда его мятежный дух, овеянный благодатью, успокоился, казалось, даже природа замерла, чтобы не тревожить сон шестой аватары господа Вишну — всё замерло, исчезли даже шорохи, чего не скажешь о покоях махараджа Анги в Чампе, где никак не прекращалась возня: — Арджуна, а чего это ты опять разлёгся? Рассвет не за горами. Выметайся! — Не выметусь! — Выметайся, говорю! — Не выметусь! — Тебе больше сказать нечего, да? — Есть чего! Карна, ты такой красивый, когда злишься… — Арджу-у-уна… — Не выметусь!.. Всё наконец-то было хорошо. КОНЕЦ