Не герои моего романа

      В неуютном холоде октября не герои моего романа перестали в какой-то момент замечать, что время всё же движется мимо них. Время всегда движется. Даже если сломать часы, которые его показывают.       По утрам город укутывал плотный туман, стелющийся покрывалом и создающий загадочную атмосферу. Дети с восторгом попискивали от ощущения, что попали в сказку, и не видно, что там за следующим поворотом на улицу, где в обычное время выучена уже каждая деталь. Взрослые вздыхали и вдыхали, зная, что ничего магического в природном явлении нет. Однако напрягали всё ещё воображение, чтобы придумать для детей какую-то небылицу про ёжика в тумане.       Ванда выглянула в окно и заметила своего соседа, который неспешно покидал двор. Внезапно он поднял голову и посмотрел именно на её окна. Наверное, что-то внутри неё или внутри сюжета должно было заставить её отпрянуть от окна. Но она ведь не героиня романа и уж точно не прекрасная дама. А Локи, хоть и жил когда-то в замке, — вовсе не принц. Поэтому она продолжала смотреть на двор, держа в руках чашку с тёплым кофе. Они встретились взглядами. И Ванда чуть кивнула. А он в свою очередь даже чуть улыбнулся. Но не стал задерживаться, развернулся и направился в свою петлю, репетировать свою пьесу.       Ванду - ждала её.       Достав из шкафа наряд официантки, Ванда быстро облачилась в платье и тоже вышла из дома, нырнув в повседневность бытия, но не выныривая из собственного мира мыслей.       Она знала, что туман или солнце, но стоит ей переступить порог кафе, всё повторится.       За окном начнёт хлестать дождь. Колокольчик на двери звякнет один раз. И зайдут её привычные гости. Мать и сын. Они поговорят о погоде. Мальчик спросит, не читала ли она новых комиксов. А потом у матери зазвонит телефон. И через какое-то время они останутся вдвоём, но ненадолго.       Колокольчик на двери звякнет снова. И на пороге появится девочка, которой тоже не сидится дома в такую погоду. Они познакомятся с мальчиком. Начнут болтать о фильмах. Где это видано, чтобы девочке-подростку был интересен маленький мальчик? Ну, допустим.       Ванда смотрела на них из-за стойки. И не могла понять, что она чувствовала больше. Раздражение или покой. Нравилась ли ей эта сцена, или она её уже ненавидела? Хотела ли она, чтобы это наваждение закончилось, или готова была поселиться в этой сцене навсегда? Ведь когда есть что-то неизменное, пусть даже не совсем весёлое (ведь какое веселье смотреть на двух не очень здоровых людей), это ведь значит, что никуда не надо бежать. Да и куда она убежит? Это ведь значит, что по крайней мере, застыв в этой реальности, можно не беспокоиться о её сохранности.       Но это чушь. Ванда понимала, что ей нужно отсюда высвободиться. Дождь барабанил с новой силой, словно посетитель, которого не хотели впускать, но он был настойчив. Она бы открыла ему. Но как будто не могла. Или не хотела. Открыть эту дверь.       Ванда решила не думать об этом. И налив ещё одну чашку кофе с пенкой, присела к детям, которые, как будто её не замечая, ворковали о своём. Ванда на мгновение не могла поверить своим ушам. Но говорили они… О Локи. Это что-то новое. Неужели?.. Неужели даже один открытый артефакт уже помог хоть что-то изменить?       Говорили дети о костюмах, которые хотели надеть на Хэллоуин. И Филипп с горящими глазами рассказывал, как заказал маме костюм Локи.       — И рога будут? — Элиз, кажется, совершенно не стеснялась того факта, что говорила на равных с семилеткой.       — Конечно! — Филипп с гордостью подтвердил.       — Слушай, а ты… Ну, мифы о Локи не читал ещё? — вдруг протянула она. — Хотя, наверное, тебе ещё рано. Там…       — А что там интересного?       Элиз, кажется, на секунду представила, какая история хуже. Та, где Локи подговаривает слепого Хода убить непорочного Бальдра. Или та, где Локи приходит разоблачать богов и про всех сплетничает. Да, как-то не очень.       — Ну, ты знаешь, мне кажется, всему своё время. Успеешь ещё, — она заключила с улыбкой.       — Может, и успею, — вдруг погрустнел Филипп.       В этот момент Ванда спохватилась и решила хотя бы чуть сменить тему.       — Эй, ну а ты, кем бы нарядилась?       Элиз почему-то грустно улыбнулась и ответила очень просто, как будто других вариантов для неё не было.       — Безликим. Ну, помнишь, тем, который из «Унесённых призраками».       У Филиппа загорелись глаза.       — Вау, вау!       — Вау, это то, что ты в свои семь уже смотрел этот мульт. Может, тебе и можно почитать про козни Локи, в конце концов, — прыснула Элиз.       — А почему Безликим, Элиз? — Филипп продолжал с интересом смотреть на неё.       — Не знаю. Ну… Это очень интересный герой. Противоречивый. Вроде «безликий». И такой — как бездна. У него нет голоса. Вообще, как будто ничего нет. Это и грустно. И страшно. А потом… Стоит ему дать немножко воли, поддавшись на мнимое золото, что в его руках, как он тебя «Ам!» — она сделала страшное выражение лица и «прыгнула» рукой в сторону Филиппа.       Тот хихикнул. Мальчишка не из пугливых.       — А он злой, получается? — спросил Филипп.       На этот раз ответила Ванда:       — Мне кажется, нет. Просто у него нет ничего своего. Вот и отражает то, что видит и слышит. Чужие эмоции и даже чужие мечты. Когда своего нет, это…       — А чего он хочет? — не унимался Филипп.       — Может, простого принятия и тишины, — грустно улыбнулась Ванда.       Дети ещё некоторое время болтали за столом. Ванда и не заметила, что время двигалось. И вот часы пробили 10. В 10:01 Элиз по своему обыкновению заторопилась домой. У двери, прежде чем попрощаться с Вандой, она многозначительно посмотрела в её сторону и заметила.       — Надо всегда с осторожностью смотреть, кого пускаешь за свой порог. Мало ли какие сущности могут приклеиться, — девочка не теряла зрительного контакта с Вандой, — впрочем, — продолжила она, — впрочем, тебе нечего бояться, ведь, помнится, Безликий прижился и пригрелся дома у одной ведьмы. Сидит там, небось, и сейчас, вяжет что-то уютное.       — Может быть, — как-то задумчиво ответила Ванда, улыбнувшись, — ты права. Я не боюсь призраков. До встречи.       Дверь закрылась.       Через некоторое время пришли и за Филиппом.       А потом двери снова стали открываться чаще. Наконец в заведении показались посетители. Они делали заказы, перебивая друг друга, сетовали на туман и на зарплаты. Любовались тарталетками. Соблазнялись на тарталетки. Уплетали тарталетки. И не только их. Сегодня особенной популярностью пользовался киш с лососем. Что ж, неплохой завтрак. Сытный и полезный. Хорошее начало рабочего дня.       «Интересно, как там Локи, что репетировал сегодня?» — подумала Ванда. И тут же улыбнулась сама себе. Ведь даже она помнила уже, что он репетировал.

***

      — И я ушёл, подумав, что никому из вас не нужен, — Локи сквозь зубы цедил давно набившую оскомину фразу.       Жюли спокойно наблюдала за их динамикой. На сцене было двое. Локи и Тьери. Один недоигрывал. Другой переигрывал.       Тьери изо всех сил пытался показать, как ему важно вытащить попавшего в тупик человека из его ямы. Он потерялся. Жил в парке несколько дней. И вот сидит, мёрзнет, почти уже до смерти замёрз. А всё не соглашается протянуть руку и пойти в машину скорой помощи. Честно говоря, Тьери в этой сцене тоже многое раздражало. Он не понимал, как в такой ситуации герою Локи вообще предоставлен «выбор»? Какой уж тут выбор! Сгрести побыстрее, запихнуть в скорую, а там врачи пусть разбираются, родня там. Но Жюли настаивала. Настаивала, что эта сцена — важная. Что потерявшийся герой должен сам решиться — взяться за эту протянутую руку и пойти за помощью.       Что до Локи, то он скучал. Он как будто даже не старался. Просто повторял слова. Но не задумывался о том, что они значили. Он ведь в петле. А в петле, когда в неё уже залез, что можно сделать? Удавиться только. Да, наверное, удавиться.       Однако не вина Локи, что его режиссёр думала иначе.       — Так, молодые люди. Давайте попробуем подойти с другой стороны к этой сцене, — Жюли вдруг встала и подошла к двоим ближе.       «А это что-то новое, — подумал Локи, — неужели наши с Вандой заклинания начинают работать?»       — Мадам! — тем временем взмолился Тьери. — Ну это же не несёт никакого здравого смысла. Человек просто не в себе. Его надо изолировать от общества. И скорее. Он может нанести вред себе и окружающим.       — А какой вред он нанёс на данном этапе? — подняла бровь Жюли.       — Н-у-у-у, я не знаю всей его истории… — Тьери начал чесать затылок.       — Вот! — у Жюли загорелись глаза. — А может, нужно её узнать. Локи, как вы думаете, какая история могла быть у этого персонажа?       Локи хмыкнул.       — Какой бы она ни была, этому «волонтёру» дела до неё нет. У каждого из нас есть слезливая история. Да и не забывайте, что не всех надо «спасать» в этой жизни. Кому-то, может, нравится лежать в канаве…       — Так-так, — Жюли сосредоточенно смотрела на него, — продолжайте.       — А чего продолжать? — Локи вдруг понял, что его душит раздражение. — Иные «персонажи» могут хоть кожу содрать со своего лица, но их не услышат. Орать в аудиторию или в экран о том, каково им. Ну да, получить толику обожания или даже жалости, но толку? Скажите, что толку в жалости, если при этом они не могут заслужить искренней любви и понимания?! — Локи сам не заметил, как разгорячился, глядя сверху вниз на маленькую пожилую режиссёршу «погорелого театра», как он называл их подвал про себя.       — Вот! — Жюли торжествовала.       — Что «вот»? — Локи непонимающе вытаращил глаза.       — Вот этого я добиваюсь от вас, мсьё, — подытожила она, — вот так, только с самого начала. А вы, — она обратилась на этот раз к Тьери, — вы попытайтесь просто сделать вид, что слушаете, а, может, и на самом деле, послушайте.       Давайте нарисуем её, будто это не какой-то подвал в несуществующем театре. Представьте. Парк. Вечер. Скамейка в отдалённой части парка. Чтобы читателю было легче представить, что это постановка, автор напишет всю сцену в настоящем времени.       Машина, в которую должен сесть герой Локи, осталась где-то далеко. Он не видит её. Он вообще ничего не видит, хотя смотрит прямо перед собой. На увядающую листву в парке, которая рисует своим разложением довольно реалистичную картину его жизни, точнее, существования. Вечный изгой. Вечно чужой. Вечно…       Но вдруг в эту уже набившую оскомину картину самобичевания проталкивается своим накачанным, но всё же неуклюжим телом Тьери, тот самый герой-волонтёр, и начинает затирать про то, что надо пойти с ним, протягивает руку.       Локи не сразу обращает на него внимание. Но потом поворачивает голову и слегка улыбается одним уголком рта. Мол, чего пришёл. Тебя не звали. Чего ты лезешь!       Магия ли это сцены, или Тьери тоже внимательно слушал то, о чём говорила Жюли, но он вдруг забывает слова и начинает говорить своими.       — Слушай, меня тут девушка бросила. Ебучий случай. Я сначала хотел в Сену сигануть, но потом решил, что это будет каким-то совсем уж ситкомом.       Локи поднимает бровь.       — А почему бросила? Надоели твои нравоучения?       Тьери мотает головой.       — Я её пирожное сожрал без спросу.       Локи прыскает. А потом вспоминает эту сцену. М-да.       — И что же ты собираешься делать?       — Думаю, надо в зал сходить. Пирожное было жирное. Надо отработать это.       Локи уже хихикает, но всё ещё отворачивается. Тьери тем временем тихонько пихает его в бок.       — Эй, может, составишь мне компанию?       — Ты что, подкатываешь ко мне? — Локи вопросительно смотрит на здоровяка, у которого в этот момент отвисает челюсть.       Да, драматичная сцена и правда начинает походить на ситком.       Но Тьери не теряется и продолжает.       — Ты ничего, но не в моём вкусе. Да и к тому же… Эй, слушай, я не знаю, как ты, а у меня, знаешь, такое бывает. Сделал гадость или сказал даже. Ну, в сердцах. А потом так паршиво. И надо бы прощения попросить. А не выходит. Ты что думаешь? Как в таком случае надо действовать?       Локи хмыкает. Ему, конечно, хочется сказать, что «гадость» — понятие весьма относительное. А вдруг иные просто шуток не понимают, а потом сразу «гадость». Но сцена же не об этом. Локи вздыхает и отвечает, что он думает.       — А иногда бывает так, что человек не может прийти и поговорить. Да? Можно сразу подумать, что он не делает этого, потому что сам считает тебя виноватым. Потом — подумать, что ему попросту всё равно. А что, если… Что если ему настолько больно и одиноко, настолько стыдно и невыносимо, что он скорее заберётся в раковину для моллюска и уйдёт на самое дно океана, чем придёт посмотреть в глаза тому, кого обидел, потому что не заслуживает он прощения.       Мы помним, что ни в каком мы не парке. А всего лишь в подвале, где репетируют актёры-любители. А за их репетицией следит режиссёр. И режиссёр улыбается.       Тьери же тем временем, выслушав Локи, тоже внезапно прорывается монологом, которого не ждут от такого персонажа. Что ж. Может, просто персонажу раньше не давали раскрыться? Или он вспомнил тоже что-то своё, что-то, что глубоко лежало. Под кожей или под сердцем. Что закапывал днями и ночами, когда в очередной раз доставал телефон, чтобы набрать брату-наркоману. А потом закрывал снова диалог с ним. Потому что осточертело тащить его из очередной канавы в машину неотложки. Вся жизнь: его, матери, вся грёбаная жизнь из-за этого дебила наперекосяк. Две работы, никакой личной жизни. Да что там! Только… Только вот…       — Прощение — это не только то, чего следует заслужить. Как и любовь. Ведь только тому, кто прощает — решать. Простить или нет. Не нужно думать, что закроют дверь там и те, кто только и привык ждать. А телефон по-блядски молчит. И кто знает, может, эти самые те — не меньше утопают в отчаянии. Нет, не от вины. А просто от бессилия. От осознания собственного бессилия. Того, что они, в конце концов, даже если бы были богами, то не были всевластны. Могли бы создавать и разрушать миры. Но не могли, чёрт возьми, не могли бы дотянуться до близкого, такого родного. Обнять. Сказать, что всё, блять, будет хорошо, что всё ещё наладится. И это убивает. Выворачивает душу наизнанку. А внешне — ты пушистый одуванчик. Солнышко. Развеваешься на ветру. Спасаешь всех. Герой ёбаный.       — Ты большой такой одуванчик, — вдруг хихикает Локи, при этом как-то грустно глядя на Тьери.       Тот мотает головой, вскакивает со стула и, сделав жест, похожий на то, что у него заболели глаза, поворачивается к режиссёру.       — Мадам, я прошу меня извинить, бранных слов много, кажется. Да и вообще, я…       Ну вот сцена и подошла к концу.       — Что вы! Я же слушаю! — Жюли одобрительно кивнула.       Однако Тьери подошёл ближе к ней и вполголоса добавил:       — Мадам, я прошу меня простить, но на сегодня я бы закончил с репетицией.       Она лишь улыбнулась, тихонько пожала ему руку. Он спешно схватил рюкзак и вышел, даже не посмотрев на Локи, оставшегося в одиночестве на своём стуле.       Локи продолжал смотреть вдаль. Будто он всё ещё в том парке. А может, и не в парке. Может, он там, на разрушенном мосту, где брат пытался, отчаянно пытался вытащить его, а он отпустил рукоять и полетел в бездну, потому что отец… Локи зажмурился, не замечая, что на стуле напротив него уже сидела его режиссёр.       — Браво. Я хотела бы, чтобы вы что-то подобное сыграли и на спектакле.       — Но мы же отошли от сценария, мадам, — Локи грустно улыбнулся.       — Вы забыли, что у нас за театр? — в глазах Жюли заиграли бесенята.       — Такими темпами мы доиграем до того, что наши герои поцелуются!       — Ну, необязательно. Но бромансы никто не отменял.       Локи покачал головой, улыбаясь уже во весь рот.       — Знаете что, вы мне одного человека напоминаете. Он тоже «верил в людей».       — И что же с ним стало?       Локи задумался. И правда. Идиот. Даже ведь не вспомнил. Не подумал. Что стало с Мобиусом, человеком, который, кажется, был одним из немногих, предлагавших ему искреннюю дружбу. Без заискивания и заигрывания с богом, без пренебрежения при этом. Просто дружбу. Чёрт. Жюли и ещё кое-кого ему напоминала, но про это он и вовсе не хотел думать. И вместо ответа Локи задал вопрос.       — А вы как вообще думаете, мадам, может ли человек, который много оступался, — на слове «оступался» Локи споткнулся, вспоминая, что он имел в виду под этим словом, — может ли такой герой, персонаж то есть, ну, исправиться или хотя бы стать на путь исправления, сделать, в конце концов, что-то хорошее?       Жюли загадочно улыбнулась.       — Когда я была юна, обожала такие сюжеты. Даже верила в них. А теперь я думаю, что порядочный человек — порядочный сразу, а не через 150 серий, — заметив, что Локи закусил губу, она добавила, — но это всё ещё интересный сюжет. Да и люди не герои романов. Они живые. А жизнь — подвижна. Или вы всё же о героях спрашивали?       — Вы до раздражения интересный собеседник, мадам, — ухмыльнулся Локи, — но, кажется, мне тоже на сегодня пора. Спасибо.       — Всегда, — кивнула Жюли.

***

      Фильм «Тор. Тёмный мир» они смотрели с Вандой молча, почти не комментируя. Ванда только грустно наблюдала за гибелью матери Локи и смотрела снова на Джейн и Тора, зная, чем кончится эта история в будущем. Впрочем, в этой части до финала ещё далеко.       Когда начались титры, Ванда тихо спросила:       — А ты… Ты с самого начала хотел обмануть его, да? И занять трон вместо отца? В этом был план?       Локи вздрогнул, но ответил, слегка улыбнувшись:       — Да. В этом был план.       — То есть, когда ты «умираешь» и говоришь, что тебе «жаль»…       — Знаешь, — Локи помотал головой, сжимая кулаки, — некоторые «персонажи» не умеют говорить в лицо ни про любовь, ни про сожаления. И прощения они тоже просить не умеют. Только так если вот. «Примерив на себя роль», могут быть собой. Так что… Я люблю этого остолопа. И мне правда жаль. Но такова моя чёртова изворотливая натура.       — Понимаю, — Ванда кивнула, — а знаешь, это интересно, «примерять на себя роль и при этом оставаться собой». Меня тут на Хэллоуин позвали. Пойдём?       Локи согласился сразу. Почему не пойти? Ведь иногда, только надев маску, можно побыть собой. Ох, какая философская фраза-то! Ух, автор, держись, в пафос снова свернёшь.       Прощаясь, Ванда вспомнила:       — Эй, какое там растение на этот раз, по-твоему?       — Может, белый тюльпан?— улыбнулся Локи.       — Может, — улыбнулась Ванда в ответ.