Убирайся

This house is full of the things we did

Этот дом полон того, что мы делали

But you're still ringing in my empty head

Но ты всё ещё продолжаешь звенеть в моей пустой голове

I can't let go of the way we left

Я не могу забыть, как мы расстались

I can't let go of you

Я не могу отпустить тебя

— Ты не можешь прятаться там вечно, — спокойно звучит знакомый голос с улицы, лишь слегка приглушаемый дверью дворца. — Твои обязанности долго ждать не будут, тебе придётся выйти. Немного помолчав, он добавляет: — И лучше перед этим поговорить с кем-нибудь. Я могу выслушать, когда будешь готов. Му Цин лишь кривит лицо, пользуясь тем, что его не видят. Вот зачем он пришел? Почему нельзя хотя бы на секунду перестать строить из себя образец благородства и добродетели и просто оставить Му Цина в покое? Се Лянь сейчас чуть ли не последний, кого он хотел бы видеть. Хуже может быть только встреча с тем, из-за кого Му Цин заперся в своём дворце и уже третью неделю боялся его покидать. Потому что выйти и столкнуться с этим человеком — выше его сил. Потому что, стоит Му Цину того увидеть, он тут же прилюдно сломается на потеху злым языкам. Потому что, пока он прячется, люди могут только догадываться о его слабости и перешёптываться об уязвимости, но если он покажется им на глаза, они тут же убедятся, что были правы. — Фэн Синь… Он… — Се Лянь говорит с осторожностью, даже с тенью заботы и нежности, но терпеть это издевательство, это позорное унижение Му Цину уже не под силу. Будто Му Цин слабак, что нуждается в утешении, будто он не в состоянии справиться сам, будто рассыплется от одного неосторожно брошенного слова. Ещё поганее становится от осознания, что это не так уж далеко от правды. — Убирайся, — голос надрывается, раскрывая эмоциональное напряжение, которое тот безуспешно пытался выдать за злость. — Слышать от тебя ничего не желаю. Му Цин, звонко шагая по мраморному полу, отходит от двери и садится, сползая по стене. Ему самому становится тошно от себя, стоит только подумать, каким, должно быть, жалким он выглядит со стороны. Му Цин прислушивается, но из-за двери уже не доносится ни звука. Се Лянь ушёл. Они всегда уходят. Му Цин накрывает лицо ладонями, сжимая дрожащие пальцы на висках. Нет, не так. Это он постоянно всех отталкивает, строит стены. Отгораживается грубостью и колкостями, прикрывается безразличием. И вот наконец добился того, над чем непроизвольно старался каждый день — остался совсем один. Му Цин знает, что сам во всём виноват, знает это лучше других. Се Лянь больше не вернётся. Даже он не растерял последних крупиц гордости за эти восемьсот лет, чтобы закрывать глаза на такую неприкрытую грубость. И Фэн Синь не вернётся тоже. Му Цин сильнее сжимает кулаки и стискивает зубы, борясь с дрожью, поднимающейся по позвоночнику. Му Цин — сложный. По-настоящему сложный, с горой проблем, свалкой мусора в голове. Конечно, Фэн Синь устал, конечно, ему надоело терпеть истерики, крики, безуспешно пытаться вытрясти из Му Цина, о чём тот думает, что чувствует, буквально клешнями вытягивать по одному слову. «— Твою мать, тебе чёртов язык дан доносить свои мысли до людей! Начни использовать его по назначению, а не только цокать им по поводу и без.» Сказанные в порыве злости слова, принятые в попытке отгородиться решения… Му Цину бы тоже надоело. Да что там, он уже давным-давно сам себе надоел. Это естественно, что Фэн Синя раздражает его холодность, его манера держать дистанцию, его показное безразличие. Му Цин и инициативу то редко проявлял, боясь неизвестно чего. Того, что осудят? Засмеют? Смешно. Он сам упустил всех, кто был ему дорог, особенно Фэн Синя, который в конце концов устал от этих извечных барьеров, от защиты там, где и не думали нападать. Устал лишь изредка, когда позволяют, скромно и целомудренно держаться за руки да выхватывать пару поцелуев уговорами, если повезёт. Потому что Му Цин «кажется равнодушным», потому что Му Цин «ведёт себя отстранённо», потому что для Му Цина данный сотни лет назад обет важнее, чем их отношения. Фэн Синь никогда не озвучивал последнее вслух, но Му Цин знает. Знает, о чём тот думает и как это выглядит в его глазах. Однако это чёртов вздор, не было никогда в его жизни ничего важнее Фэн Синя, вот только гордость не позволила бы в этом признаться — ни тогда, ни сейчас. Как бы то ни было, толку от признаний теперь всё равно никакого. Набирайся смелости, сколько хочешь растаптывай гордыню — а всё одно: Фэн Синя больше нет. Ситуация до абсурда похожа на ту, что случилась тогда, восемьсот лет назад, с Се Лянем. Фэн Синю говорят уходить, а тот уже настолько вымотан, что не осталось никаких сил сопротивляться, и он может лишь молча подчиниться, сдаваясь, и действительно уйти. Даже прошедшие столетия не заставили их учиться на своих ошибках, и они все, а тем более сам Му Цин, раз за разом наступали на одни и те же грабли. Он бы даже нашёл время посмеяться над своей глупостью, если бы не плакал почти все эти недели. Запершись в стенах дворца, как в тюрьме, он жалко хватался за призрачные воспоминания о прошлом. У Му Цина, кроме них, ничего не осталось. Только и делай, что прокручивай в памяти ошибки, раз за разом не находя себе оправдания. Му Цин прижимает руку к груди, пытаясь остановить ноющую боль, что сдавливает глубоко внутри и собирается в ком где-то под горлом, срывая дыхание. Переносицу жжет, как и воспалённые, уставшие глаза, краснота с которых не сходила уже несколько суток. Му Цин опирается руками об пол, делая судорожный вдох. — Твою мать, — хрипло шепчет он. — Да твою ж мать! Сорвавшись на крик, Му Цин ударяет кулаком по полу. Ещё. И ещё. Бьёт, пока не приходит осознание, что он даже ругаясь, невольно вспоминает Фэн Синя, его фразы, его повадки, что ненароком впитались слишком глубоко и стали частью его самого. Закрывает глаза, чувствуя, как сдают нервы, как поднимается новая волна дрожи. Му Цин чертовски скучает. Тяжесть невыплеснутых чувств уже готова обрушиться на него новой истерикой, как вдруг раздается нерешительный стук в дверь. И Му Цин с облегчением делает то, что умеет лучше всего — обращает все сложные эмоции в такой простой и знакомый гнев. Вскакивает и, не думая, несётся к выходу, на ходу выкрикивая: — Иди ты к черту! Не собираюсь я ничего с тобой обсуждать, проклятый Се… Однако распахнув дверь, он застывает, мгновенно успокаиваясь. Его словно окатывает студёной водой, гася все всполохи ярости. Случается то, чего Му Цин больше всего боялся — сил злиться, притворяться, прячась за гневной маской, просто-напросто не остаётся. За порогом стоит вовсе не Его Высочество, а самый страшный кошмар Му Цина на протяжении этих трёх недель. И вместе с тем — его самая отчаянная за восемьсот лет надежда. В голове звенит, Му Цина слегка ведёт, но он не сводит напряжённых глаз с гостя. Тот же напротив избегает взгляда, скользя им по сторонам. Фэн Синь долго молчит, но когда понимает, что Му Цин не собирается никак реагировать на его приход, с тяжёлым вздохом начинает сам. — Мне уже… — он запинается, прочищает горло. — Мне уже приходилось несколько сотен лет жалеть о том, что оставил дорогого человека. Сердце громыхает где-то в висках, так что Му Цин даже дышать перестаёт — только бы не пропустить ни слова, услышать и впитать всё, что тот скажет. — Я не хочу повторять эту ошибку снова, — он замолкает, теребит рукав одеяний, вновь вздыхает. — Я знаю, что ты так не умеешь, но давай хотя бы попытаемся спокойно всё обсудить. Он наконец поднимает серьёзный взгляд на Му Цина, но тут же его глаза распахиваются в удивлении, на лице проявляется волнение. — Ты что… плачешь? — ему никогда ещё не приходилось становиться свидетелем такого Му Цина, и он на мгновение теряется, не зная, как нужно реагировать, стоит ли прикоснуться, сказать что-то, утешить. Как вообще можно взять себя в руки, когда у Му Цина нос красный-красный и дрожат влажные ресницы? Поколебавшись мгновение, Фэн Синь все же протягивает к нему ладонь, но тот резким движением отталкивает её прочь. Му Цин ошеломлённо проводит по лицу, чувствуя на пальцах влагу. Его маска трещит по швам, с таким трудом выстроенные баррикады ломаются, обнажая уязвимого, раненого Му Цина. Голова начинает кружиться, в глазах темнеет от страха. Фэн Синь видел его слёзы, его состояние. Теперь он всё знает. Му Цин пару раз беззвучно приоткрывает губы, а затем из груди с надрывом вырывается отчаянное: «Ещё чего!». Он с грохотом захлопывает дверь, прижимаясь к ней спиной. Дышать вдруг становится совсем нечем, он загнанно хватает ртом воздух, держась за косяк, чтобы не скатиться вниз на подкосившихся коленях. Чёрт, чёрт, чёрт. Му Цин, похоже, уже окончательно сходит с ума, если последний (на этот раз уж точно последний!) шанс готов так просто выбросить к чертям. Му Цин его выгнал, сказал ему проваливать — а тот вернулся. Вернулся сам, первый. Пришёл поговорить с таким последним дураком, как он. Вернулся ради него. А Му Цин просто взял и захлопнул перед его носом дверь. Спина Му Цина дрожит вместе со всей стеной, когда по двери решительно и настойчиво стучат. Он даже думает, что сейчас тот просто оторвёт её с петель. Фэн Синю это, конечно, не составило бы труда. — Сейчас же открой дверь! — он колотит ещё яростнее, толкая плечом, но Му Цин сдерживает её с другой стороны. — Твою мать, Му Цин, открой блядскую дверь и выйди по-хорошему. — Я же сказал тебе проваливать! — срывая голос, кричит тот. — Я не хочу тебя видеть, слышишь? Не хочу! Не трогай меня, блять, оставь меня наконец в покое, ты понял?! Я… Му Цин обрывает себя, с распахнутыми глазами крепко прижимая ладонь к губам. Слишком поздно. Уже слишком поздно забирать свои слова назад, нужно было закрыть свой поганый рот раньше. Теперь это уже не исправить. Тишина за спиной давит — даже оглушительный стук сразу прекращается. Му Цин приглушённо всхлипывает в ладонь. Это конец. Фэн Синь даже не заговорит с ним после такого, даже не посмотрит больше в его сторону. Му Цин резко оборачивается, хватаясь за ручку, и застывает. Руку так трясёт, что приходится положить поверх неё вторую. Разбитые об пол костяшки уже почти зажили, но мёртвенно бледная кожа всё равно оттеняется кровоподтеками. Му Цин всё смотрит и смотрит на свою ладонь, на сжатую в пальцах ручку двери, пока всё не плывет от слёз, не размывается окончательно, теряясь из виду. И дверь становится такой далёкой, такой чертовски далёкой, что кажется, захочешь открыть, а уже не сможешь — она ускользает из пальцев, растворяется в этой влаге, в этой постоянной горечи вины, вечных, вечных ошибках. Фэн Синь сделал всё, что мог, всё, что было в его силах, и даже больше. Он старался. По-настоящему старался, через усталость, через обиду, через злость. Всё, что у них было, — заслуга целиком и полностью лишь Фэн Синя; всё, что они имели до сегодняшнего дня, — это только благодаря ему. Он проделал весь этот путь практически в одиночку, без поддержки Му Цина. И как только он смог продержаться? А Му Цин даже одного шага навстречу не в состоянии сделать, одного грёбаного шага за дверь, ради того, чьей жизнью дорожит больше своей собственной. Ради кого, казалось бы, в душе готов был на всё. Один шаг. Му Цин распахивает дверь и за секунду пролетает путь до уже было уходящего Фэн Синя, врезаясь в его спину, обхватывая руками поперёк торса. — Прости меня, прости меня, — бормочет он куда-то в затылок, заходясь рыданиями, уже не в состоянии сдерживаться. — Я знаю, как ты устал от меня, знаю, как я тебе надоел, я всё понимаю. Но не уходи. Фэн Синь, не бросай меня. — Я бы не бросал тебя, если бы ты сам так настойчиво об этом не просил! — он злится, конечно, он злится, но Му Цин лишь сильнее прижимается к нему. — Прости, — глупо повторяет он, просто потому что не знает, что ещё может сказать сейчас. Фэн Синь разворачивается в объятиях и сжимает в ответ крепко-крепко, позволяя плакать себе в шею. Слёзы капают ему за шиворот, но он не обращает внимания, лишь гладит по волосам и шепчет на ухо: — Ты такой глупый. Такой глупый! Но куда я тебя отпущу, а? Ты же один пропадешь, взорвёшься просто от злости, если ругаться будет не с кем. Того и гляди ещё глаза закатятся внутрь окончательно. — Заткнись, — всхлипывая, бросает Му Цин, но рук не разжимает. Скорее по привычке добавляет: — Бесишь меня. — Знаю, — спокойно отвечает Фэн Синь. Му Цин мотает головой, хоть Фэн Синь этого и не видит, вздыхает тому куда-то в плечо. — Нет. Просто я… На самом деле… Он кусает губы, слова никак не идут, сколько ни пытайся, застревают в горле. Искренне говорить о чувствах всё ещё непросто, и он сжимает в кулаках чужие одежды. — И это я тоже знаю. Можешь не заставлять себя, — Фэн Синь говорит на удивление мягко, даже ласково, вся злость, видимо, окончательно испарилась от вида такого Му Цина, его слёз и робких стараний. — Я тебя тоже. Му Цин поднимает заплаканные глаза, вглядываясь в лицо напротив. Фэн Синь хочет казаться уверенным, а у самого уголки губ глупо расползаются в улыбке. Дурак. Врёт ведь, не знал он точно до сегодняшнего дня, до этого момента. Кто вообще может похвастаться, что точно знает истинные чувства Му Цина, когда даже он сам не всегда способен в них разобраться? Му Цин долго вглядывается в глаза напротив, отмечая в них что-то неуловимо чуткое и тонкое, что-то, что он может понять. Что-то, что он понимает. Находит нечто знакомое и родное, и наконец решается избавиться от этих недосказанностей, окончательно выкинуть все «кажется», что витают между ними. — И… и… — Му Цин отводит взгляд, прикусывая щёку изнутри, замечая, как горят уши, — мой обет не важнее т-т-тебя. Брови Фэн Синя взметаются вверх, он рассматривает покрасневшее лицо, снова заглядывает в глаза. — А вот об этом, — он наклоняется, чтобы поцеловать Му Цина в лоб, — пожалуй, как-нибудь расскажешь поподробнее.