take me to church (or i'll be lost)

my church offers no absolution,

she tells me, «worship in the bedroom».

the only heaven I'll be sent to

is when I'm alone with you.

Она стоит в церкви на окраине, где стены давно не видели ремонта, а краска на иконах облупилась, как старая кожа. Не знает этих ликов, не знает их имён, а они смотрят — строго, но без осуждения. Их глаза, написанные тёмными красками, кажутся живыми. Они видят. Видят всё, что она пытается скрыть. Запах ладана обволакивает, густой и сладкий, как дым от костра, который разожгли давным-давно. Он проникает в лёгкие, в кровь, в мысли. Она чувствует, как эти благовония разрывают изнутри, будто пытается вытащить наружу всё, что так тщательно хоронила. Хочется закричать, но звук застревает в горле. Хочется убежать, но ноги будто приросли к полу. Взгляд падает на святую воду в небольшой чаше, серебряной и потёртой, будто её держали в руках тысячи людей до. Вода кажется такой чистой, такой прозрачной, что почти видно отражение в ней. Но это не её лицо. Там виднеется кто-то другой — кто-то, кого она когда-то знала, но давно забыла. Может, испить? Может, это спасёт? Очистит? Или, наоборот, окончательно разрушит? Она протягивает руку, но пальцы дрожат. Она боится. И боится вовсе не воды, а того, что может сделать с собой. Вдруг эта влага выжжет всё, что осталось? Вдруг она оставит пустой, как скорлупу? Но она всё равно берёт чашу. Вода холодная, как лёд, и этот холод чувствуется даже через кожу. Подносит чашу к губам, слыша чей-то едва уловимый шёпот. Он идёт отовсюду — от икон, от стен, от самого воздуха. Она не может разобрать слов, но они звучат как молитва. Или как проклятие. Она делает глоток. Вода обжигает, как огонь, будто растекается по телу и ищет что-то. Или кого-то. И, когда закрывает глаза, всплывают образы. Они смешиваются, переплетаются. Она открывает глаза. Церковь пуста. Иконы молчат. Вода в чаше всё так же чиста, но она знает — что-то изменилось. Чаша пуста, тишина вокруг становится гуще, плотнее, как будто сама церковь затаила дыхание. Ладан ещё висит в воздухе, но теперь его сладкий запах кажется горьким, как пепел. Внутри что-то шевелится, как зверь в глубине пещеры. — Дочь моя, что привело тебя в церковь? — слышится далёкий голос. От этого звука сжимается сердце в грудной клетке, и Аня наконец-то открывает глаза в пустой тёмной комнате. Своей комнате, пытаясь проморгаться от затяжного сна. Ни церкви, ни икон, ни чаши со святой водой. Привидится же такое. Аня лежит, уставившись в потолок, и чувствует, как сердце бьётся так громко, будто хочет вырваться из груди. Всё это было так реально. Она даже сейчас чувствует вкус святой воды на губах — холодный, обжигающий, как будто она и правда сделала глоток. Но вокруг только привычные стены, тёмные углы и тишина, которая давит сильнее, чем своды той церкви. Она садится на кровати, проводя рукой по лицу. Ладони влажные, будто она только что вышла из воды. Или, может, из себя. Сон был настолько ярким, настолько настоящим, что теперь реальность кажется иллюзией. Как будто до сих пор спит, а всё вокруг — просто ещё один слой сновидения. Аня встаёт, подходит к окну. За стеклом — ночь. Луна, как всегда, висит в небе, холодная и далёкая. Она смотрит на неё и вдруг понимает: тот зверь, что шевелился внутри, не исчез. Он просто притих, будто ждёт своего часа. — Что со мной происходит? — шепчет она, но ответа нет. Только луна смотрит на неё своими стальными глазами, будто знает что-то, чего Аня не может понять. Она возвращается в кровать, но сон не идёт. В голове крутятся обрывки образов: кому принадлежал голос из сна? Почему это чувствовалось так... важно? Аня закрывает глаза, пытаясь вернуться в тот сон, но он ускользает, как песок сквозь пальцы. Утром она просыпается с тяжестью в груди. Она не может объяснить, что именно изменилось, но знает: что-то сдвинулось. Что-то внутри неё больше не будет прежним. Она смотрит на своё отражение в ванной комнате, и оно кажется чужим. Снова звучит в голове тот голос, но теперь он тише, будто эхо. Аня вздрагивает, но не пугается. Она чувствует, что это только начало. Что церковь, чаша, вода — это не просто сон. Это что-то большее. Что-то, что она должна понять. Аня набирает в руки воду, а потом резко хлопает по щекам, пытаясь привести себя в чувства. Капли стекают по лицу, часть застревает на ресницах и медленно падает на ободок раковины. — Я не понимаю, — только и говорит Щербакова.

***

Восстановление после травмы у Ани шло не по плану, но она постепенно возвращалась к тренировкам. В «Хрустальном», правда, её будто не ждали. Да и стены, когда-то ставшие вторым домом, теперь казались слишком холодными, будто от них веяло не памятью о победах, а чем-то тяжёлым, недосказанным. Только одно оставалось неизменным — нежелание видеть определённого человека. И судьба, словно насмехаясь, столкнула их лбами. Кто бы сомневался. — Аня? — удивлённо говорит Саша, видя в холле Щербакову. Аня замирает. Она не готова к этой встрече. Не готова видеть её — ту, с кем когда-то делила лёд и не только... Потом всё стало сложнее. Сложнее, чем тройные прыжки, чем боль от травм, чем давление соревнований. — Саша, — коротко кивает Аня, стараясь сделать вид, что её голос не дрожит. Между ними повисает пауза, густая, как лёд после заливки. Саша смотрит на неё, и в её глазах — что-то, что Аня не может прочитать. Удивление? Сожаление? Или, может, то же самое нежелание, что и у неё? — Как ты? — наконец спрашивает Саша, и её голос звучит слишком громко в этой тишине. — Нормально, — отвечает Аня, избегая её взгляда. — Восстанавливаюсь. — Это... это хорошо, — Саша делает шаг вперёд, но Аня отступает. Она не хочет этого. Не хочет разговоров, воспоминаний, этого взгляда, который будто видит её насквозь. Она просто хочет вернуться на лёд. Вернуться к себе. — Мне пора, — резко говорит Аня. — Аня, подожди, — Саша протягивает руку, но не дотрагивается, оставляя небольшое, почти ничтожное, расстояние между ними. Она останавливается, но не оборачивается. Чувствует, как сердце буквально замирает в груди. Там чувства, которые давно закопала, но что теперь — они снова вырываются наружу. — Зачем? — спрашивает она, и её голос звучит резче, чем она хотела. Саша молчит. Аня слышит, как она делает вдох, будто собирается что-то сказать, но слова так и не звучат. И она уходит, не оборачиваясь. Знает, что если обернётся, то увидит то, что не хочет видеть. То, что может сломать её ещё больше. На улице не весенний, а будто холодный февральский ветер бьёт в лицо. Она вдыхает воздух полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются болью. И почему-то вспоминается их последний с Сашей разговор. Заключительный. Аня идёт по улице, и каждый шаг отдаётся в висках, будто эхо того разговора. Того самого, после которого всё развалилось. Они стояли тогда в том же холле, но всё было иначе. Стены не казались чужими, лёд ещё не был потерян, а боль была только физической. Саша тогда смотрела на неё, и в её глазах была жалость. — Ты не должна так делать, — сказала тогда Саша, и её голос хоть и звучал мягко, но в этой мягкости была сталь. — А как я должна? — выдохнула Аня, чувствуя, как гнев поднимается с геометрической прогрессией. — Молчать? Терпеть? — Ты должна думать о себе, — Саша сделала шаг вперёд, но Аня отступила. — Я думаю, — прошептала она. — Но ты, кажется, забыла, что такое быть на моём месте. Саша в тот момент тоже не ответила. Она просто смотрела, и в её взгляде было столько отчаяния, что Аня не выдержала. Просто ушла. Тогда. И сейчас. В голове крутятся одни и те же мысли. Почему всё так? Почему они не могут просто... забыть? Но Аня знает ответ. Некоторые вещи не забываются. Некоторые раны не заживают. Она останавливается у парка, где они с Сашей когда-то гуляли после тренировок. Смеялись, делились мечтами, строили планы. Теперь здесь только едва оттаявший снег и тишина. Аня садится на скамейку, и холод проникает сквозь одежду, но она не двигается. Смотрит на луну, которая уже начала подниматься над горизонтом. — Почему ты всегда такая холодная? — шепчет она, как будто луна может ответить. Но луна молчит. Она просто светит, как всегда. Холодно, далёко, безразлично. Аня закрывает глаза, и перед ней снова всплывает Саша. Её глаза, её голос, её слова: «Ты должна думать о себе». Может, она была права. Может, Аня действительно должна была думать о себе. Но тогда, в тот момент, она думала только о том, как выжить. Как не сломаться. Она открывает глаза и смотрит на свои руки. Они дрожат, но не от холода. От чего-то другого. От того, что она так долго держала внутри. — Я думаю о себе, — говорит она тихо, как будто Саша может её услышать. — Но это не помогает. Уже поздно вечером, вернувшись домой, Аня понимает, что прогулка не прошла «даром». По ощущениям, у неё поднялась температура. Действительно ли она не ощутила этот мороз? Даже не удосужившись достать градусник, она выпивает жаропонижающее и просто падает на так и не застеленную кровать ничком. Голова тяжёлая, мысли путаются, но одна из них прорывается сквозь туман: «Почему я не могу просто остановиться?» Она закрывает глаза, и перед ней снова всплывает Саша. Её взгляд, её слова, её молчание. Аня пытается отогнать этот образ, но он возвращается снова и снова, как навязчивая мелодия. Она переворачивается на спину и смотрит в потолок. В комнате темно, только свет уличного фонаря пробивается сквозь шторы, отбрасывая странные тени на стены. Аня чувствует, как жар разливается по телу, но внутри — холод. Холод, который не проходит, сколько бы она ни пыталась его заглушить. Аня засыпает в лихорадочном бреду, и сон накрывает её, как густой туман. Её сознание плывёт, и вдруг она оказывается в комнате, где пахнет прелыми листьями и поздней осенью, хотя за окном бушует петербургская зима с её вечными дождями. На столе стоит ваза с увядающими хризантемами, их яркие лепестки уже начали терять цвет, но всё ещё хранят в себе какую-то странную, ускользающую красоту. Рядом с ней — Саша. Она сидит, перебирая пальцами нитку на своём старом свитере, и её взгляд скользит по увядающему букету, а потом возвращается к Ане. Задумчивый, немного растерянный. — Знаешь, в чём праздность ярких хризантем? — слышит Аня свой голос, но это не она говорит. Это кто-то другой, кто-то, кто знает ответ. — В чём? — спрашивает Саша, и её голос звучит так реально, что Аня хочет протянуть руку, дотронуться до неё, убедиться, что это не сон. — Они прекрасно увядают, — отвечает голос, и Аня чувствует, как эти слова отзываются где-то глубоко внутри. Саша молчит, её пальцы продолжают теребить нитку. — Не понимаю, — наконец говорит она тихо. — Праздность — это ведь лёгкость, беззаботность. А увядание… это печаль. Аня хочет что-то сказать, но не может. Она лишь наблюдает, как тот, кто говорит её голосом, улыбается. — В этом-то и суть, — звучит объяснение. — Хризантемы не борются с увяданием, не цепляются за ускользающую красоту. Они принимают это как естественное продолжение своей жизни. В этом их праздность, их таинственная лёгкость — в умении красиво уйти, отдав всё, что имели, без сожаления. Саша поднимает с пола опавший лепесток, хрупкий и сухой. Он всё ещё прекрасен в своей увядшей красоте, как древний пергамент, хранящий свои тайны. — Они словно танцуют свой последний танец, — шепчет голос, и Аня чувствует, как эти слова проникают в неё, как будто становятся частью её самой. — И этот танец не о смерти, а о полноте жизни, о её неизбежном конце. Аня просыпается. Комната всё ещё тёмная, только свет уличного фонаря пробивается сквозь шторы. Она лежит, прислушиваясь к тишине, и в голове крутятся слова из сна: «праздность», «увядание», «последний танец». Она садится на кровати, чувствуя, как жар всё ещё держит её тело, но мысли уже ясны. Этот сон — не просто бред. Он о чём-то важном. О том, что она пытается понять, но не может. — Может, действительно пора сходить в церковь, — голос едва звучит, но в нём есть что-то твёрдое, как будто это не вопрос, а решение, которое уже принято. Аня одевается, не глядя на себя, и выходит из дома. Утро холодное, но она почти не чувствует этого. Она идёт, куда ноги несут, и через некоторое время оказывается на пороге церкви, будто из её же сна. Пальцы нервно перебирают край куртки. Она смотрит на высокие двери, которые кажутся одновременно и приветливыми, и пугающими. Внутри слышится тихое пение, и запах ладана уже начинает доноситься до неё, смешиваясь с холодным воздухом улицы. Она делает шаг вперёд, неуверенно крестится — почему-то слева направо, как будто её руки сами забыли, как это делается. Внутри ей становится не по себе. Церковь, такая тихая и величественная, вдруг кажется слишком большой, слишком давящей. Свечи мерцают, и их свет дрожит, как будто отражая её внутреннее состояние. Аня подходит к стойке перед иконой, её пальцы дрожат, когда она пытается сосредоточиться, чтобы поставить свечу за здравие, но мысли путаются. За чьё здравие? За своё? За мамы? За Саши? Её рука тянется к подсвечнику, но вдруг она замечает, что это не тот ряд. Это свечи за упокой. Она замирает, и в этот момент чья-то рука мягко, но твёрдо ложится на её запястье. — Ты ошиблась, — тихо говорит голос. Аня оборачивается и видит Сашу. Она стоит рядом, её лицо спокойное, но в глазах — что-то, что Аня не может прочитать. Удивление? Забота? Или, может, просто понимание. — Я... — Аня начинает, но слова застревают в горле. — Здесь, — Саша берёт свечу из её руки и ставит её в другой подсвечник. — За здравие. Аня смотрит на свечу, которая теперь горит в правильном месте, и чувствует, как что-то внутри неё сжимается. Она хочет сказать что-то, но не может. Вместо этого она просто стоит, чувствуя, как Саша рядом, как её присутствие каким-то странным образом успокаивает. — Ты давно здесь? — наконец спрашивает Аня, не глядя на Сашу. — Нет, — отвечает та, показывая экран телефона. — Ты же сама попросила отвести себя в церковь, почему удивлена, что я тут. Аня смотрит на экран, где ярким текстом выделяется её же сообщение: «Не знаю, что со мной. Может, в церковь сходим? Я одна не могу». Она моргает, пытаясь вспомнить, когда это написала. Ночь была туманной, лихорадка сковала мысли, и теперь она лишь смутно помнит, как её пальцы дрожали над клавиатурой. — Я... не думала, что ты действительно придёшь, — наконец выдавливает она, чувствуя, как щёки начинают гореть. Саша пожимает плечами, убирая телефон в карман. — Ты попросила. Я пришла. Всё просто, — её голос звучит спокойно, но в нём есть лёгкая нотка чего-то, что Аня не может понять. Забота? Они стоят в тишине, и только мерцание свечей нарушает эту паузу. Аня чувствует, как неловкость сменяется благодарностью. Она не ожидала, что Саша откликнется. Не после всего, что было между ними. — Спасибо, — наконец говорит она, и её голос звучит тише, чем она хотела бы. — Не за что, — Саша смотрит на неё, и в её глазах — что-то, что Аня не может прочитать. — Ты же не просто так написала. Аня опускает взгляд, чувствуя, как что-то сжимается у неё в груди. Она не знает, как объяснить, что чувствует. Что это не просто поход в церковь. Это что-то большее. — Может, пойдём? — предлагает Саша, и её голос звучит мягко, как будто она боится спугнуть этот момент. Она кивает, не находя слов. Саша осторожно берёт её за руку, и прикосновение кажется комфортным. Они идут к выходу, и Аня чувствует, как что-то внутри неё сдвигается, как будто тяжёлый камень, который она долго носила в груди, наконец начинает крошиться. Они выходят из церкви, и холодный ветер почти обжигает. Аня не оглядывается. Саша тоже. Её пальцы слегка сжимают руку Саши, и та отвечает тем же. Это маленькое, почти незаметное движение говорит больше, чем любые слова. И, может быть, это всё, что нужно.