choir of furies

      Майское солнце припекало достаточно, чтобы шея Чонхо, утянутая белым воротником, вспотела. Лёгкий ветер обдувал переулок, который они использовали как курилку, и приятно холодил спину.       Минги, запакованный в точно такую же удушающую белую рубашку с синим галстуком и классическими брюками, на корточках сидел перед кошачьим созданием, прибившимся к их офису. Лелеяли её только тётушки из бухгалтерии, да сердобольный Минги. Тот заимел привычку заходить по пути на работу за пакетиком влажного корма, чтобы подкормить свою пузатую принцессу на перекуре.       Принцесса, рыжая взлохмаченная кошка, была взаправду пузатой, и Чонхо вполне уверен, что умная бестия уже по выверенному расписанию приходит к разным жителям этого района на подкормку. Но Минги уверял, что не так давно она окотилась, потому что, Чонхо этого не застал, она была ещё пузатее. Каким-то образом.       — Какая хорошая кошка, — ласково хрипел он, почти не разнимая губ, чтобы зажатая сигарета не выпала.       Его огромные лапища покрывали, наверное, половину кошки, но она даже наслаждалась повышенной дозой почесушек — Принцесса всегда ластилась к людским рукам. Даже Чонхо пару раз не мог устоять под её натиском, присаживался рядом на корточки и пальцами расчёсывал мягкую, но сухую от уличной пыли шерсть на загривке.       Сейчас ему было слишком душно, чтобы двигаться. В воздухе висело предчувствие июня, за которым следовал и отпуск. Минги давно зовёт его на Чеджу, и у них даже пересекается несколько дней отпуска, чтобы отдохнуть, но Чонхо так и не интересовался, говорил ли он серьёзно.       Принцесса перевернулась ещё раз — её громкое мурчание Чонхо слышал даже с высоты своего роста, и не мог не улыбаться на это. На её белом животе ярко-красными точками выделялись соски, так что, скорее всего, кошка и правда недавно родила. Чонхо в кошках не знаток, потому интересовался у Минги, как она может оставлять котят надолго — её детей в переулке точно не было, а здесь она могла провести половину дня, ласкаясь на солнышке, чтобы изредка насладиться поглаживаниями от работяг, вывалившихся на перекур морально истощёнными.       Минги пожимал плечами, потому что да хуй знает, он в кошках тоже не эксперт, но, наверное, может.       — Мы с Госпожой Чон обсуждали, куда её пристроить, — Минги теперь говорил нормально, держа уже дотлевающую сигарету в одной руке и кошачью довольную морду в другой, — у неё родственник в пятом колене передержкой занимается, вот вроде пытаемся договориться. Пока слабо получается, просто кузина Госпожи Чон с мужем разводится, а этот, кто передержкой занимается, со стороны мужа как бы, он то ли сын его зятя от второго брака, то ли зять от первого брака, просто сын от второго. Сложно всё короче.       И Чонхо коротнуло. Он смотрел на мурчащее чудовище, к которому у него определённо сложилось сострадательное обожание, но не мог представить, чтобы кто-то захотел её подобрать. И дело было не в возможном прицепе из котят — Чонхо, на самом деле, считал, что котят уже нет.       — Я чувствую себя плохим человеком, потому что не хочу её пристраивать, — наконец, выдал он с последней затяжкой.       Сигарета полетела в забитую окурками мусорку — прямо под запрещающим курение знаком.       — Я тоже буду по ней скучать, — Минги улюлюкал над кошкой, — но у Принцессы будет безопасный дом.       — Нет, я даже не думал о том, чтобы её пристроить куда-то. Или самому взять — тем более. Просто, не привязывался. Не хотел никогда привязываться.       — Но ты к ней привязался. Чешешь её при первой же возможности, да, Принцесса?       Чонхо улыбнулся, когда кошка отряхнула голову, смешно запинаясь в своём мурчании.       — Я не привязался. Не так. Не забочусь о ней, не покупаю еду или в этом роде.       — И это делает тебя плохим человеком? Это не обязательство, хоть мне и приятно, что в твоей картине мире я хороший человек, — Минги хмыкнул и вслед затушил сигарету.       — Я, вроде как, специально это всё, понимаешь? Не привязывался, — Чонхо кивнул в сторону кошки, — видно же, что больная. Железы от молока воспалились, потому что котят нет, или вообще это была ложная беременность, если такая у кошек есть. Поэтому, если привязываться, то придётся волноваться за это. Тратить деньги, силы, время. Чтобы она была здоровой. А я не хочу волноваться об этом, просто эгоистично не хочу.       Минги затих ненадолго, молчаливо поглаживая тёплый кошачий бок. Сам не тупой, сам о таком думал, поэтому и не спорит.       — Если на то пошло, то я тебя не виню. У человека есть право выбирать себе зону ответственности, и это нормально…       — Может, я просто не умею брать ответственность? — слова слетели до того легко, что самообвинение даже не колит больной правдой.       — Почему ты вообще об этом задумался?       Чонхо пожимает плечами, впрочем, прекрасно осознавая причину.       С Ёсаном они знакомы не так давно. С коллективного свидания вслепую, куда его затащила подруга. Даже в своём студенчестве он такие мероприятия избегал, потому тот факт, что он согласился пойти туда в чужое студенчество, удивлял его не меньше остальных. И это правда было ошибкой. Его единственные ровесники — подруга, которая просто за вторым высшим пошла, и Ёсан, который сначала отслужил, а после поступил.       Ему следовало догадаться, что с Ёсаном не всё в порядке, когда тот отбрил девушку, с которой он общался весь вечер, в самый последний момент, вместо этого сбегая покурить с Чонхо. Они не возвращаются обратно в бар, идут гулять по ночному Итэвону, порываясь зайти в каждую дверь с мигающей разноцветной вывеской. Но они заходят в круглосуточный, покупают Ёсану банановое молоко, чтобы распить его на двоих, сидя прямо на бордюре перед магазином.       Тогда они говорили ни о чём — Чонхо за их разговор не узнал ни его фамилии, ни его специальности, ни группы крови, ни мбтиай, ничего. Он узнал только его номер телефона, чтобы в конечном итоге спросить всё это у него в переписке.       Итак, у него на руках был небольшое досье на Ёсана. В группы крови не верит, мбитиай isfp, “кажется”, обучается на направлении компьютерных технологий, как любой уважающий себя представитель молодёжи, который просто в душе не представляет, что делать с собственной жизнью. Чонхо и сам на такую корочку закончил, но представления не прибавилось.       Ёсан этим охотно пользовался, доставая из забытых уже облачных дисков его курсовые и промежуточные работы, чтобы искусно всё скатать. А это правда можно назвать искусством — у него получались до того отличные работы, что, если бы Чонхо их не читал, он бы никогда не увидел в них отпечаток своих собственных слов.       Но в основном Ёсан звал его выпить не для того, чтобы слизать очередной его студенческий опыт. Они встречались по вечерам, и никогда днём, чтобы после бокала пива уже уходить из бара на улицу, чуть подхмелевшим сознанием блуждая по переулкам. И снова говорить ни о чём.       Чонхо даже не знал, было ли это дружбой тогда, или она началась гораздо позже, когда Ёсан внезапно спросил у него любовного совета. А когда он сходил с тем парнем на свидание, на следующей их встрече Чонхо поинтересовался, как прошло. Ёсан как-то неохотно промямлил, что они целовались, и больше интереса продолжать с ним общения не было. Тогда он тактично не лез — мало ли, целовался он, как слюнявая собака, но сейчас Чонхо осознаёт, что тот парень был не первым и не последним.       Ёсан просто не умел вступать в отношения. Влюблялся всегда ярко, со вспышками и фейверками, долго ухаживать мог даже, не теряя интерес, искренне старался понравится, а как всё получалось — тут же зажимался, холоднел и отворачивался. Чонхо не считал его из-за этого сердцеедом — каждый случай подкреплялся его искренними чувствами, и никогда Ёсан не делал этого ради какой-либо выгоды, даже ради внимания. Он просто, такое чувство, физически не мог принять обратный интерес за побуждение к действиям. Когда человек давал ему зелёный свет, Ёсан видел красный. Буквально — он признался как-то, что он дальтоник. Красный и зелёный, по факту, были для него практически неотличимыми, но шутка всё равно получалась смешная.       Он тактично не поднимает эту тему, пытаясь вычленить причину такого поведения. Честно говоря, ему казалось, что Ёсан сам не до конца понимает природу своих проблем. Может даже не понимает вовсе их наличия. Потому что инциденты повторялись с педантичной методичностью, и новые общие знакомые лишь подливали масла в огонь. От подруги, той самой, что изначально вытащила его на то свидание вслепую, он услышит историю, как Ёсан в очередной раз кого-то задинамил, чтобы через неделю устроить сцену с заявлением, что они, вообще-то, встречались.       Чонхо уже перестал отслеживать нить повествования в этих рассказах — всё равно тот Ёсан, который пьёт с ним после работы и заплетающимся языком говорит о страхе быть плохим человеком, не вяжется с тем Ёсаном из ебанутых историй, с которым, они заключили с подругой, лучше никогда не связываться.       Так что да, определённо давно он понял, что с Ёсаном не всё в порядке. И Чонхо знал, что он не способен помочь.       С ним всё ещё было приятно проводить время — с Ёсаном он мог позволить себе те темы, вокруг которых он вёл себя сдержаннее с другими людьми. Ёсану было не страшно говорить о своей мизантропии. Нестыдно признаваться в ненависти к особо нетерпимой касте людей — глупых, тугодумких по своей природе и ограниченных в познании. В ответ Ёсан только пьяно хихикал что-то о том, какой же смелости ему стоит утверждать, что он чем-то от них отличается.       Перед Ёсаном не страшно было быть плохим человеком, то ли потому что из него хороший нетрезвый слушатель, то ли — Чонхо в этом стесняется признаваться — стать более плохим человеком, чем он, не получится.       Между ними медленно, но верно образовывалась прочная связь, державшаяся на противопоставлении себя миру, их окружавшому и их ненавидящему, и взаимном доверии. Чонхо казалось, что ему доверяли в ответ — в Ёсане, конечно, наблюдались замашки патологического лжеца, потому что некоторые моменты, известные ему от других, Ёсан не договаривал, не желая подставлять себя в чужих глазах. Но вместо этого он рассказывал о том, что не было известно остальным. Никому, кроме Чонхо.       Однажды, например, он просит его никому не рассказывать о том, что на самом деле он был призван на Землю, чтобы не дать расе инопланетян, мимикрирующих в человеческую жизнь под видом домашних котов, взять власть над мировым людским правительством. Ведь тогда собаки, как противоборствующая единица, останутся с объедками. Будут ластиться к каждой протянутой руке, пока вовсе не окажутся никому не нужными. Ему пришлось, хихикая, дать ему обещания на мизинчиках, будто тогда Ёсан был правда в ужасе, что такое может случится.       Ёсан одновременно был самой странной и самой скучной частью его жизни. Скучной, потому что вокруг него вечно существовала какая-то драма. Странной, потому что в абсолютно непредсказуемый момент Ёсан говорит что-то про кошачий заговор или — такая же неожиданная тема — что-то про то, что он заблокировал бывшего парня.       — Я забрал последние вещи у него, — кивает сам себе Ёсан, когда они сидят на холодной влажной земле, перебравшись через ограждение набережной.       Отблески реки Хан отражались в его глазах, холодным мертвенно-белым светом от уличных фонарей. Вокруг них — ночная пустошь, раскинувшаяся на несколько километров, и Чонхо чувствовал себя так, будто кроме них двоих в этом вечно дремлющем по ночам (единственное время, когда можно увидеть что-то обычно скрытое, что-то истинно верное), в картонном мире никого не существовало.       — Думаю, уеду подальше.       — Сбежишь? — переспрашивает Чонхо.       — Сбегу, — Ёсан не увиливает от ответа, говорит впервые честно, пусть и самокритично, — куда-нибудь, где не будет слышно хора фурий.       — Ты опять бредишь.       Ёсан качает головой и, лишь подтверждая слова Чонхо, спиной ложится на мокрую, твёрдую землю, прямо на грязную от песка гальку и иссушенную прошлогоднюю траву.       — Тебе повезло, если у тебя такого нет. А он — он постоянно, завывает молитвенно где-то в сознании. Я уеду туда, где его не будет.       — Сбежишь, — поправляет Чонхо.       — Сбегу.       Он раскинул руки в стороны, майка задралась на его плоском животе. Из под резинки штанов торчал чернильные витиеватый узор. Эту тату Чонхо видел впервые и даже не представлял о её существовании, но вид которой вызвал в нём тошноту. Он не знал об Ёсане ничего.       Может, ему бы хотелось спросить: “А как же я?”       Но не хотелось одновременно.       Это было страшно. Потому что Ёсан не в порядке. Чонхо знал, что ему не поможет.       Приласкаешь один раз — и после не отвяжется. Как бездомная кошка. Как голодная собака в подворотне. Как тяжёлое решение, принимаемое один раз в жизни.       Слёзы плачущих медуз, парящими у них над головами белым свечением уличных фонарей, ударили по поверхности реки Хан тяжёлыми каплями, и Чонхо, подверженный влиянию и видению сидевшего рядом Ёсана, даже не сразу понял, что на самом деле начался простой дождь.       — Я знал, что ты не попросишь остаться, — шепчет Ёсан, но в тишине ночной пустыни его всё равно слышно.       — Прости? — Чонхо звучит испуганно, потому что, оказывается, Ёсан этого ждал, и расстраивать его было больно.       Но Ёсан смеётся, резко садится — его спина промокла, а к белой футболке прилип влажный песок, а после хватает оторопевшего Чонхо за шею и — против его воли — притягивает к себе сильной хваткой.       Прикосновение губ было ледяным, будто поцелуй мертвеца. Ёсан просто замёрз — они сидели на берегу уже второй час, не двигаясь с места, и, наверное, возможности согреть его хоть как-нибудь Чонхо уже потерял.       — Зачем? — только и спрашивает Чонхо, когда наблюдает, как Ёсан собирает свои вещи и поднимается на трясущихся ногах.       — Теперь ты ещё один голос в хоре, — пальцем он тычет себе в голову и улыбается неловко, — так я тебя не забуду. Потому что сколько бы я ни бежал… они ведь всё равно внутри.       Новые и новые капли падали вниз, соскальзывали по волосам, собирались в ложбинке над губой, пропитывали одежду, а фигура Ёсана растворялась в косом дожде вместе с тем, как он уходил вдаль, не оборачиваясь. И не жалея.       Чонхо тоже не жалел. Но дождь шёл следующие три дня, затопив город и вызвав пару катастроф.       Главная такая катастрофа — паника Минги вокруг своей Принцессы, которая во время дождя даже не приближалась к их офису. Умное животное пряталось, пока глупый человек изводил себя переживаниями о её сохранности. Чонхо с самого начала относился к его беспокойству критически — не может же кошка утонуть в луже, пусть даже самой глубокой.       Но даже после дождя Принцесса не появилась. Тогда Минги устроил спасательно-поисковый отряд из него, Чонхо и один фонарик в телефоне.       Они продвигались по улицам мокрого асфальта, обходя поваленные ветки и кис-киская под каждой машиной. Пока, на закате дня, из заваленной строительным мусором дырой, ведущей в подвал какого-то дома, не послышалось глухое мяуканье.       Минги прямо там, в офисной рубашке, закатанной по локти, без перчаток полез разгребать тяжёлые от воды старые доски с торчащими ржавыми гвоздями, пока не освободил достаточный проём, чтобы заглянуть внутрь с фонариком.       — Ну ты и дура, — с огромным облегчением выдохнул Минги, а после радостно добавил, — Чонхо, смотри.       Чонхо присел рядом и заглянул в дыру. Там голый подвал, может, в полтора метру высоту, где, помимо труб и пары лавок, нашлась Принцесса, громко орущая прямо под ними. Перед тем, как она запрыгнет к ним в дыру на улицу, и Минги примется её обнимать и откармливать, Чонхо успеет увидеть котят — парочка спала в углу, ещё парочка возились вокруг матери и недоверчиво глазели в лица кожаных.       Четверо живых котят. В конце концов оказалось, что Чонхо не был самым умным на этой планете.       — Как вас только не затопило, дурында? — причитал Минги, пока расчёсывал спутавшуюся от влаги шерсть. — Нашла, где детей прятать. Но ничего, Господин Чон найдёт дом и тебе, и детям. Нормальный, такой, чтобы вы мне не утопились в следующий сезон дождей.       — Господин Чон? — с трудом выговаривает Чонхо, потому что чувствует, как глотку сдавило незнакомое горькое чувство, а на периферии сознания заиграли первые такты увертюры перед хоровым пением.       — Да, который родственник Госпожи Чон. Передержкой занимается ещё.       Чонхо поджал губы, когда в груди вспыхнуло отчаяние и что-то страшнее, называемое сожалением.       — Минги, — кряхтит он в попытке позвать на помощь, — рванули на Чеджу в июне? По-серьёзному.