wildflower

      Хонджун — нечастый гость в зале, стены которого выложены тёмной зеркальной плиткой, лишающей ощущения реальности и пространства. Зато его редкие визиты всегда оканчивались сделкой, что выгодно отличало его от других альф, праздно скрашивавших на аукционах омег свои вечера, смакуя торжество неволи. К господину Киму был приставлен давно знакомый ему распоряделитель, обладавший достаточной доброжелательностью и бесхитростностью, чтобы тот возвращался именно в это заведение за каждым своим новым приобретением.       Бета средних лет ведёт его привычным путём в зал, где омеги ожидают своей участи — быть выставленными на продажу. Здесь будто застыло время: их хрупкие и безвольные тела практически не двигались, и только острые плечи вздымались вверх с размеренными неглубокими вдохами.       Украшенный перстнем палец указал в сторону длинноволосого и, по всей видимости, высокого парня удивительной, и, быть может, чуточку дикой красоты. И теперь они пробираются к нему через десяток других омег, не смеющих привлечь внимание альфы. Его место было совсем близко к выставочному залу — уйдёт одним из первых лотов, на аперитив. Но почему?..        Распорядитель аукциона как нельзя кстати начинает озвучивать детали голосом, не скрывающим рутину собственных слов:       — Гормональный фон нестабильный. Рецессивный. Цикл крайне нерегулярный. Плохо реагирует на терапию. Его бы стерилизовать по-хорошему, да держать для красоты.       — Он же прямо здесь, перед нами… — Хонджун позволяет состраданию на секунду забраться себе под кожу.       — Поверьте мне: всё, что можно про себя ужасного услышать, он уже услышал.        — Происхождение? — голос альфы снова становится бесцветным и твёрдым.       — Пёс его знает. Откопали на улице, вроде не торговал телом. Понахватал, разумеется, всякого, но мы его пролечили.        — «Вроде» не торговал?       — Кто Вам о таком добровольно расскажет? Если не раздолбаны в хлам, всегда молчат. А этот бы и так не рассказал.       — Что, простите?       — Думаю, Вы достаточно заинтересованы, да и инцидентов за Вами не замечено, поэтому я могу сказать: он нем. Разумеется, мы не собираемся делать это его уникальной характеристикой, поэтому держим это в некоторой… тайне.       Когда-нибудь позвоночник Хонджуна перестанет пробирать холод от бессердечного цинизма местных порядков, но не сегодня.       — А как он тогда общается?        — Да никак. Его пытались обучить языку жестов, упёрся, как баран. Тыкает во всё пальцами, как дитё малое. Неделю выясняли, как его зовут. Не подумайте, характер у него, в целом, приятный. Он заботлив к другим омегам, правда случаются иногда вспышки ярости, совсем редко.       — По отношению к наблюдателям?       — Ко всем. Омегам, врачам, к себе.        Что ж, по крайней мере, теперь ясно, почему он открывает сегодняшний вечер: пока ставки низкие, присутствует шанс продать его кому-нибудь не слишком притязательному. Однако вопросов стало только больше.       — Я вижу, что он Вам нравится. Хотите, приведу? — встречает сомнение на лице Хонджуна. — Он не буйный. И под седацией.        Альфа растерянно разводит руками, но под пытливым взглядом распорядителя сдаётся. Его зарождающийся противоестественный интерес трудно скрыть.       — Ладно, почему бы и нет.       — Присядь сюда, Сонхва. Слышишь меня? Мы же не хотим никому устраивать неприятностей? Присаживайся.        Тощее безвольное тело в лёгкой одежде садится рядом с альфой, не спуская непрямого взгляда с распорядителя. Голова покорно приопущена — так выучены все омеги здесь. От него будто веет холодом, или это Хонджуну холодно за него. Сам он в застёгнутом на все пуговицы костюме, но товар показывают со всех сторон — полупрозрачная туника едва скрывает хоть что-либо. Его кожа гладкая, смуглая, не покрыта синяками и ссадинами, а значит, он действительно покладистый. Он худее большинства омег здесь, можно проследить за каждой косточкой.        — Точно не бета? — принюхавшись, переспрашивает Хонджун.       — Секреция гормонов минимальная, как я и говорил. Медицинские свидетельства присутствуют, не беспокойтесь        — Уже возвращали?       — Всё-то Вы знаете, что спрашивать, господин Ким… — мужчина несильно ударяет омегу по плечу, которое повело остальное тело за собой, чтобы отвернуться от альфы. — Нет. Это его первый аукцион. Между нами, его уже давно было нецелесообразно держать в реабилитации. Сам не заинтересован ни в укреплении здоровья, ни в социализации. Что примечательно, совершенно не суицидальный. Чёрт его знает, что в этой прелестной головке, только она его и живым и держит.       — Претенденты появились?       — Нет, — его глаза загораются. Хонджун и сам понимает, что ему скидывают балласт, — если готовы заплатить пятикратную начальную ставку, он не увидит аукциона.       — Хорошо.       В их кругах так легко и непосредственно заключается сделка о приобретении в собственность чужой жизни.        — В таком случае, подождите минуту, сейчас я всё устрою.        Суетливо уводя неповоротливого омегу под руки, распорядитель ненадолго останавливается и поворачивается, чтобы спросить:       — Господин Ким. Простите мне моё любопытство, но что Вы с ним будете делать? Обычно Вы забираете самых не проблемных.        — Сам пока не решил.        — Зачем же взяли?       — Думаю, с ним будет интересно.       Они оба одновременно ухмыляются уголками губ. По обоюдно неправильным причинам.       Хонджун закидывает ногу на ногу и непроизвольно смотрит на место подле, которое совсем недавно занимал омега. Рука тянется за портсигаром, но замирает на полпути и возвращается на колено.       Никогда он не был доволен тем, по каким правилам заведён этот мир, и этот порыв быстро нашёл себе воплощение. Он мог бы финансировать активизм, но его денежные потоки слишком просто отследить, спровоцировав грандиозный скандал. Да и грязные деньги альф, оказавшихся на вершине мира благодаря вековым традициям угнетения омег, вряд ли бы приняли с благодарностью. Вещать с трибуны и как-либо подпольно мутить воду тоже не стал бы — по тем же причинам.       Знал, что малодушен, знал, что кривил душой круглые сутки, даже во сне. Поэтому помогал, как мог, позволяя себе ровно столько лицемерия, сколько мог снести: выхаживал омег, обречённых попасть в богатые дома. Вхожий в самые разные гостиные, он знал, что партнеров на таких аукционах себе не приобретают. Спасти нескольких лучше, чем не спасти никого. Такова была природа благодетельности Кима Хонджуна. Его борьба с системой.       Имя его нового подопечного — Сонхва. Его привезли, переодели в нормальную одежду и попытались накормить. Не преуспев в последнем, немногочисленный персонал был попрошен оставить Хонджуна наедине с омегой. Первые ночи — самые непростые, к такому нельзя привыкнуть. Но начало — пора деликатная. С ней всегда нужно быть осторожным.       — Пока комната такая, — Хонджун обводит взглядом просторные покои, в которых нет ничего, кроме нехитрой мебели и телевизора. Стерильнее, чем в больнице.        Он уже и не вспомнит, как её обжил прошлый «выпускник». Не желая побуждать неверных чувств и ставить под угрозу свою миссию, он никогда не сближался с ними. Обозначал свои благие намерения с пластырем поверх желёз и совершал представительные визиты раз в неделю-полторы.       — Тебе придётся как-то дать мне знать, что ты хочешь и что тебе нравится. Иначе всё останется так.       Полное отсутствие реакции. Возможно, всё ещё отходит от седативных. Безволие делает его похожим на призрака. Сейчас видеть такое мертвецкое спокойствие особенно неприятно. Это ранит Хонджуна по несколько эгоистичным причинам: безопасность, созданная им, не впечатляет гостя, хотя обычно его усилия оценивали активнее и без промедлений.       Поэтому он невольно начинает задумываться: на одном ли когнитивном уровне они находятся? Жалеет, что не расспросил о его нарушениях речи подробнее, хотя, вероятно, в клубе не потрудились с этим разобраться. И их даже можно в этом понять.       Присаживается на корточки перед омегой. Хочет взять его ладони в свои, но считывает враждебный язык тела.        — Сонхва, ты понимаешь, где ты сейчас?       Кивает головой. Ну и как это можно проверить?       — Я — Хонджун. Ты у меня дома. Я не буду делать с тобой ничего плохого. Я хочу помочь.       Уверенно качает головой из стороны в сторону. Первое непонимание не заставило себя ждать. Чудесно.       — Что «нет»?       Сонхва собирает ладони у себя на груди и снова качает головой.       — Ты не хочешь, чтобы я тебе помогал?       Неглубоко кивает и отворачивается, став разглядывать огромное окно, занимавшее почти всю стену. За ним постепенно просыпался город и зрел утренний смог.       — А чего ты хочешь?       Он отводит руки вверх в сдающемся жесте. Кажется, ничего.       Хонджун молчит, усердно думая над тем, как продолжать эту неравную беседу. Поднимается на ноги и, поправив брюки, говорит ему в затылок:       — Это не основное моё жилье. Я тут нечасто бываю. Но к тебе будут приходить разные люди. Помогать во всём. Если кто-то будет обижать — сразу говори, — одёргивает самого себя, — дай мне знать.       Внезапно Сонхва оборачивается, касается его руки и показывает на живот. Похоже, это его сильно волнует: лицо наконец-то хоть сколько-нибудь оживилось.       — Нет, никто не хочет от тебя щенков. В смысле, боже, — он встряхивает головой и чертыхается, — ты не для этого здесь. Понимаешь?       Смотрит на него вопросительно. И с недоверием.       — Я уже сказал. Я просто хочу помочь.        Полупустой взгляд продолжает его сверлить. В нём не страх, нечто другое, совершенно непонятное. Быть может, надежда человека, который сам себе не хочет давать себе надежду?       — Я понимаю, почему ты мне не веришь. Наверняка, все альфы были к тебе очень жестоки. Постарайся забыть, что сказал про тебя распорядитель, ладно? У них другие заботы и взгляды на тебя. Теперь это не имеет значения.       Он снова указывает на себя с каким-то взглядом, который Хонджун не может расшифровать.       — Напиши мне, что ты хочешь сказать. Я не понимаю.       Сонхва с опущенной головой отодвигает от себя его телефон с открытыми заметками.       — Ты не умеешь читать?       Качает головой отрицательно.       — Ох. Бедняга.        Хонджун внезапно понимает, что ему давно следовало сказать:       — Это мой вклад. Моя семья очень влиятельная, но не так, как мне хотелось бы. Я не могу пойти против них в открытую, поэтому поступаю вот так. Выхаживаю омег и помогаю найти пару. Ну, не сам, разумеется. Такая вот благотворительность. Мне правда хотелось бы, чтобы ты встал на ноги и был доволен этой жизнью.       Сонхва указывает на себя и качает головой.       — Что? Ты не? Что ты не? Ты — это не ты? Ты не омега? Ты отказываешься от помощи? Я не понимаю! — пытается разобраться альфа, стремительно теряя терпение.       Качает головой сильнее и проводит рукой вдоль тела, отмахивая её в конце этого жеста. На лице не отчаяние, а отрешённая холодность, в которой Хонджун ловит крупицы грубости.       — Тебе не помочь?..       Кивает утвердительно.       — Почему?        Пронзительно стреляет глазами в Хонджуна и опускает голову.       — Если ты думаешь, что никто тебя не вылечит, то тебя действительно не вылечат. Я догадываюсь, почему ты так вел себя в клубе. Не для кого стараться. Но теперь, когда ты не попал в гарем к какому-нибудь садисту, почему бы не попытаться, а? Ты ведь выжил не просто так?       Снова качает головой в ответ на это духоподъемное красноречие.       — Ты что, не хочешь быть счастливым?       Короткий отрицательный кивок.       — Что? Почему?       Этот жест он уже распознал.       — Ты думаешь, что не можешь быть счастлив?       Молчание. Хонджун смотрит под ноги. Будет тяжело. Фраза, которую он ляпнул распорядителю, едва подумав, становилась самосбывающимся пророчеством: с Сонхва действительно было интересно. Самым странным и непонятным образом.        — Мне нужно уточнить пару моментов. Тема деликатная, но это естественные вещи, тебе не нужно меня стесняться в таких вопросах. Сейчас и впредь.       Сонхва смотрит на него с безмятежным вниманием, будто им не был озвучен тот страшный вывод всего мгновение назад.       — Я верю, что ты окрепнешь здесь. А это значит, что рано или поздно у тебя случится течка. Твои предшественники рассказывали, как у вас это делается. Ты бы предпочел этот способ или мне подыскать тебе кого-нибудь, последить за гнездом? Черноволосая голова снова резво качается в отрицании.       — Это не тот вопрос, на который можно ответить нет. Сонхва, сейчас не время подшучивать.       Он недовольно смотрит в сторону.       — Ответь. Один или два.       Сонхва твёрдо указывает на Хонджуна, а потом куда-то за дверь. С каждым разом ему всё проще понимать его путаные жесты.       — Хорошо, я посоветуюсь, — он сглатывает, — спасибо, что доверяешь мне такие решения.       Омега никак не реагирует, продолжая сиротливо сидеть на огромной кровати. Хонджун решает, что, в таком случае, настало время прощаться.       — Не сердись на меня. С тобой не так просто, как у меня бывает обычно, — виновато ухмыляется, — но в этом нет твоей вины. Это я не был готов.        Несмело расправляет кровать, приглашающе подгибая одеяло:       — Ложись и отдыхай, ладно? Я навещу тебя через несколько дней. Помни: здесь тебе никто не навредит.       Даже через плотно затворённую дверь слышен его рык и сдавленное ругательство.       — Ни одна живая душа не напомнила мне о пластыре? Вам особенно проблемных кейсов в резюме не хватает?        — Господин, нет причин полагать, что он Вас чует…       — Это не повод так рисковать. Я очень в вас разочарован.

***

      Круглыми днями Сонхва смотрел телевизор и не проявлял никаких рецидивов. Давал с собой делать всё, что было велено. Единственное, наотрез отказывался от прогулок. Его быстро перестали уговаривать. Цель на ближайшая время была ясна: откормить и выходить. А потом уже думать, что делать с его социализацией.        Во время своего короткого визита Хонджун, глядя на него исподлобья, думает о том, что не видел его без одежды после клуба, но это чахлое тельце врезалось в его сознание. И сейчас ему казалось, что оно совсем не крепло. Он знал, что он доедал. Знал, что его не перекармливали. Вес должен быть возвращаться.       — Слушай, Сонхва. Я не знаю, почему тебе так не хочется на улицу, но тебе нужно двигаться. Будешь заниматься дома, хорошо?        Он кивает.       Цвет его кожи особенно красив на контрасте с белой тканью. Поймав взглядом солнечный луч на его плече, Хонджун спрашивает, толком не осмысляя сказанное:       — Тебе нравится белый цвет? В одежде?       Сонхва пожимает плечами.       — Тебе всё равно?       Кивок.       — Не любишь наряжаться?        Хмурая складка расчерчивает его лоб. Вероятно, это связано с чем-то из прошлого.       — Хорошо, извини. Я просто подумал… белый тебе очень идёт. Красиво.

***

      День выдался суетливый, и по его истечении Хонджун пребывал в раздражённом состоянии. Решил не откладывать своего посещения Сонхва, потому что всегда чувствовал себя легче после их коротких встреч. Ненадолго на душе становилось светлее и приятно пусто. В такие ночи и спалось спокойнее.       Приехал он довольно поздно, и его предупредили, что, хотя Сонхва обычно в это время не спит, сегодня он уже задремал.       Однако нос сообщает ему о том, что что-то неладно, ещё на подступах к комнате. Неоспоримый недостаток персонала, состоящего из бет. Пазл складывается мгновенно, стоило Хонджуну увидеть, как хрупкая фигурка сжалась в чём-то, весьма отдалённо напоминавшем гнездо: Сонхва раскидал вокруг себя несколько мягких вещей и свернулся калачиком, обняв одну из них.       — Как же, задремал, — рычит себе под нос Хонджун и машинально проверяет пластыри на шее.        Сонхва долго содержали на суровых медикаментах, которые его организм, кажется, ещё и плохо воспринимал. Его и без того слабая эндокринная система изрешечена и подавлена. Скорее всего, сейчас ему либо просто больно, либо вдобавок ошеломительно грузит нервную систему.       Обеспокоенно треплет его за плечо. Былая злоба испарилась, не оставив и следа:       — Пожалуйста, дай мне знать, как ты.        Разворачивает на себя. Щёки Хонджуна, вопреки тревоге, приподнимаются в улыбке, когда он видит, как крепко Сонхва держит скомканный свитер у груди. Омега открывает глаза с трудом и дёргается, увидев перед собой альфу. Тот не стал включать свет и, возможно, действительно навис над ним немного жутковато.       — Тебе больно?       Сонхва кивает головой.       — Где?       Он обводит живот, с неохотой отнимая руку от своего мягкого комочка.        — Болит внутри?       Кивает.       — Подожди. Болит потому, что ты хочешь альфу? Или так, как не должно болеть?       Разочарованно качает головой и показывает два пальца. Хонджун успел понять, что собственная природа никогда не вызывала у него положительных эмоций.       — Извини, мне нужно было уточнить.       Достаёт телефон из кармана пиджака. Пока на него не смотрят, Сонхва переворачивается на другой бок, лицом к Хонджуну.       — Я вызову врача. Тебе нужно немного потерпеть. Совсем чуть-чуть. Я рядом.       Сонхва берёт его руку и без предупреждения сжимает, что есть мочи.        — Ох, милый. Потерпи, пожалуйста.       Ему поставили несколько уколов, забрали кровь на анализы и скорректировали курс капельниц. Он заметно побледнел и еле жевал предложенную ему еду.        — У тебя раньше было так?       Кивает головой и это отдается болью под рёбрами Хонджуна. Бедный Сонхва.       — У тебя никогда не было обычного прилива желания? Без боли?       Качает головой и практически роняет сверток с кимпабом — одной рукой есть не очень удобно. Хонджун подрывается в его сторону, но Сонхва справился сам.       — Какой ужас. Генетика порой слишком жестока.       Подает салфетку, и Сонхва складывает её на свои колени, прижатые к груди.       — Врач вполне уверен, что собьёт эти симптомы. Обычно тебя просто накачивали обезболивающими?       Сонхва кивает, потупив взгляд.       Хонджун помнит эту строку в его личном деле. Почти сделали его зависимым. А может и сделали, кто может знать точно. Такие «презенты» от клуба Хонджуну уже доставались.       И хоть он не мог представить тебе, как управится с Сонхва, если у того начнется ломка, он был готов взвалить и это на свои плечи. Чем больше он о нём думал, тем чаще ощущал неясный жар в сердце, взывавший к не менее неясным чувствам. Будто он стал его личным вызовом, попыткой доказать себе что-то. Каждое свидетельство о прогрессе грело Хонджуна, как личная победа, а каждый кризис побуждал стиснуть зубы и бороться. Он думал о том, что это должен был чувствовать Сонхва, но отчего-то не чувствовал. Будто он сдался, даже не начав боя.       — Ты… ты бы хотел, чтобы мы вернулись… к тем методам? — спрашивает с опаской.       Омега молчит. Складка меж бровей углубляется.       — Тебе было приятно не чувствовать боли?       Кивает.       — Сейчас не так хорошо, да?       Прикладывает его ладонь к своему лбу, а Хонджун смещает её на щеку. Горячие.       — Это здоровый жар, — снова не может сдержать улыбки. Поняв, что Сонхва её видит, быстро выпрямляет губы.       — Не думал, что это случится так быстро. Хоть и не стоит списывать со счётов случайность. Ты не рад?       Сонхва пожимает плечами и протирает рот.       — Почему ты не позвонил? Ты запомнил, как?       Виновато качает головой.       — Забыл? Ну давай тогда ещё раз попробуем, — смягчившимся голосом говорит Хонджун, присаживаясь ближе, — постарайся, пожалуйста, запомнить. Так нам обоим будет спокойнее.       Повторив одно и то же действие несколько раз, Хонджун не находит больше поводов оставаться. Его рука хочет погладить Сонхва по голове, но альфа сжимает её в кулак и отводит за спину.       — Всё будет хорошо. Набирайся сил.       Свободной рукой Сонхва слабо машет ему вслед.       По дороге домой Хонджун думает о том, как же так вышло, что никто не заметил, что происходит с омегой. За ним недостаточно хорошо приглядывают? Он не показался ему достойным пренебрежения. Может, он был не прав, решив не устанавливать видеонаблюдение?       Спустя пару дней значок голосового сообщения появляется на экране телефона Сонхва. На нём так и осталась стандартная заставка, контакт Хонджуна обозначен эмодзи молнии. Он попросил выбрать что-нибудь, чтобы Сонхва смог отличить его номер от чужих.       «Эй, привет! В общем, я хотел сказать, мне сообщили, что у тебя обычная омежья течка. Прости, что не успел никого тебе найти. В следующий раз будет лучше. Когда ты не один, это может быть приятно, поверь мне. Тебе не обязательно страдать всё время. Вот, наверное, и всё. Надеюсь, ты разобрался, как меня услышать. Скоро увидимся».       В ответ получает красноречивое: 🫵🏻.       Прекрасно. Что он должен на это ответить? Ну, он хотя бы смог прослушать его сообщение.       Пока думает, что это может значить, получает ещё эмозди: 👉🏻🏠.       Перезванивает ему, но Сонхва не берёт трубку. Он даже предполагает, чем он может быть занят.       Записывает голосовое: «Сонхва, я не могу приехать, нам пока нельзя видеться. Ты же понимаешь».       Вместе с утренним кофе на следующий день Хонджун получает по телефону неутешительные вести:       — Он начал показывать характер.       — Что? Что вы имеете в виду?       — Не ест и не даётся в руки.        — О господи. Думаю, я знаю причину. У Вас там есть маски?       По душным яростным феромонам его легко узнать. Доложившая обо всём сиделка удаляется с почтительным поклоном.       — Сонхва, ты не можешь шантажировать меня своим состоянием. Так не пойдет. Я очень тобой расстроен, — с порога начинает отчитывать Хонджун. Даже через маску видно, что взгляд у него сейчас способен испепелить.       Округлившиеся глаза омеги виновато хлопают.        — Ты хотел меня увидеть?       Кивает, вспотевшими ладонями сжимая простыни.       — Не потому, что я альфа?       Он указывает на свой нос и качает головой.       — Ты не чувствуешь меня?       Сонхва показательно шумно и глубоко вдыхает.       — Ладно. Я подумал… давай придумаем значок, который будешь отправлять, если соскучишься. Если я буду свободен, я постараюсь тебя навестить. Хотя бы запишу тебе что-нибудь хорошее голосом, чтобы ты не грустил.       То было очень странно. Он всегда общался со своими омегами на равных, а теперь будто нянчит ребёнка. С ним хотелось быть ласковее, хотелось окружить комфортом и научить всему упущенному, не давя. За собственные срывы тут же становилось стыдно: в такие моменты он ничем не отличался от десятков людей, которые подвели Сонхва, превратив его существование в то, с результатами чего Хонджун имеет дело сейчас.       Продолжительное время провыбирав эмодзи, Сонхва останавливается на звёздочке. В прошлый раз не меньше думал, как обозначить контакт Хонджуна. Интересно, сколько из этих значков он вообще понимает.       — Хорошо. Давай ты пришлёшь мне его, чтобы у тебя остался перед глазами пример.       Сонхва послушно отправляет ему огромную звездочку. Посмотрев в экран, он кивком показывает на Хонджуна.       — Что я?       Он показывает на звёздочку. Видимо, пользуется ей как обозначением слова «скучать».       — Ох, Сонхва. По правде говоря, мне некогда скучать. У меня действительно много дел. Я понимаю, что тебе одиноко, ты тут круглый день, и с тобой, по всей видимости, никто, кроме меня, искренне не возится. Но не дай этому пустить корни в твоём сердце, ладно? Я через это проходил, не раз. Я обязательно найду тебе хорошую пару и работу. Всё у тебя будет хорошо. Но я тебе не друг.        Губы Сонхва стягиваются в прямую линию.       — Не обижайся, ладно? И ешь хорошо.        Хонджун снова не может заставить себя уйти и выглядывает уже из проёма:       — Мы нашли того, кто тебя научит читать. Ты смышлёный, тебе сразу станет проще. Мы сможем общаться лучше, заведёшь друзей по переписке. Всё будет хорошо.        Сонхва смотрит на него и гладит место рядом с собой. Хонджун этого не ожидал, но и уговаривать себя не заставил. Грудь изнутри царапнуло смущение.       — Ладно. Этой штуке, — он указывает на маску, — остался час, я могу посмотреть с тобой одну серию чего-нибудь. Я бы перекусил, тебе нужно что-нибудь с кухни?       Сонхва тут же хватается за телефон и отправляет ему эмодзи клубники.       — Хочешь клубнику?        Омега смотрит на него, сведя брови, как будто пытается вслушаться в слово.       Хонджун произносит его снова, по слогам.       — Ты не знаешь, что это?       Сонхва бьёт ноготком в экран.       — Да, молодец. Я имел в виду, ты не знал, как она называется? Здесь впервые попробовал?       Кивает головой, беззвучно шевеля губами в попытках повторить незнакомое слово.       — Ох, Сонхва. Где же ты вырос… ладно, это вообще не проблема. Только не объедайся, ладно? Хорошего понемногу.       Заглядывает за дверь:       — Я думаю, Вы меня слышали. Пока я с ним, сходите, пожалуйста за клубникой, — проговаривает необычно мягко для себя и идёт на кухню. Почему-то вспомнил о том, как ходил по ночам за чем-нибудь вкусным, когда был совсем маленьким и не мог дотянуться до верхней половины холодильника.       Омегу кормили образцово, и снеков не нашлось даже на самых дальних полках. Вернувшись расстроенным этим фактом, Хонджун садится на кровать, на расстоянии вытянутой руки от омеги, уже включившего что-то на телевизоре. Нужно не забыть распорядиться сменить бельё после того, как он уселся на постель в уличном.       Каждый раз, когда альфа не смотрит прямо на экран, он ловит на себе взгляд Сонхва:       — Что-то не так? Почему ты всё время на меня смотришь?       Сонхва шарит глазами по сторонам, прикусив губу. Кажется, Хонджун впервые видит, как он не может подобрать слов.        Разрешив свои метания, он кланяется насколько глубоко, насколько это позволяет его положение на кровати. Чёлка спадает поверх блестящих в полумраке глаз.       — Мне приятно знать, что ты ценишь мою заботу. Я рад стараться. Но пялиться прекрати. Пожалуйста.       Сонхва кротко улыбается и переводит взгляд на экран, отправляя в рот очередную сочную ягоду.

***

      — Господин Ким, он сбежал.       — Что? Кто, Сонхва?       — Да. Подгадал интервал, чтобы его не хватились сразу. Скорее всего, он ушёл ещё около полудня.        Мысли мобилизуются мгновенно, бьют молниями по разуму, сделавшимся наэлектризованным.       — Телефон, полагаю, не забрал?       — Нет.       Должна была быть веская причина отказаться от такой лёгкой налички. Он не мог быть настолько глупым. Не хотел, чтобы его нашли. Это определённо не было очередным способом привлечь внимание. А лучше бы было так.       — Что я могу сказать, ищите. Приеду позже, посмотрю сам.       Освободиться от дел получилось лишь за полночь, но Хонджун трезво оценивал свой вклад. Знающие люди уже давно заняты делом, а его появление — скорее жест.       Пока он идет по холлу, его одолевает тревога и обида. Что он сделал не так? А что, если с Сонхва что-то успело случиться? Как он вообще ориентируется в этом мире? Переживёт ли ночь? Если он забредёт в трущобы, никакие деньги мира не будут способны его там отыскать. Он даже не сможет сказать, куда ему вернуться, если передумает. Как он вообще запомнит, где его ждут, если не знает названий улиц? Как попросит помощи?       Дрожащие пальцы набирают код и ошибаются. Хонджун рычит и пытается снова. Открыв дверь со второй попытки, он тут же цепенеет.       Кровавый след, начавшийся с громадной лужи на пороге, ведёт прямо по коридору, в комнату Сонхва. Рука тянется за пазуху к кобуре. Глаза лихорадочно оглядывают квартиру на предмет следов борьбы, но ничего подобного не находят.       Незнакомый низкий голос раздаётся оттуда же, куда ведёт прерывистая багровая линия:       — Хонджун, это ты? Мне нужна твоя помощь. Снова.       Альфа врывается в комнату и замирает, опустив оружие.        Так и не добравшийся до постели, Сонхва сидит, опираясь спиной на стену и прикладывая стянутую с кровати простыню к своему торсу. Ткань беспросветно алая.       — Это не моя кровь, — хрипит он, не размыкая глаз, — в основном.       — О господи… — только и может произнести Хонджун, уже ищущий в телефоне нужный номер.

***

      — Ножевое ранение. Жизненно важные органы не задеты. Покой, гигиена, ничего сверхъестественного. Легко отделался. Не хочу драматизировать, но несколько сантиметров ниже или в сторону, и мы бы разговаривали иначе. Его хранила Ваша удача, господин.        — Он сейчас в сознании?       — Да. Отходит от операции.       Дверь громко хлопает, заставляя плечи Сонхва подскочить.       — Ты задолжал мне пиздец какое длинное объяснение.       — Знаю. Но прежде, спасибо. Снова. Полагаю, я жив только благодаря тебе.       — И случаю.        — Его я поблагодарить не смогу.       — Какого хера я слышу шуточки?       Сонхва тупит взгляд. Надо же, выработал привычку отмалчиваться. Как удобно.       — Ты врал мне! Ты, блять, говоришь и ты сбежал, чтобы кого-то убить! Какого хуя, Сонхва? Тебя хоть так зовут?        — Так.       Хонджун скрестил руки на груди в ожидании ответа. Желваки стиснуты, взгляд испепеляющий. Его ярость ощущается как извержение вулкана: тяжёлый и душный пепел поверх тягучей раскалённой лавы. Вероятно, Сонхва всё равно на это.       — Я… это был мой план с самого начала. Сбежать от кого угодно, кто меня бы купил. Может, тебе нужно услышать, что дело не в тебе.       Удивительный цинизм.        — Приползти обратно со жмуром на хвосте тоже было частью твоего плана?        — Я не думал, что выживу. Поэтому не планировал так далеко. Я не хотел тебя подставлять этим, правда. Но теперь замести следы в твоих интересах. Мне жаль, что вышло так. Возможно, мне стоило остаться там. Но инстинкт самосохранения оказался сильнее благородства. Прости.       Хонджун бросает на пол папку с медицинскими данными Сонхва. Сейчас он неописуемо зол, до чешущихся рук.       — Ты воспользовался мной!       — Как ты пользуешься омегами, чтобы искупить вину, — безупречно парирует Сонхва.       — Ты ведь ещё и грамотный, да?       — Разумеется. Ты слишком охотно мне поверил, я выдал себя пару раз.       — Меня не устраивает формат, где ты ехидничаешь в ответ на мои вопросы.       — Я услышал тебя. Если ты позволишь, я бы сначала…       — Нет, — он отдёргивает его запястье, — сейчас.       — О боже. Ладно. По чистой случайности, у твоих людей не найдется сигареты?       Разумеется, курить в палате нельзя. Но под протекцией Кима можно.       Хонджун тяжело выдыхает. Его запуганный и нелюдимый, но нежный внутри омега оказался обычным ребёнком трущоб, из которого злоба сделала затравленного зверёныша. Зубастого и бесконечно обиженного. Ловит себя на мысли, что скучает по тому Сонхва. У них была странная связь, и прямо сейчас она таяла, уступая место клубам табачного дыма.       — Тот, кого я убил. Этот ублюдок забрал меня совсем мелким, поёбывал сам и давал другим. Я убежал, но он — не последняя вошь в этом мире, потянул за ниточки и нашёл меня снова. В этот раз больше бил, чем насиловал, — на его лице не дёргается ни мускула, кончик сигареты равномерно вспыхивает и гаснет, — я ведь был вполне здоровым, но эта сука то ли недоукусила, то ли сломала что-то во мне. Или таблетки, чтобы я всё время тёк, были настолько херовые. В общем, я сбежал снова и решил спрятаться там, где у него бабок бы не хватило меня достать. Прибился к клубу. Потом прибился к тебе. Набрался сил и отомстил. Вот так.       — Зачем ты молчал?       — Первое время у меня действительно что-то переклинило, может, шок, может, головой меня приложили, не знаю. Но потом это стало удобно, не приходилось правдоподобно врать, никаких длинных историй, объяснений. Да и в целом, ты не представляешь, как много всего люди начинают тебе прощать, когда ты не можешь говорить с ними на их языке.        — Ты пользовался моей добротой, — повторяет Хонджун. Как будто больше для самого себя.       — И мне совестно. Я не говорил, что поступаю правильно, — стряхивает пепел на носовой платок, — если есть способ, которым я могу расплатиться с тобой, я верну свой долг. Наверняка можно сделать так, чтобы деньги с моей новой продажи перешли тебе. Хотя бы часть.       — Чушь какая. Спи. Мне нужно время с тем уёбком разобраться. Да и с тем, что тут… два разных человека.       — Тебе нравилось, когда я был беспомощным?        — Я не говорю, что мне нравилось. Просто… я правда вижу перед собой другого человека, — он хотел сказать «чужого», но вовремя прикусил язык.        — Нет. Не было никакого немого ангелочка, который дышал твоим дыханием, Хонджун. Ради бога. Я думал все те же мысли и чувствовал те же чувства, просто молчал. Ты и сам знаешь, что много манипулировал. Только ты думал, что по незнанию. Остальное ты себе сам придумал.       — Да? Ну и зачем ты заставил меня приехать в течку? У тебя же был план стать машиной мести, вряд ли ты был заинтересован в том, чтобы привлекать моё внимание.       — Я правда заскучал… но ты всё хорошо мне тогда объяснил.       — Заскучал, как омега?       Сонхва закатывает глаза. Зачем он спрашивает об этом снова? Неужели ему трудно поверить, что омега может ценить его за что-то, кроме запаха?       — Я не чувствую твоих феромонов. Может, если бы меня с годок твои доктора помариновали, стал бы.       — Ты не ответил на вопрос.       Он стискивает зубы и тушит сигарету.       — Мне меньше всего на свете хочется, чтобы кто-то совал в меня свой член. Я просто хотел, чтобы ты побыл рядом.       — Как друг? — в голосе Хонджуна слишком много надежды.       Если Сонхва подставляют слабое место — он бьёт. Своих тоже. Впрочем, нет у него никаких «своих». Только те, кто ещё им не воспользовался.        — Я могу сказать, что ты хочешь услышать. Могу сделать твоему синдрому спасателя хорошо, хочешь? Я смекаю, чем я тебе нравлюсь. Мне не трудно.        Какого чёрта он ведёт себя так? Неужели Хонджун правда для него… никто?        — Ты ёбаное чудовище. Отоспись и выметайся.       — Хорошо. Спасибо, Хонджун.        — Ни хера не смешно.       — Я не шучу. Ты всё ещё очень великодушен. И я всё ещё это ценю. Если тебе интересно моё мнение, я думаю, ты хороший человек. Жизнь раздала тебе отличные карты, и ты неплохо их разыгрываешь. Не попадись только.       — Ты не представляешь, насколько ты это усложнил.        — Мне правда очень жаль.        — Ага.       Только проснувшись, Сонхва начинает искать обувь, но в палате нет ничего, даже тапочек. Не придумав ничего лучше, нажимает на кнопку вызова сестры. Господин Ким имел все права выкинуть его отсюда босым, но попытаться выпросить одежду и обувь всё-таки стоит.       Вместо сестры в палате появляется Хонджун. Кажется, совсем не зол. Скорее, устал.        — Куда ты собрался?       — Не знаю, куда-нибудь. Не пропаду.        — Тебя не возьмут обратно в клуб с дыркой в животе.        — Ты не знаешь, с какими дырками меня подобрали в прошлый раз. Я симпатичный. Заберут.       — Чтобы что? Ты знаешь, куда выкупают таких, как ты.        — Я знаю это лучше твоего. Почему ты решил меня отговаривать? Это моя лучшая возможность. Если не единственная.       — Она закончится ещё одним трупом. Его или твоим. В первом случае ты тоже быстро им станешь.       — Пускай. Не то чтобы у меня есть выбор.       — Ты правда никогда не ел клубнику? — всё это время он держал за спиной пластиковый контейнер со свежими ягодами.       — Нет. Ты знаешь, сколько она стоит? В трущобах фрукты на картинках-то не все дети видели. Почему ты спрашиваешь?       — Я подумал, что ты соврал и об этом.       — Чего ради? — почувствовав отток сил, Сонхва присаживается обратно на кровать. — В мой план не входило тебя умасливать. Меня вполне устраивала твоя дистанцированность.        — Ты ведь читал, пока никто за тобой не присматривал?       — Да, и что? Посмотрел мою историю? Как тебе мой вкус в литературе?       — Не огрызайся, когда тебя ничем не пытаются задеть, — от такого строгого тона кому угодно станет не по себе, — я хочу понять, где была правда.       — Зачем ты за неё так цепляешься? Тебе не стоит меня оправдывать. Я действительно чудовище, как ты и сказал. Единственное, таким меня сделали против моей воли. Я этого для себя не хотел.        — Останься, пока рана не заживет. Я не могу тебя так бросить.       — Ты меня сам выгнал.        — Погорячился. Извини. Сонхва скользит по нему взглядом, и Хонджун немедленно прячет свои глаза.       — Получается, ты тоже мне соврал, — необычно медленно произносит омега.       — Что? Когда?       — «Не дай этому попасть в сердце», «я тебе не друг». Помнишь такое?       — Ну привязался, — оставляет лоток с клубникой на прикроватной тумбе, — и что?       Он долго думал о том, кем они стали друг для друга, и пришёл к выводу, что попросту не хочет подавлять эту привязанность. Если ему это позволят. Не мог сказать, кто из них нуждался больше в другом. Сонхва был слишком горд и очевидно лишён наглости, чтобы остаться, да и сам он наговорил вчера лишнего. Поэтому Хонджун репетировал этот разговор, самостоятельно отправившись за клубникой, будто величина его состояния не содержала больше цифр, чем номер его телефона.       Ничьей вины, кроме его, не было в том, что он не разглядел его силу, его ум. Настолько увлекся отыгрышем роли идеального спасителя, что был только рад обмануться. И после этого успешного трюка, парадоксально, ему хотелось верить Сонхва лишь больше. Хотелось наивно полагать, что теперь в его душе не осталось тайн. Хонджун не понимал этого порыва, но и не гнал его прочь       В это время взгляд Сонхва теряет уверенность и приобретает недоверчивый испуг:       — Я не стану вымаливать твоего прощения.       — Мне достаточно тех извинений, которые ты уже принёс.       — Я не буду молча слушать, как ты снова говоришь обо мне плохо.        — Тогда позволь мне тебя понять.       — Пока что и я тебя не понимаю.        На лице Хонджуна следы долгой ночи: лицо отекло, а под глазами проступили тёмные круги. Он не брился и вряд ли укладывал волосы со вчерашнего дня. Впервые не предстаёт перед ним безупречным. Ему идёт.       — Я обещал тебе, что всё будет хорошо. Побудешь затычкой для моего синдрома спасателя и встанешь на ноги. Не такая уж плохая сделка. Что думаешь?       — Думаю, что ты двинулся рассудком.       — Я и сам так думаю, раз всё ещё хочу тебе помочь, — он отворачивается, чтобы оглядеть палату, и продолжает из-за спины, — но это очень приятно — быть кому-то нужным.       После продолжительного молчания Сонхва делает вдох, и Хонджун слышит, как он ложится обратно на кровать.       — Ладно. Я не могу отказаться от такого щедрого предложения, — раздаётся хруст пластиковой тары, — а теперь давай помолчим. У меня голова болит от слов. Отвык от разговоров очень.       Хонджун смотрит на него из-за плеча и понимающе улыбается одними губами.       Ему наконец-то захотелось спать. Эта долгая ночь закончена.