Врачебная этика

― Твоя слабость меня беспокоит, ― сердито сообщил Мобэй-цзюнь своему слуге. Глаза Шан Цинхуа совсем потеряли привычную форму и покраснели от слез, а когда он попытался сосредоточить взгляд на своем короле, ресницы едва дрогнули, не желая подниматься, словно ржавые зубья ворот. Он с трудом пробормотал извинения, едва шевеля непослушными губами, и снова начал плакать. ― Прекрати. ― Ладонь Мобэй-цзюня достаточно велика ― подбородок Шан Цинхуа ложится в нее уютно, как в колыбель, пальцы обхватывают щеку. Он поднимает голову заклинателя, под тяжестью жара упавшую на стол. Спасая многочисленные свитки и книги от пота и слез, щедро источаемых его телом. ― Ты болен. ― Этот слуга. Просто. Устал. ― сдавленно пискнул Шан Цинхуа, словно придавленный мышонок. ― М’корль. Мобэй-цзюнь ― король. И его вовсе не радует зрелище хлюпающих носом и сопящих руин, в которые превратился его заклинатель, отчаянно трущий трясущимися руками усталые глаза. И с каждым мигом тот выглядит все более жалким и разбитым. ― Если умрешь, какая мне от тебя польза? ― Он прижал пальцы к напряженному горлу и осторожно направил холод на пылающую плоть, облегченно вздохнув при виде ответной дрожи: по крайней мере, тело Шан Цинхуа можно охладить. ― Призраки… очень полезны, ― пробормотал Шан Цинхуа. ― Вспомни Каспера! ― Я не знаю носящего такое имя. ― Зато он знает, что Шан Цинхуа превратился в дрожащий комок, источающий пот и лихорадочный жар, что исходит от него самым неприятным образом. Приблизившись, Мобэй-цзюнь всем телом ощущает тошнотворные теплые волны. ― Но этому королю призрак ни к чему. Шан Цинхуа, должно быть, по-настоящему болен, раз не вопит, когда Мобэй-цзюнь берет его за шкирку. Поднимает со стула, разворачивая к себе, и приближает к груди, так что меховой воротник скрывает покрытое пятнами лицо. Заглушая любые жалобы, пока Мобэй-цзюнь, держа безвольное тело одной рукой, другой распахивает плащ и укутывает человека его полами. Тот начинает дышать чаще и морщит лоб. ― Что… д-дл… т-тыделшь?.. ― Ты болен. ― Слишком долго работал, слишком мало ел. Но этого он не говорит. Шан Цинхуа издает новый испуганный писк, и ― Мобэй-цзюнь чувствует ― перебирает складки его плаща, цепляется за жесткую ткань. Погружает пальцы в густой лютоволчий мех, зарывается в него лицом. ― Этот король недоволен твоим состоянием. Он решил, что Шан Цинхуа извиняется, ― тот издавал сдавленные полузадушенные звуки, складывавшиеся в слова, которых Мобэй-цзюнь даже и близко не понимал. Он всегда был странным, замкнутым и рассеянным. Словно считал делом чести как можно быстрее произнести все до единого слова, что способны выговорить его нежные розовые губы, прежде чем перейти к гуевой сути. Он делает это даже сейчас, едва держась на ногах от жара и прижимаясь к повелителю демонов, который осторожно охлаждает его тело там, где их тела соприкасаются. Мобэй-цзюнь пытался сбить жар Шан Цинхуа, уводя того от жалкого письменного столика в его доме (который по меркам Мобэй-цзюня даже хижиной не назовешь; совершенно несообразная его положению скромность, в которой живет повелитель пика, заставила Мобэй-цзюня задуматься, не лишает ли и он своего маленького шпиона должного признания). Кровать маленькая и неудобная, Мобэй-цзюнь знает это, потому что часто на ней спит. Просто от скуки, присматривая за своим слугой, по любой другой причине или вовсе без всяких причин. Он прекрасно изучил эту кровать и ее тонкий матрас. Бамбуковое основание, которое давно пора заменить, жалобно застонало под их общим весом, когда он, безукоризненно контролируя движения, опустил их обоих на это скромное ложе. Шан Цинхуа просит супа и сетует на отсутствие чего-то под названием школьный автобус, но Мобэй-цзюнь давно взял себе за правило замечать, но не комментировать странные слова, часто слетающие с уст его человека. Чтобы разделить постель с Шан Цинхуа, приходится прижать хрупкое тело вплотную к себе. Мобэй-цзюнь приподнимает ноги Шан Цинхуа и перекрещивает их со своими. Позволяет ему устроиться на своей согнутой руке, как на подушке, и поворачивает разгоряченное лицо так, чтобы пылающая щека касалась того места, где одежды раскрыты, обнажая грудь. Неровный загар и красные пятна странно контрастируют с голубой кожей, жар Шан Цинхуа поглощает его холод, и теперь можно видеть его дыхание, легкими облачками слетающее с губ. ― М’корль? ― вновь прозвучал жалобный голос, и Мобэй-цзюнь, издав согласное ворчание, щелкнул пальцами. Светильник, все еще горевший в дальнем конце комнаты, погас под ударом холода. Погрузив покои повелителя пика во тьму, в которой видны лишь сияние синих глаз Мобэй-цзюня и демоническая метка на его лбу. ― Почему? Бессильный, но напряженный вопрос, множество смыслов, вложенных в единственное слово, но, к своему удивлению, Мобэй-цзюнь быстро находит ответ. Однако произнести его не успевает: влажные теплые руки внезапно атакуют его тело. Стремясь к холоду, Шан Цинхуа без раздумий засовывает ладони под его одежды и горячими пальцами сжимает ребра Мобэй-цзюня. Он ― король. Повелитель демонов. Мобэй-цзюнь не ахает, ощутив обжигающую хватку заклинателя, слыша биение его сердца и ощущая на коже его дыхание, слабое, словно трепет крыльев бабочки. Нет. Если что-то и отражается на его лице ― то лишь отвращение, или досада на неуважение, проявленное его слугой. И довольный вздох больного, который, лежа рядом со своим королем, изгибается, словно нежась в прохладных облаках, тут совершенно ни при чем. ― Потому что, ― Мобэй-цзюнь поднес руку с темными когтями к лицу Шан Цинхуа и убрал прилипшие ко лбу влажные пряди. Заправил их за розовое ухо и мягко накрыл затылок собранной в чашу ладонью, ― я берегу то, что принадлежит мне. ― М-м, ― прижатые к его шее губы Шан Цинхуа изогнулись в улыбке и скользнули ниже, скрывшись в пышном воротнике. ― Как мило. Мы идем в МакДональдс? ― Понятия не имею, о чем ты говоришь, ― проворчал Мобэй-цзюнь, плотнее натягивая плащ на плечи Шан Цинхуа. ― Ты горячий. ― Это не так. ― Мобэй-цзюнь на всякий случай выровнял температуру своего тела и, коснувшись лба Шан Цинхуа, приказал: ― А теперь спи. ― Хн-м, Мобэй-ням-ням.

***

Шан Цинхуа просыпается и чувствует себя ― отвратительно. Насквозь пропитанные потом одежды холодным компрессом липнут к телу, жар спал, сменившись дрожью и слабостью. Морщась, Шан Цинхуа выпутывается из одеял и с тяжким стоном скатывается с кровати. Гримасничает, обнаружив, что волосы запутались в гуане, который он, очевидно, не снял перед сном! Глупый дурак. Он что, и правда вырубился, не раздеваясь?! Он не помнит, как заснул… только как днем все вдруг начало мешаться, мутиться и… Он… А Мобэй-цзюнь… Он же не… Нет. Быть не может! Нет-нет-нет-ах-хах-ха! Если бы Мобэй-цзюнь был здесь, он бы ни за что не забыл! Демон бы… На его столе, среди бумаг и свитков, сложенных (в неправильном порядке) аккуратными стопками, стоит чаша, которой там не место. Потирая все еще ноющий висок, он подходит ближе, желая рассмотреть получше, и обнаруживает говяжий бульон в керамической чаше, не принадлежащей пику Аньдин, ― как и обсидиановый кувшин с водой. Оба ждут его, словно образцовые терпеливые солдаты. Оба сохраняет в прохладе слой инея, который и не думает таять.