Марафон

Шел четвертый день после их очередной попытки обмануть судьбу. НамГю пусто пялится на робко стоящего в стороне ДэХо. Выкручивающая боль заставляет остаться на месте, замереть, не дышать вовсе - он свернулся калачиком в постели, глядя на любимого сквозь упавшие на лицо пряди негустых, темных волос. Свет, пусть и тусклый, приглушенный от отвернутой к противоположной стене лампы, режет глаза - шум собственного сердца отбивает в висках громкий ритм, создает дрожащий импульс, сопровождаемый мигренью. Локоны засаленные, грязные, но ДэХо все равно запускает в них кончики пальцев, ногтями мягко касаясь кожи. Садится рядом, и тонкий матрас тихо стонет пружинами под его весом. НамГю с удовольствием бы отбросил в сторону чужую руку, избавившись от нервирующего прикосновения, но не смог найти в себе сил даже рявкнуть на морпеха, что склонился над ним. Раздражало сейчас, так, к слову, совершенно все: от тикающих часов до капающего крана в ванной, что находилась, так то, в другом конце квартиры. Мученик снова издает какой-то глубокий гортанный звук, подавляя очередной рвотный позыв. Мутит, комната идет кругом. И, перевернувшись на другой бок, словно в вялой попытке увернуться от боли, оказывается в опасной близости к краю кровати. На голову словно выливают ушат воды любимые руки, о которых он еженощно грезил - каждое касание, как тогда чудилось, отзывалось спазмами где попало, в любой части тела. Не обращая внимания на внешний мир, Гю переживает свою внутреннюю трагедию, разделить которую не хочет даже мелкий дождь со снегом, постепенно стихающий за окном. А ДэХо хочет. Россыпь звезд бледно горела над их мелкой улицей, промеж силуэтов удлиненных тонких веток голых деревьев, часто бившихся в окно кухни от ветра: эта отзывчивая бездна казалась столь же обнаженной, как был НамГю, лежащий на постели в одном белье, обнажив выпирающие позвонки. Дни ломок, как кто-то из парней оглядывался на них, казались улетающим бледным вихрем лоскутков, как утренняя мятель бумажек и мусора, видных пассажиру американского экспресса в заднее наблюдательное окно последнего вагона, за которым они вьются. К его чести, конечно, разгребал все последствия ДэХо - разумеется, делал вид, что ему совсем несложно, а на деле уже начинал ехать крышей, от беспокойства в основном. Дыхание перехватывало и что-то в груди сжималось с новой силой, стоило ему только подумать о том, что застать он мог не очередной приход, а передоз. Стоило ему всего на неделю остаться в отчем доме, как он по возвращению застал нарко-марафон. Снова. Себя винил страшно, спать не мог - допускал ведь мысли, что НамГю сорвется, и все равно уехал. Видимо, вот чем оборачивается недельный отдых с сестрами - сейчас морпех, с холодными трясущимися руками, гладит волосы любимого, перебирает меж пальцами пряди. Это что-то неправильное, что-то испорченное, прогнившее, ядовитое, как сепсис, распространяется быстро, что-то, что не хочется видеть и знать. Гю, даже невзирая на эти ужасные моменты, позволял убежать от прошлого, спрятаться от будущего и просто жить, вдыхая запах своего тела, волос, губ. НамГю обжигал пальцы, но так блядски приятно грел своим теплом, что ДэХо тут же прощал все всполыхи в свою сторону, затягиваясь чужим дурманом еще, опять погружаясь в него с головой, жадно вдыхая каждое слово, движение, взгляд. Морпех смотрит на него сверху-вниз, пронизывая до костей обеспокоенным взглядом. Вымотанный такой, вымученный, уставший, будто тяжело больной им, своим НамГю, уже долго-долго, опять вышедший из ремиссии. Гю мало что помнит из моментов, когда под кайфом - часто помнит только то, как пускает слюни на подушку или беспорядочно водит руками по всему вокруг. Но одно из последнего он помнит: тем днем парень, привычно прикрыв закатывающиеся глаза и вздохнув, созерцал, как ДэХо, влетев в квартиру и с грохотом захлопнув за собой несчастную дверь, завопившую всеми петлями, высказывал ему, какой он идиот. Отсутствующий взгляд куда-то мимо еще сильнее испугал морпеха, и в тот момент он сразу понял, в чем дело - выронил в тот же миг из рук сумку. ДэХо и не почуял бы неладное, если бы НамГю в один из дней его отсутствия не перестал брать трубки - а затем морпех под крайне прозрачным предлогом побросал все дела, взял находу такси и уехал, оставив в неведении всю свою семью. ДэХо все снова перелистывал эти жалкие воспоминания и все допытывался у самого себя, не оттуда ли, не из блеска ли того далекого дня их знакомства пошла трещина через всю его жизнь. По крайней мере, он ни о чем не жалел. Надобно быть сумасшедшим и художником, писателем, игралищем бесконечных скорбей, с пузырьком горячего яда в корне тела и сверхсладострастным пламенем, вечно пылающим в чутком хребте, дабы узнать сразу, по неизъяснимым приметам – по слегка кошачьему очерку скул и глазам, по тонкости и шелковистости, по другим признакам, перечислить которые запрещали отчаяние, стыд, слезы нежности – маленького смертоносного демона в толпе обыкновенных людей: Гю. НамГю. Тут вопрос приспособления хрусталика, вопрос некоторого расстояния, которое внутренний глаз с приятным волнением превозмогает, и вопрос некоторого контраста, который разум постигает с судорогой порочной услады. ДэХо подумал, что сошел с ума именно в тот день - но, так или иначе, будь он действительно сумасшедшим или нет, стрела купидона с ювелирной точностью пронзила его сердце насквозь. Его мир с того момента оказался расщеплен на атомы: разлетелся на тысячи ярких, сверкающих цветных осколков. Любовь. Гю, в тот же миг - в котором Кан, впопыхах вернувшийся домой, застал его лежащим на мягком ворсе ковра гостиной, только отошедшего от последнего прихода - хотелось расплакаться, как тупому мальчишке, наделавшему всяких глупостей. Чтоб его отругали, наказали, а потом пожалели и обняли, рассказали, как нужно, что делать и как всё исправить. Он ведь обещал: обещал своему любимому ДэХо, что никогда больше не повторит этих ошибок - а морпех и не злился, не до того сейчас было. Он просто страшно волновался. Говорить обоим страшно, больно, будто рот зашили толстой портной иголкой. Всё будто в мороке каком-то, не здесь и не сейчас, слишком невесомо, стихийно. —Еще обезбола дать?—Морпех робко подает голос, нарушая тишину, стеной вставшую между ними. —Я могу сделать чай. Кан отпаивал его лишь чаем в первые дни, в то время как Гю совершенно не мог даже думать о еде - ДэХо, предварительно заглотив всю информацию с десятков сайтов сразу, знал, что надолго их лучшими друзьями станут чаи, заваренные на мелиссе или мяте. Изредка он позволял себе оставить любимого на полчаса, пока бегает в магазин через дорогу или в аптеку в соседнем переулке. Крохотные таблетки обезбола беспорядочно разбросаны по прикроватной тумбочке - еще в начале дня, с утра пораньше, из дрожащих рук ДэХо выпала упаковка - и все содержимое, конечно, высыпалось наружу, ведь в тот момент его любимый, укрытый одеялом с головой, был готов почти кричать от ноющей, тупой боли во всем теле сразу. Гю слышит его через горячное марево, обручем сжимающее виски, как прямо из черепа, откуда-то глубоко, слышит пульсацией ноющей раны, которой ДэХо так боится случайно коснуться. Парень, все ещё лежащий тряпочкой на мятой простыни, только слабо отрицательно мотает головой. Для обоих всё как в бреду. Как одна длиннющая ночь за зашторенными окнами. За окном опять темная глубокая тишина, ни собак лающих или детских возгласов с площадки неподалеку - тихо, будто мир оглох и ослеп. В их чугунно-решетчатом мире причин и следствий существовали, как казалось, лишь они вдвоем. Кажется, будто повисшая уличная тишина лишь свидетельствовала о том, что время остановилось, не желая бежать дальше без главных героев пьесы. Любой другой, вероятно, давно бы ушел, не став терпеть кошмар наяву - но Кан остается: чтобы в такие моменты кормить почти с ложки свой единственный и неповторимый объект глубокого, как черная дыра, любовного трепета, чтобы держать его за руку, забирая часть боли себе, чтобы мыть и переодевать как безвольную куклу, чтобы быть рядом, чтобы любить, но на секунду не сводя глаз. ДэХо что-то тихо говорит, спрашивает, кажется, но парень слышит его голос как сквозь толщу воды. Гю завис в своих мыслях, кружащих в голове шумно, как пчелиный рой - не сразу заметив на себе выжидающий, внимательный взгляд. —Че говоришь?—Хрипло переспрашивает НамГю, обращая мутный взгляд на расплывчатое очертание, широкоплечую фигуру над собой. —Я спросил, не надумал ли ты поесть.—Со вздохом повторил морпех, затягивая потуже свой высокий хвост на затылке. Рука тут же возвращается обратно, но на этот раз гладит уже не голову, а бледный изгиб шеи. В глазах ДэХо ярким огоньком блещет и плещется тревога. Она будто никогда не покидала его взгляд, стала - или всегда была - его неотъемлемой частью. —Ты сегодня весь день отказываешься, ты.. тебе хуже? —Не, просто не хочу.—Он подумал, что с удовольствием бы поел ещё свежего супа, что любимый приготовил с утра как настоящая хозяюшка, но трезвый рассудок подсказывал, что снова все съеденное быстро окажется на полу лужей рвоты. ДэХо, уже окончательно выбившийся из сил - ведь, как никак, на Сеул давно опустилась холодная темнота - наклоняется, почти невесомо укладывает голову на живот любимого. Широкие ладони морпеха мягко гуляют по груди НамГю, задевают ключицы, опускаются ниже так, будто кончики пальцев считают ребра. Но с бесовской внезапностью нежный узор наготы, уже принявший от него дар поклонения, превращался в озаренный одной лишь желтоватой настольной лампой отвратительно худой силуэт. Гю лежит в одном белье - одежда на нем слишком быстро мокнет от пота, в то время как его самого бросает то в жар, то в холод. Взгляд ДэХо размеренно плывет по рукам парня, останавливается, почти споткнувшись и зацепившись о медиальную подкожную вену на локтевом сгибе - она заботливо заклеена каким-то цветастым пластырем, убереженная от новых героиновых ширяний. Гю часто мажет, когда в шаге от ломки целится иглой. —Люблю тебя, знаешь?—ДэХо поджимает губы, прикусывая чуть ли не до крови. Он закрывает глаза. Впервые за последние двое суток он оказался в горизонтальном положении. —Знаю.—Сухо отрезает НамГю как-то отстраненно, между тем его холодные руки скользят вдоль крепких плеч морпеха. Внезапно он выпаливает следующее, даже как-то действительно стыдливо: —Прости меня. ДэХо замирает на мгновенье - замирает вместе с ним и его сердце. Все внутри сжимается. Он не винит НамГю - он винит сам себя, страшно винит. Просто подумал, что не может случиться ничего плохого, а по приезду к семье все равно сидел как на иголках - и не зря в груди, подобно плесени, разрасталось ужасное, тревожное предчувствие. Стоило догадаться, что Гю без него сорвется, как только останется один. —Не извиняйся, не говори так.—Его тон почти умоляющий, голос же через слово подрагивает. —Я сам виноват. Мне не надо было, ну, ты понимаешь.. оставлять тебя одного. Это моя вина. НамГю хочет возразить, и даже набирает воздуха в легкие для тирады, но ведь понимает, что это бесполезно - слишком уж хорошо он знал своего возлюбленного. Его убеждения все равно ничего не изменят. Ноги в коленях болят особенно сильно по ночам - сил на раздражение и пустые невнятные крики давно не осталось, хотя и руки до сих пор сжимают пододеяльник при каждом спазме. Он начинает привыкать к ощущению того, будто каждая мышца тела горит синим пламенем. Запах стоял не лучший: даже после проветривания в комнате ощущался запах рвоты - его стошнило прямо на ковер у кровати несколько часов назад - несмотря на то, что Кан давно все выстирал. Но ДэХо не отталкивало это, как не отталкивал и запах пота, принявший из-за употребления мефедрона еще более ужасные оттенки. Он не брезговал - и поцеловал, вернее, тихо чмокнул тело под собой в бледное плечо. Кан приподнимается, чтобы потянуться к тумбочке, взять большую кружку с кофе и сделать несколько глотков - он, как утопающий, хватающийся за соломинку, держится за все, что может хоть частично взбодрить. Он спал раз в двое суток - и Гю этого слепо не замечал, потому что сам бодрствовал от силы несколько часов в день. Так или иначе, они вместе справляются с этим - рука об руку во всех смыслах. И, несмотря на весь кошмар, который вынужден лицезреть и проходить ДэХо - он все равно любит: мягко, нежно, оберегает как хрупкий цветок. И НамГю любит - по-своему, конечно, но любит: горячо и полыхающе, обжигающе. И даже если ему не хочется, чтобы его любимый видел его таким, это неизбежно - он своеобразно благодарен, очень. Гю все же решился отойти ко сну, и, пока вымотанный любимый был одновременно так близко и так далеко, протянул руку к тумбочке в попытке взять таблетку, дабы не проснуться от боли среди ночи - ДэХо, ощутивший малейшее движение, опередил его в два счета. В порыве жалости, сообщавшей некий драматизм его резвому и все такому же волнующемуся жесту, морпех сунул таблетку в равнодушно, податливо раскрытый рот НамГю. Затем поднес наполовину пустой - или полный - стакан воды к обветренным губам страдальца, привычно бережно придержав под затылок. Дэхо в тот момент почти засыпает, все также обратно прижимаясь щекой к чужому животу, и Гю запускает ладонь в его волосы, игнорируя при каждом движении не отступающую, но уже малость сбитую таблетками боль.

***

НамГю - снова пришедший в себя - потом долго будет шутить про то, что его морячку только халатика белого не хватает, будет называть своей медсестричкой и ангелом-хранителем. А морпех, в свою очередь, с облегчением будет долго-долго отсыпаться, притом не выпуская из объятий своего непутевого возлюбленного.