Le square des Missions-Étrangères

Духота. Звон в ушах. Удушье. Ацуши отточенным движением расслабил галстук, удавкой сдавивший шею, и неловко почесал натёртую хлопковым воротничком рубашки кожу. Шум и гам вокруг напрягали, хотелось втянуть голову в плечи — закрыться, спрятаться, скрыться. Бунтующее естество велело Накаджиме развернуться на сто восемьдесят градусов, смешаться с толпой и раствориться в предрассветном сумраке просыпающейся столицы. Только вот Ацуши не простил бы себе упущенной возможности: он слишком долго лелеял мечту об этой встрече, чтобы вот так просто профукать её из-за социальной тревожности и неуверенности в себе. Грудь сдавливало от обуревающих Накаджиму эмоций. Его душа, готовая вот-вот переполниться, — две лишние капли, и сознание выйдет из берегов! — ныла, а сердце то билось быстро-быстро — тудум-тудум-тудум! — то замедлялось настолько, что в глазах темнело, а в ушах — звенело. Совсем как в тот день, когда Ацуши впервые в своей жизни зашёл в чат-рулетку. Единственное, чего ему хотелось в тот момент, — разреветься, но он неумело кривил улыбку, завязывая разговор с очередным незнакомцем, чтобы развеяться, сбросить с плеч груз прошедшего дня. Однако алгоритм никак не мог подобрать собеседника, с которым он бы зацепился языками хотя бы на пару минут. Всё не то, всё не те: слишком яркие, слишком шумные, слишком довольные, слишком живые. До тошноты противно. Завидно. Чёрт, да в тот миг даже картинка на горящем бледно-синим светом мониторе казалась Ацуши сияющим ярко пламенем! Технике никак не удавалось подавить так и прущую от незнакомцев, чью жизнь Накаджима даже кончиками пальцев пощупать не сможет, энергию, он сам на их фоне — забытый в чащобе факел, простая палка, обёрнутая тряпицами, смоченными в вонючем парафине. Зажечь такую — проще простого, только для этого нужно изредка думать головой. Счастливые люди, как известно, такими глупостями не занимаются принципиально. Хотя, впрочем, во всём встречаются исключения из правил. — О! — Их диалог начался сумбурно. Экран старенького ноутбука Накаджимы мерцал, динамики шелестели, связь, как на зло, сбоила: первые реплики незнакомца Ацуши пропустил, а потому знатно удивился, услышав вопрос, произнесённый заискивающим голосом с подленькой ухмылкой на лице. — Не хочешь совершить со мной двойное самоубийство? — Что, прости? — Голос собеседника — низкий, с ленцой — показался Накаджиме серым, если не бесцветным. Всё это походило на неудачную шутку. — Ты это мне? Сидящий по ту сторону экрана молодой человек, будто заинтересовавшись полученным еврейским ответом, наклонил голову к плечу. Чёрные в полумраке незнакомой комнаты волосы показались Ацуши мягкими, и, смущённый своими мыслями, он скорчил удивлённую моську, чем рассмешил случайного «попутчика». Смех его был тёплый, как летняя ночь, и тягучий, как горький горячий шоколад. — А ты забавный, — заключил незнакомец, и уголки его губ дрогнули, делая ухмылку больше похожей на улыбку. — Как думаешь, как меня зовут? Накаджима невольно встрепенулся — вопрос показался ему странным, впрочем, как и сам собеседник, — а оглушённое повседневностью сознание недовольно зафырчало. Думать его, видите ли, заставляют — нашли цирковую зверушку. — Не знаю, — простодушно ответил Ацуши и подпёр подбородок рукой, разглядывая комнату на экране. — Ты говоришь по-японски, но у тебя день. Ты иностранец? — До чего ж зоркий глаз, — цокнул языком незнакомец и снова приглушённо засмеялся, отчего сердце Ацуши пропустило удар. — Я вроде плотно шторы закрывал, — он покачал головой, а после прошептал заговорчески: — Внимательным людям даю подсказки. Я родился на острове Хонсю, но потом мы с родителями перебрались поближе к столице. Подобная откровенность сбила Ацуши с толку, как и мелькнувшая в голосе собеседника теплота: видать, он любил своих родственников. Борясь с одолевшим его любопытством, Накаджима и думать забыл о своём разбитом состоянии. — Ты напоминаешь мне готического литератора, — признался он, борясь со смущением. — Что-то из имён той эпохи? — О, — незнакомец заметно оживился, — мне взаправду близка эстетика декаданса… Но нет, ты не угадал. Попробуешь ещё раз? Откинувшись на спинку скрипнувшего протяжно стула, Ацуши задумался, отчего взгляд его затуманился. Почему-то незнакомец производил впечатление человека многоликого, умело меняющего маски, — от экрана разило загадочностью. Пальцы невольно заскользили по краю стола, цепляясь за отошедшую от угла окантовку. Мысли в голове продолжали крутиться бессвязным вихрем вокруг образа собеседника. Ни-че-го в голову не приходило, только жгучее любопытство кипело под кожей. — Икки? — предположил Ацуши, наугад цепляясь за первое имя, всплывшее в памяти. В это мгновение он пожалел, что отсыпался после ночных смен на лекциях по современной литературе. — Рампо?.. Незнакомец заливисто рассмеялся, запрокинув голову. — Почти, — пробормотал он сипло, смахивая выступившие на глазах слёзы. — Вот слышали бы тебя мои однокурсники… — Ацуши недовольно надулся и скрестил на груди руки. Желание что-либо угадывать испарилось в секунду — быстрее, чем появилось. На несколько мгновений в комнате повисла тишина, прерываемая лишь редкими помехами и сопением Накаджимы, раздумывающего над тем, чтобы пойти спать. — Да не фырчи ты. Меня зовут Дазай Осаму. Проступившее на лице уставшего паренька удивление позабавило Дазая. Никто из его университетских знакомых не смог сходу вникнуть в суть имени однокурсника. А ведь для японцев они сродни самосбывающемуся пророчеству... — Осаму… — повторил за ним Ацуши, пробуя имя на вкус: оно было мягкое и мелодичное, словно растворяющаяся в предрассветном воздухе вуаль тумана. Глянув на хлопающего глазами собеседника, Накаджима торопливо произнёс: — Прости, но ты не похож на законопослушного гражданина. Осаму прыснул, после чего, насколько мог судить Ацуши, глядя в идущий помехами экран, улыбнулся. — И? — протянул он заинтересованно. — Про фамилию ничего не скажешь? — Необычное сочетание, — Ацуши пожал плечами, стушевавшись. — Что-то в этом есть. — Гляди-ка, я нарвался на комплимент, — Осаму хихикнул и закинул ноги на стол, на котором стоял его компьютер, после чего живенько перевёл тему. — Кстати… А чего ты забыл в чат-рулетке, Накаджима Ацуши? Не придумал, как иначе скоротать вечерок? — Погоди, — Ацуши нахмурился и вцепился рукой в стол. — Я ведь не называл тебе своего имени. Откуда ты его узнал? — Говорил же, люблю внимательных людей, — незнакомец по ту сторону экрана вновь улыбнулся. Ацуши нервно хихикнул, заправив за ухо длинную прядь седых волос. — У тебя ведь связь сбоила, забыл? А разговаривать с собой ты, судя по всему, горазд. Ацуши хихикнул, спрятав лицо в ладонях. Осаму слабо улыбнулся и продолжил задавать вопросы. Изливать душу случайному собеседнику Накаджима не планировал, но Дазай умело манипулировал новым знакомым, катая его на эмоциональных качелях — то вверх, то вниз, — и Ацуши смирился с тем, что им, как тряпичной куклой, помыкает человек-оксюморон. Общение с Осаму сделало его в какой-то степени фаталистом: по крайней мере, он охотно поверил в предопределённость некоторых жизненных событий, среди которых — их знакомство. И, конечно же, встреча, что должна состояться с минуты на минуту, — зря он, что ли, тащился на другой конец города в такую рань? Токийский международный аэропорт встретил Ацуши прохладным светом люминесцентных ламп и строгой геометрией пространства, обилием сочных запахов и резких звуков. Мерцающий вдалеке мегаполис, подёрнутый сонной дымкой, скрывался за прозрачными стенами, тянущимися от гладкой поверхности истоптанного грязными подошвами пола до ритмичного потолка, напоминающего впечатлительному Ацуши вспоротое брюхо механического монстра. «И где его носит», — пронеслось в голове задней мыслью, и Накаджима, занявший привычную для себя роль наблюдателя, нервно переступил с ноги на ногу. Теребя в руках подозрительно долго молчащий смартфон, Ацуши уже с полчаса гипнотизировал сменяющиеся по щелчку пальцев группки людей. Пространство вело их вперёд — от паспортного контроля к зоне выдачи багажа, от коридоров с металлическими колоннами к открытым атриумам, наполненным искусственным светом. Те люди, кем бы они ни были, для Ацуши — лишь тень звука, тень чьего-то дня, тень чьей-то истории. Искрящегося жизнью человека, научившего его читать между строк, в жадной до идеалов толпе не было. — А-цу-ши! Знакомый звонкий голос раздался где-то за спиной, и Накаджима дёрнулся, будто от удара током. Сердце его ухнуло вниз, провалившись в желудок, а затем вернулось на своё законное место, принявшись биться о рёбра с такой силой, что, казалось, могло бы ненароком пробить хрупкие кости, чтобы вырваться наружу. Попытавшись пригладить торчащие в разные стороны волосы — именно сегодня у него должен был закончиться кондиционер! — Ацуши бросил это занятие и, сделав глубокий вдох, обернулся. Вживую Дазай Осаму выглядел вовсе не так, как Накаджима представлял себе, разглядывая его немногочисленные фотографии на страничке в Юбо. На одной из них тот был совсем мальчишкой — миловидным младшеклассником с пустым взглядом и искривлёнными в сломанной улыбке губами; его будто кто-то заставил позировать для этого снимка, пообещав сладкую награду. На второй карточке кто-то запечатлел Осаму-старшеклассника: задрав подбородок и глядя на фотографа прикрытыми томно глазами, он тянул к нему изящную руку и похабно ухмылялся. С третьей — последней — фотографии на Ацуши смотрел очумевший от свободы студент отделения Изящных Искусств, пропивающий деньги обеспеченных родителей в многочисленных забегаловках, расположившихся неподалёку от Латинского квартала. Лёгкие завитки каштановых волос, дикий взгляд, загадочная полуулыбка и стильный образ очаровывали, но Накаджиме никак не удавалось объединить эти пёстрые детали в единое целое — в человека, который, как бы то банально не прозвучало, был с ним «и в горе, и в радости». Именно в Токийском аэропорту все детали пазла сложились воедино, и естество Ацуши от этого трепетало. Дазай был выше него, плюгавого доходяги, шире в плечах, массивнее. Одевался он совсем не как японец, да и в плавных движениях чувствовались чуждые жителям страны восходящего солнца живость, текучесть и небрежность. Его тёмные глаза, лукавые и чуть уставшие, будто бы светились изнутри (не в пример потухшему взгляду на фотографиях), а сам он ухмылялся знакомо — так, как делал это в день их знакомства. — Осаму… — Все слова, которые Ацуши так сильно хотел сказать, застряли у него в горле. Всё-таки не стоило ему надевать галстук сегодня — к чему такой официоз? Дазай, не изменившись в лице, сделал шаг на встречу Накаджиме. — Ты выглядишь так, будто тебя ударили по голове кирпичом, — заметил он, знакомым движением наклонив голову к плечу и сцепив перебинтованные руки за спиной. Топорщащиеся в разные стороны волосы так и зависли в воздухе. — Я что, настолько хорош? Люди вокруг не замечали разворачивающейся перед ними сцены, но Ацуши чувствовал себя неуютно из-за действий Осаму, а от того хотел ответить на его вопрос колкостью. Не зря, всё же, говорят: с кем поведёшься — от того и наберёшься. — Ты опоздал. — Нахмурившись, Накаджима сделал несколько неуверенных шагов навстречу Дазаю. — Как будешь оправдываться? Игра, в которую они играли, явно забавляла обоих. Только вот Осаму умел усмирять бушующие внутри чувства и действовать на холодную голову, тогда как Ацуши, будучи вынужденным эмпатом, полагался в первую очередь на эмоции. — Никак, — фыркнул Осаму, пожав плечами, а после подошёл к Ацуши вплотную и положил ему на плечи руки, отчего его сердце будто бы замерло, напуганное происходящим. — Ты же знал, что я опоздаю. — Допустим, знал… — Неясное бормотание слилось с гамом, царящим в атриуме. — Не верил, правда. Всё ещё не верю. Осаму, которого знал Ацуши, жил в их переписках, бесконечно длинных голосовых сообщениях и редких зумах. Его слова, полные двусмысленности и странного тепла, медленно, но верно меняли саму сущность Накаджимы, чего тот не замечал, поглощённый чужой личностью, собранной из множества лоскутов — грубого юмора, интереса к литературе и дорогому алкоголю… ну и, конечно, неуёмного желания хоть в чём-то найти смысл жизни. — Глаза у тебя красивые, — Осаму неспеша оглядывал стоящего напротив него собеседника испытующим взглядом. Так сытый удав, сожравший целого слона, а от того ставший похожим на шляпу, смотрит на любопытную мышь. — Совсем как сирень… На несколько секунд между ними повисла неловкость: Дазай зачем-то принялся торопливо разрывать прозрачную плёнку на небольшом чемодане — такой обычно берут в ручную кладь. Когда в его руках появилось несколько веточек лиловой сирени, обмотанных влажными бинтами, глаза Накаджимы округлились от удивления. Цветов ему ещё никогда не дарили. — Ты себе просто представить не сможешь, как долго я её искал, — поделился Осаму, отламывая средней длины веточку, пахнущую весной и Францией. — Сирень в Париже цветёт в одном лишь парке — всех девиц на уши поднял… Заложив за ухо пахнущую сладко веточку сирени, Осаму испытующе посмотрел на оцепеневшего Ацуши, но так и не дождавшись ответной реакции, цокнул языком и обнял его. Руки его, удивительно тёплые, уверенно скользнули по напряжённым плечам Накаджимы и, прежде чем тот осознал, что происходит, пространство между ними растаяло — и в буквальном, и в переносном смысле. Ацуши в тот момент будто бы сломался. Не раскололся с треском, как ледяная глыба, а начал плавиться — оставленный в лесу факел наконец-то подожгли, предварительно окунув в жидкий воск, чтобы пламя горело ярче. Пальцы, до этого едва касавшиеся чужих плеч, вдруг вцепились в плотную ткань тренча Осаму, и Ацуши судорожно вдохнул, цепляясь за него, как утопающий за выброшенную на волны доску. — Ты чего… — выдохнул Дазай в макушку Накаджимы, но закончить свою фразу не успел. — Помолчи, — сипло попросил Ацуши, уткнувшись лбом в грудь Осаму, а тот и не подумал слова против сказать. Ни один человек в здравом уме не предложит незнакомцу совершить двойное самоубийство. Всё-таки есть в смерти что-то личное, что-то таинственное — таким не делятся с кем попало. Дазай Осаму же, как показал год безостановочного общения, был человеком без царя в голове. Однако он всегда появлялся именно в тот момент, когда его присутствие требовалось больше всего, за что Накаджима Ацуши готов был безостановочно его благодарить, трепетно сжимая в руках гроздья лиловой сирени.