Способная ученица

      Сирин знает заранее, ещё до того, как подходит к окну, кого увидит на улице. Сердце то подсказывает или интуиция ведьмы, но она не удивляется, когда взору предстает ладная фигура девушки, направляющейся к дому на отшибе. Утро серое, дождливое, неприветливое, и на этом фоне особенно ярко смотрятся и рыжие волосы, сейчас заплетенные в косу, и красный сарафан с вышитыми на нём цветами.       Возникает желание подбежать тут же, распахнуть дверь. Но вместо этого Сирин выжидает, когда раздастся стук. Лишь после этого неторопливо встаёт и подходит, чтобы открыть.       Лицо Лады озаряется улыбкой, когда она видит хозяйку дома. Лишь она способна вот так улыбаться Сирин: тепло и открыто, словно по-настоящему радуется ей.       — Проходи. — Ведьма пропускает Ладу. Старается, чтобы голос звучал спокойно, почти равнодушно, но сердце смятения полно. Она мысленно ругает себя: ну как можно, влюбилась, словно юная девица! Влюбилась, будто на это право имеет.       — Волота нет? — интересуется Лада, и в сердце Сирин раздражение вперемешку с ревностью вспыхивает. Она знает, что неуместно это. Лада к жрецу относится как к другу или наставнику, Волот тоже не заглядывается на неё, хотя часто с ней время проводит, беседует, даже к туману с ней ходит, несмотря на недовольство Сирин. Но что поделать, Лада до знаний охочая, жадная. То делами жрецов интересуется, даже сама жрицей едва не стала, то за волхвом ходит, то к Сирин с просьбой поделиться знаниями. И как ей можно отказать?       — Мы сегодня одни, Волот поздно вернётся, — отвечает ведьма, и ей кажется, что на губах Лады мелькает улыбка. Словно она рада провести время с Сирин только вдвоём.       Та ведёт гостью в свою половину дома и начинает учить приготовлению отвара, что помогает от лихорадки. Лада слушает внимательно, впитывая новые знания, и повторяет действия наставницы.       — Тебе не стоит приходить ко мне так часто, — хмурится Сирин, наблюдая за ней.       — Почему? Я тебе досаждаю? — уточняет она.       — Вовсе нет, — вздыхает Сирин. — Я же слышу, что говорят люди. Тебя ученицей ведьмы кличут.       — И что в этом плохого? — Улыбка освещает лицо Лады. Создаётся впечатление, что её досужие сплетни не заботят ничуть. — Раньше овечек пасла, теперь у ведьмы учусь.       Та качает головой. Привыкла, что жители деревни относятся к ней с недоверием и опаской, хотя сами обращаются, когда припечет. То хворь какая к детям прицепится, то муж на соседку заглядывается. Обо всём забывают, тут же бегут к Сирин. А потом снова злословят за спиной. Но она ничего, привыкла. Только не хочет, чтобы Ладу постигла такая же незавидная судьба, верная спутница которой — одиночество.       Но Лада о том, похоже, не переживает. Усердно нарезает травы для отвара. Свободной рукой откидывает упавшую на глаза чёлку, облизывает чуть пересохшие губы. А Сирин вспоминает, как сладко было эти губы целовать. Ещё слаще — когда Лада отвечала ей.       Та чувствует обращенный на неё пристальный взгляд, смотрит на Сирин и улыбается. Отвлекшись, случайно задевает стоящую рядом бутыль с другим варевом, и она падает, разбиваясь на осколки.       Лада вскрикивает от неожиданности, откладывает в сторону нож и наклоняется, чтобы всё убрать.       — Стой! Не трогай ничего! — резко прикрикивает Сирин.       — Прости, я совсем дуреха, — виновато тупится Лада. — Вечно всё не так выходит.       Ведьма смягчает голос:       — У тебя хорошо получается. Просто порезаться можешь, нужно замести.       — И ты не серчаешь? — осторожно уточняет та.       — Нет. — На губах — намёк на улыбку, а взгляд чёрных глаз чуть теплеет.       Вдвоём они убирают осколки, после чего Лада в нерешительности мнется. Словно боится, что после этой мелкой неудачи Сирин прогонит её. А та не хочет, чтобы она уходила. Подходит ближе, касается пальцами рыжих волос.       — Ты самая способная ученица, что когда-либо у меня были.       — И многих ты учила?       — Ты первая и единственная.       Недолгая пауза, а затем они обе смеются. У Лады смех звонче, у Сирин — более низкий, грудной и звучащий так редко, что этот момент кажется чудом. Замолчав, они почти одновременно тянутся друг к другу, сталкиваются губами, наслаждаются короткой лаской. Сирин, как всегда, отстраняется первая, опасаясь увлечься. Опасаясь, что однажды поймёт: Лада так крепко засела в сердце, что уже не изгнать её оттуда, ни вытравить.       — Научи меня, — шепчет Лада. — Научи, каково это: любить.       — Вряд ли тут я хороший учитель, — отвечает Сирин. — Мне редко приходилось любить. И ничем хорошим это не заканчивалось.       — Я о другом. — Румянец трогательно окрашивает нежную кожу. И соблазн поддаться Ладе, её искреннему теплу, её хрупкой невинности так велик… Голос Сирин слегка хриплый, когда она отвечает:       — Если так сблизимся, уже не получится легко отвязаться от меня. Я хочу не только твоим телом завладеть, но и сердцем.       — А кто сказал, что я против? — смело говорит Лада. И Сирин сдаётся. Снова целует, жадно, почти грубо терзая нежные губы. Но только Лада хочет притянуть её к себе — отстраняется. Смотрит неотрывно чёрными глазищами и стягивает с себя платье. Под ним — смуглое чувственное тело с большой тяжёлой грудью и крутыми бёдрами. Сирин откидывает за спину густые тёмные волосы, и Лада с восхищением выдыхает:       — Ты так красива…       Ведьма улыбается, тянется к ней, чтобы раздеть. Не торопится. Если заметит, что Лада сомневается — остановится тут же. Но та лишь прикусывает нижнюю губу, не представляя, насколько соблазнительной выглядит сейчас.       Её одежда падает на пол, и Лада дёргает руками, собираясь стыдливо закрыться, но сама себя удерживает от этого. Они с Сирин уже видели обнажённые тела друг друга в баньке, но сейчас всё иначе: откровенней, интимнее.       Сирин ведёт пальцами по её телу, легко, почти невесомо. Кожа у Лады бледная, она более худощава, высокая грудь не такая большая. Но весь её облик невероятно пленяет, дышит юностью и невинностью. Многие девушки в её возрасте уже познали мужчин, кое-кто — женщин, а Лада нетронутая совсем. И это вызывает опаску сделать что-то не так.       — Лада, Ладушка… — шепчет Сирин, и вместо ответа — нежный взор голубых очей. Ведьма сжимает руками её тонкую талию, наклоняется и накрывает губами сосок с тёмно-розовым ореолом. Лада удивлённо выдыхает, прогибаясь в спине. Она такая чувствительная, податливая, что это кружит голову.       Сирин поднимается поцелуями выше, к девичьей шее и слегка прикусывает кожу. В груди поднимается позабытое желание показать всем: её, только её, не смотреть, не притрагиваться, иначе растерзает, будто бешеная волчица.       — Сирин… — шепчет Лада, сама не понимая до конца, о чём просит. Та угадывает её смутное желание без лишних слов. Касается внутренней стороны её бёдер, двигается дальше, к уже влажным складкам. Лада трепещет, чувствуя новые для себя, но такие сладкие ласки. А затем старается отзеркалить действия Сирин. И от этого так хорошо, что её наставница — теперь не только в ремесле ведьмы — срывается на стон.       Они плотно прижимаются друг к другу, сливаются в поцелуе, изучая, даря наслаждение и любовь. Изгоняя прочь одиночество и холод из сердца. Сирин так долго жаждала этого, хоть и скрывала, и наконец позволяет себе отдаться не гласу разума, а ощущениям. Лада способной ученицей оказывается, пусть неопытной, но внимательной, чуткой. Ласкает именно так, как Сирин хочется, как ей нужно. И ведьма первой перешагивает грань удовольствия, срываясь на короткий вскрик.       Они обнимаются, Лада гладит её по волосам и уточняет:       — Тебе понравилось?       — Не представляешь, как, — улыбается Сирин. — Но делать приятно можно ещё и по-другому. Идём, я тебе покажу.       Она берёт Ладу за руку, ведёт к своей кровати, и та покорно следует за ней. Они неторопливо опускаются на кровать, и Сирин нависает над девушкой, которой успела отдать своё сердце. Осознание этого приходит стремительно и кристально-ясно, но Сирин от своих чувств не собирается убегать. Больше нет.       Лада смущённо краснеет, когда ведьма устраивается между её раздвинутых ног. Но забывает про стыд, стоит ощутить поцелуи Сирин, её жаркий язык там, где до неё никто и никогда не касался. Лада на кровати мечется, не сдерживает стоны. А в какой-то момент сладкая дрожь проходит по её телу…       Они лежат на постели, сплетаясь руками, ногами, не способные друг друга отпустить. И Сирин знает, что отныне никогда не будет одна.