Otome kaibou

Слуга заходится приступом кашля. Кашель влажный, звучащий болезненно, сопровождающийся кровохарканьем и нежными алыми лепестками цветом. Приступ долгий, сотрясает все слабое тело Слуги, и ужасно громкий в мире, заполненном лишь воплями ужаса и отчаяния. Выживших поблизости нет. Монокумы настроены не реагировать на осколков отчаяния. Ханахаки в мире без отчаяния оставалась одной из самых редких и мало изученных болезней. Возможно, этому способствовала высокая скорость развития симптоматики. Возможно, нежелание больных вслух признавать наличие данной проблемы. В мире же, разрушенном ухоженной рукой одной не безвестной дивы, любая болезнь может стать билетом в один конец. Обычно, развитие ханахаки до терминальной стадии длится около полугода. Слуга болен год и три месяца. Он уже должен быть мертв дважды, и на полпути к третьему разу, но, как и всегда, когда дело касается Абсолютной Удачи шансы и статистика не имеют значение. У Слуги от боли глаза краснеют и слезятся, словно у кролика. С каждым прошедшим днём он кажется все меньше и меньше. Что для полумертвого человека, впрочем, не удивительно. — Слуга, — человек без имени, отказавшийся от того, что должно отождествлять с другими людьми, от того, что позволяет чувствовать причастность к окружающему социуму, ради своих полубредовых идеалов. Безумие, что каким-то образом не индуцируется на других людей. Вероятно, из-за отталкивающей личности самого не понимающего границ и социальных условностей юноши. Послушный до скуки, он прямо смотрит на Изуру. Его улыбка окровавленная, глаз мутных, словно болотные воды, никогда не касается. Голос сорванный и хриплый, едва громче шепота. Цветы забили голосовые связки? Изуру со своим улучшенным слухом прекрасно различает каждый неуверенный звук, каждый хриплый вздох и каждое бульканье жидкости в лёгких. На фоне этой малой какофонии, скорое биение сердца почти теряется. Лихорадочный румянец легко спутать с влюбленным. — Чем могу быть полезен, Камукура-кун? Любезный до одури, даже когда в этом нет смысла. Вежливый до того, что каждая его фраза кажется сарказмом. Искренний до того, что отдает фальшью. Весь сотканный из странных противоречий Слуга, пытающийся играть в игры, в которые играют люди, когда условности утратили значимость кажется вечность назад. Изуру считал каждую секунду. — Я хочу вскрыть твою грудную клетку. Возможно, от неожиданности чужих слов, Слуга даже перестает дышать. Вытирает краем рукава перепачканный кровью подбородок, лишь только больше кровь размазывая по обескровленному лицу. — Камукура-кун собирается удалить у меня ханахаки? — в хрипло голосе столько детского любопытство, что всего на миг Слуга кажется безвинным ребенком, которым он никогда не был. Взгляд острый и изучающий, от которого слабые люди тушуются. — Я мог бы, — это совершенно не проблема для него, даже в условиях ограниченных ресурсов. Вопрос, не требующий ответа в другом. — Ты этого хочешь? Широкая улыбка на нежном, измученном лице кажется болезненной. Учитывая кровь, что покрывает нижнюю половину лица, она переходит на грани жуткой почти. Болезненный, безумный блеск в глазах заставляет Слугу казаться кем-то непостижимым пониманию почти. — Конечно, нет! Разве ханахаки в основе своей не прекрасна? То, как самое прекрасное чувство в мире становится причиной кончины бытия так полно отчаяния! А шанс того, что человек, которому посвящены все эти невысказанные чувства ответит взаимностью так переполняет надеждой! Ах, мне так повезло, что я смог вырастить в себе прямое доказательство своей безусловной и бесконечной любви, ты так не считаешь, Камукура-кун? Только обычно эта вечность длится около полугода. А безусловно любят только родители. Странное слово. Неприятное. У Изуру нет родителей, а мертвые учёные Пика Надежды самые сомнительные потенциальные родительские фигуры. Важен лишь результат. Не имеет значения, что он думает. Слуга умирает, и это процесс неумолимый и неизбежный. Каждый, кто когда-то рождался рано или поздно оказывается мертв. Слуга же просто выбрал чуть более долгий и мучительный способ расстаться с жизнью — не желая вырезать остатки чувств подчистую, зная, что на его признание все равно не ответят. Ситуация для него патовая. Что не удивительно, Слуга не говорит ему «нет». У влюбленных людей действительно нет чувства самосохранения.

***

В унылой обстановке полуразрушенной больницы Слуга выглядит удивительно органично. Ну, с его дистрофичным, изнеможденным множеством болезней телом и неподходящей для больных терминальной стадии обстановкой, это совершенно не удивительно. Ориентируется в здании он так же хорошо, как и вписывается в него, весело напевая какую-то в прошлом попсовую мелодию. — Все больницы довольно похожи, — пожимает он плечами равнодушно, проходя мимо мигающего знака входа в операционную. — Запомнишь примерный план строения одной, считай, что знаешь строение всех больниц Японии. Ну, знал бы. Как нам повезло найти условно целое здание, Камукура-кун! Я думал, что выжившие должны были в первую очередь заняться мародёрством больниц, помимо магазинов. — Мы тоже сейчас занимаемся мародёрством. Слуга дуется. — Разве? Как по мне Камукура-кун просто собирается использовать больницу по предназначению. Слуга поверхностный человек, не чурающийся двойных стандартов, когда это ему удобно. Не удивительно — когда мир абсурдно под тебя подстраивается, чтобы только что-то отнять, подстраивать хотя бы мысленно обстановку под себя. И поэтому ему так легко отдать контроль над собой другому человеку. Даже не доверяя нисколько. Даже если любит до цветов в лёгких. — Раздевайся и ложись на кушетку. Я подготовлю наркоз. Слуга смеётся, послушно следуя команде. — Я не думал, что наш первый раз пройдет так, Камукура-кун. А как же прелюдии и согласие? — на операционном столе он также смотрится органично. Почти как прибитая к стене бабочка в коллекции энтомолога. — И не стоит. Под наркозом я не смогу наблюдать за твоими талантами. Ну, не твоими, конечно, но все же. Эти таланты когда-то принадлежали самым ярким лучам надежды в мире, что вели нас в светлое будущее! Тем более собранные в один сосуд, их сияние должно быть ослепительным, в мире, где света почти не осталось. Ах, до чего прекрасное зрелище порой ты из себя представляешь, Камукура-кун! Вот бы ты всегда был так на чем-то сосредоточен. Честно, твоя обычная безынициативность и мертвого в уныние загонит. Монолог. Монолог. Монолог. Монолог. Слуге палец в рот не клади — дай поразмышлять о высоком при публике. Не важно, желающей его слушать или нет. Если бы Изуру сказал ему заткнуться, Слуга бы и слова не сказал без команды «можно». Но он порой неплохо заполняет собой бесконечную пустоту этого гнилого мира, и его лепет лишь белый шум на фоне. Незначительный. Изуру касается обнаженного, бледного до серости торса, и Слуга замолкает, завороженно наблюдая за мерными, элегантными движениями крепких пальцев. Хината Хаджимэ был средним во всем — начиная от внешности, заканчивая оценками, поэтому его руки не такие эстетичные для глаз, как руки того же Слуги. Руки Камукуры Изуру вырезанное из мрамора произведение искусства. Вверх, касаясь впадины меж ключиц, спускаясь ровно и плавно вниз, замирая у края мечевидного отростка грудины. Слуга, не дышит, нет экскурсии грудной клетки, и сглатывает шумно, пересохшие в миг губы быстро языком смачивает. — Уверен? Я собираюсь распилить твою грудную клетку. В этом нет ничего красивого или приятного для наблюдения. Большинство людей в этом мире ни за чтобы не захотели даже думать о том, чтобы позволить наживую себя вскрыть. Страшно, больно, противно. Запах палёной плоти от прижигаемых сосудов, звук пилы, что кости режет без колебаний, вид собственных беспомощно обнаженных сердца и лёгких, и неспособность ни на что повлиять. Многие люди, что просыпались посреди операций долго потом не могли спокойно спать, во снах наблюдая за собой на равнодушном операционном столе, безмолвно слушая отвлечённые диалоги хирургов, задыхаясь от невыносимой духоты помещения операционной, бесконечно прокручивая в голове песни, что играли по радио, сами того не желая воссоздавая тот кошмар. — Что за вопрос, Камукура-кун. Конечно. Ходячее пособие по патологической анатомии в лице Слуги не большинство людей. Об этом без лоботомии забыть практически невозможно. Сам себе он ее проводить не станет. — Тогда местные анестетики и миорелаксанты. Сообщи, если твое самочувствие будет ухудшаться. От шока с его и без того слабым здоровьем можно и умереть. Это мысль вызывает странное копошение в районе кишечника. Глупо. Но Слуга один из немногих людей, с которыми Камукура взаимодействовал. Слуга давно не ел и не пил, так что необходимости очищать пищеварительную систему нет. Изуру знает, как проводить различные оперативные вмешательства, знает как вскрывать трупы, его тело переформировано таким образом, чтобы выдерживать нагрузки различной степени интенсивности будь-то статичные или динамичные. Но все ещё, подобную процедуру проводит он впервые. Он не нервничает. Даже не может подумать о том, чтобы нервничать. В него не заложены нервозность и тревожность даже как концепции. Эмоции, что так же являются способом адаптации, реакцией на внешние раздражители для него атрофированы. Страх и гнев, что множество раз спасали бессчётное количество жизней, печаль и удовольствие, что сближают людей ему недоступны. Эмоции компенсированы гиперреакцией на потенциальные опасности и внешние раздражители, приправленной сверхмощными анализаторами. Но… То, чего множество людей пытались достичь — возможность отключить эти «бесполезные» эмоции, не стоит ничего. Человеческий организм штука адаптивная, и полезные приобретения старается сохранить и передать последующим поколениям, редуцируя то, что эволюционно не нужно. Слуга послушно, неподвижно лежит, как хороший мальчик руки сложив по швам. Изуру накрывает низ его тела простынью. В операционной холодно. Здания давно не отапливаются. — Камукуре-куну идёт высокий хвост. И костюм хирурга. Жаль за маской лица не видно. Изуру ещё не ввел ему наркотические препараты, а он уже, снова, бредит. Обработать поле. Ввести анестетики, короткого действия и вместе с ним длительного действия. Ввести миорелаксанты. Подождать. — Чувствуешь что-нибудь? — Изуру давит сильно на рабочую область, в ожидании реакции. — Нет. Хорошо. Значит можно начинать. Глубокий надрез сверху от ключиц, книзу до грудины, как немногим ранее он касался Слуги. Прижечь края раны и сосуды, чтобы не кровили. Развести их в стороны и зафиксировать. Пахнет паленным мясом. Слуга бледнеет. Сам так решил. Отговаривать его от чего-то не обязанность Изуру. Пила легко разрезает хрупкие кости. Повторить тоже самое, что с кожей и мышцами — развести в стороны и зафиксировать. Прижигать не нужно. Установить дренажи для отвода крови. Пульс и дыхание Слуги значительно участились. Давление повысилось. Лицо и тело покрылись холодным потом. Он не чувствует, не должен чувствовать боль, но все равно, должно быть вскрытым наживую до невозможного страшно. Слуга не может просто не чувствовать, а страх, самая базовая, самая чистая эмоция, обеспечивающая в первую очередь выживание. Поэтому бояться, когда тебя почти убивают - более чем естественная реакция. Бедняжка. — Знаешь, убить тебя сейчас было бы так легко. Провести разрез дальше, — визуализируя сказанное, Изуру от острого края раны проводит кончиками пальцев вниз, замирает над нижней частью живота. Слуга слушает его с лихорадочным блеском в глазах и нежной улыбкой на синих, — и одним махом извлечь органный аппарат. Это один из способов проведения вскрытия. Улыбка Слуги становится шире. В глазах вертится что грубое, темное и первородное, что-то от чего Изуру взгляд отвести тяжело. — Камукура-кун говорит так, словно без этого ему было бы хоть сколько-то тяжело меня убить. К чему такое пребеднение своих способностей и переоценка моей выживаемости. Ах, но если ты хочешь забрать все мои органы, то, да, конечно, пожалуйста, возьми все, что хочешь без остатка. С зияющей раной посреди груди Слуга кажется обнаженным даже больше, чем когда он полностью разделся. Он буквально на ладони у Изуру. Подобная власть над другим человеком отчего-то… Открытое сердце Слуги бьётся как бешенное. Разведённая клетка из ребер совершенно не защищает его. Цветы, заполняющие грудь Слуги даже спустя больше года все ещё полностью не оформлены, поэтому сложно сказать, какую именно форму приняла его «любовь». Язык цветов испокон веков помогал людям сказать то, что вслух тяжело проговорить. Любовь Слуги дикая и неоформленная, прорастает сквозь альвеолы, оплетает тонкие ребра, корнями зарывается по ходу коронарных сосудов. Странно, но Изуру чувствует небольшой мандраж. Как Изуру и предполагал, ханахаки подобны раковой опухоли. Этиология и патогенез не известны. Путь передачи, предположительно, воздушно-капельный. Растут бесконтрольно делясь и размножаясь, метастазируя в дыхательную и сердечно-сосудистую систему. Заменяют, продолжают собой нервные волокна. Интересно. Лёгкие Слуги почти черные из-за испорченного воздуха. Вполне вероятно, что именно это настолько замедлило распространение болезни. Без этого, ханахаки у курильщиков с поврежденными легкими так же распространяется медленнее? Жаль Изуру не может проверить эту теорию. — Если я скажу в ответ, что люблю, — тянет задумчиво Изуру, кончиком пальца проводя по грани распиленной грудины, — но имя назову не твое, начнет ли заболевание прогрессировать быстрее? Или, поскольку мои слова ложь априори, тебя ожидает лишь терминальная стадия? У Слуги, вероятно, кружится голова и присутствуют признаки помутнение сознания. Он улыбается, и от кислородного голодания кажется слишком влюбленным. Вероятно, падает оксигенация. Нужно сворачиваться. Изуру был совершенно небрежен, и операционная и пациент совершенно не готовы к подобной операции. Какой ужас. Его создатели бы так его отчитали. Слуге все равно. Его удача не даст ему умереть сейчас. Об остальном чуть менее небрежно позаботится сам Изуру. В этом мире абсолютно ничего не имеет значения. — Если моя смерть принесет тебе отчаяние или надежду, пускай даже самую малость, пускай хотя бы на миг, тогда она явно будет нести хоть немного смысла. Сознание Слуги гаснет словно спичка. Он продержался дольше, чем предполагал Изуру. Удивительный. Один из немногочисленных людей в этом мире, способных превзойти расчеты Изуру. В качестве небольшой компенсации, Камукура очистит его грудную клетку от полусгнивших за год цветов, но, как и желал того Слуга, корни, истоки удалять не станет. Убрать рабочие инструменты. Зашить грудину проволокой. Наложить швы на кожу. Без болтовни Слуги скучно. Ещё скучнее, чем обычно. Проснется он явно не скоро. И будет болеть ещё долго. Изуру придется за ним присматривать — все же травму нанес он ему собственноручно, и в этом случае, Слуга явно его ответственность. Люди существа слишком социальные, и в случае получения травмы именно социум может обеспечить выживание. Слуга, со своим ужасным здоровьем и, вероятной, стерильностью не является лучшей особью для выживания и продолжения рода человеческого. Но он принадлежит Изуру. Это перекрывает многое. Интересно, с какой скоростью теперь будет прогрессировать болезнь? Нужно будет мониторить. Слуга скулит во сне. Сам себе в кошмарах снится? Или Изуру теперь занимают главную роль ужасов, что сознание рисует. Хиркостюм летит на пол. Вместе с ним раздражающая резинка для волос. С гротескно огромным швом вдоль торса Слуга кажется мертвым. Ему идёт красный. Период восстановления будет долгим, конечно. Изуру рассеянно вертит в руках шелковый окровавленный лепесток. Ну, дышит он чуть почище. Уже прогресс.