Превращение

— Попался.       Гвинам улыбается, проходя внутрь бывшего школьного кабинета. От старого назначения осталось лишь слово: столы валяются по разным углам комнаты, окно выбито, — ах, непослушный выбивший его ученик, к директору! — стены покрыты не ободряющими надписями и полезными материалами, а кровью. Это место никогда не выглядело так хорошо.       Он закрывает за собой дверь, одним лёгким рывком перегораживает выход ближайшей партой и гладит ножом свой живот, немного очищая от налипших капель. Нож всё ещё при нём, хотя сейчас почти бесполезен.       Чонсан резко отшатывается, пятится к разбитому окошку, хрустя осколками под своими кедами. Молчит, но внимательно смотрит, как на дикого зверя, наблюдая за каждым действием. Гвинам не может сдержать усмешку. Неужели тот действительно думает, что так просто сбежит? — Где-то потерял своих маленьких друзей? — Чонсан дёргает головой. — Жаль, что они не увидят твою смерть. — Сегодня умрёшь только ты! — О, да? Я умер уже несколько раз, и всё только из-за тебя, паршивец.       Гвинам внезапно подаётся вперёд, намеренно запугивая, — и Чонсан отпрыгивает дальше, стоя на полусогнутых ногах. Это заставляет Гвинама смеяться. Такой трус.       Сейчас Гвинам рассчитывал хорошо повеселиться с этим ублюдком Чонсаном. Он вынюхивал его, кажется, целую вечность, бродил по пятам, как какой-то пёс. И сегодня ему смертельно повезло: мало того, что Чонсан стоял в комнате прямо в этот момент, а не полчаса назад, так ещё и совершенно один, без отвлекающих, монотонно отвратительных ароматов безличных тушек. Духи, пот, даже запах страха — всё это раздражало Гвинама до безумия, до приступов рвоты, но Чонсан... Один пах так естественно притягательно, что кровь стыла в жилах. И сейчас он слишком близко к источнику, живот сводит от голода.       Они продолжают идти — один вперёд, другой назад, — пока Чонсан не упирается в стену. Он в опасной близости от окна, единственной возможности избежать столкновения, и Гвинам невольно задаёт себе вопрос, так ли Чонсан безумен, что выпрыгнет прямо туда. Или хитростью в который раз отправит полетать уже его? Ну, не может же Гвинам снова на это попасться!       Чонсан рукой щупает то, что сзади него, натыкается на разбитое стекло, которое яростно впивается в его ладонь. Пока он шипит от боли, Гвинам чувствует, что звереет — хочет слизать эту кровь языком и, мать вашу, срочно.       Подлетает к нему, как ужаленный, за пару шагов, хватает за этот тупой форменный жилет, отталкивая в сторону. Чонсан заваливается на осколки без проблем, такой податливый и слабый. Гвинам не даёт ему, суке, расслабиться и отдохнуть на полу, бьёт по ногам, злостно пинает, желая их отдавить, чтобы впредь не убегал, а уползал. Чонсан держится и не кричит, пытается схватить колени или поймать Гвинама за ботинок, но мажет эту наверняка чертовски вкусную кровь по штанине. Неоправданное расточительство.       Гвинам одной ногой встаёт на живот Чонсана, придавливая, время от времени поднимает и снова резко опускает вниз, оставляя синяки. Чонсан пытается вывернуться, убежать, но не может. Как печально. Последний раз вдарив ботинком, он убирает ногу, и Чонсан тут же отползает назад. Так дело не пойдёт. Гвинам наклоняется, чтобы схватить его за подошву и снова притянуть к себе. Он седлает бёдра его жертвы, чтобы задержать на полу, хватает его за запястье и, резко дергая его на себя почти до хруста, начинает водить по ране языком. Первая рука пытается вырваться, а вторая злостно стучит по его бедру, надеясь оттолкнуть.       Гвинам игнорирует и то, и это, и даже округлённые глаза Чонсана и смешные, поднятые бровки. Языком раскрывает рану шире, слизывая кровь, что, к сожалению, не ручьём, а тонкой струйкой стекает вниз. На вкус он не такой, как представлял Гвинам, а в сто, тысячу раз лучше. Сама ладонь солёная от пота, а кровь кислая, конечно, слегка металлическая, но в то же время безмерно сладкая — наверное, изменённые инфекцией рецепторы дали о себе знать. Это самое вкусное, что он пробовал — а ел Гвинам только за эти пару дней очень, очень многих. Он мог бы заплакать от удовольствия, однако этого количества слишком мало, ему нужно больше.       Гвинам без интереса откидывает от себя чужую руку, когда кровь стала идти совсем медленно — ему некогда ждать. Он берёт парня за жилет, предварительно взяв в зубы нож, пальцы сразу же смыкаются на его запястьях, стараясь отцепить от себя, но Чонсан слишком слаб по сравнению с полузомби. Гвинам рвёт жилет на две половинки, затем так же разрывает рубашку, что пуговицы летят в разные стороны, голая грудь вздымается у него на глазах. Чонсан выгибает спину, как какая-то шлюха, но явно не от удовольствия... Отпустив Гвинама, он хватает ошмётки одежды, чтобы прикрыться — как невинно и глупо. Всё равно Гвинам навсегда запечатлеет этот образ в памяти. Он ловит жертву за запястья, поднимает их вверх, и Чонсан весь крутится под ним, елозит, вырывается и скрежещет зубами; второй рукой Гвинам снова берёт нож и сразу прикладывается им к чистой, красивой груди. — Прекрати! Хватит! — Ох, Чонсан хочет умолять?... — нож прокалывает верхний слой кожи, багровая капля выпрыгивает оттуда, как будто ждала этого всю жизнь. Чонсан тихо-тихо скулит. — Моли о пощаде, ебанная сука. — Да что ты за человек такой... Прекрати это делать...       О, воззвание к совести? Нет, спасибо. — Я давно уже не человек, — надавливает, чтобы порез был глубже. — Точно, с тех пор, как родился, блядский выродок...       Хватка на запястьях крепчает, Гвинам начинает злиться. Он ведёт лезвие ниже, оставляет кровавую полосу от ключиц до пупка, словно хочет раскрыть туловище Чонсана и покопаться во внутренностях, может, распотрошить. Это было бы хорошо, очень хорошо. Тот кусает свои губы так сильно, что и они теперь полностью измазаны кровью, не стонет, не воет, и уж тем более не кричит. Гвинам хотел бы услышать его крики — как музыка для ушей, но молчаливая выносливость тоже начинала возбуждать Гвинама. Весь такой стойкий, смелый, хотя десять минут назад все-таки не рискнул прыгнуть. Терпит, словно ждёт, что Гвинам сможет когда-то остановиться. Дурачок. Гвинам всегда был жадным собственником, любителем доводить дело до конца, и так просто его страстный каприз ни за что не уйдёт.       Отбросив подальше в сторону нож, он опускается ближе к желанному телу, языком ведёт по кровоточащей полосе, горячо дышит в кожу, что она покрывается мурашками. В каких-то местах он прикусывает, и кровь течёт сильнее, прямо ему в рот — Чонсан всё так же извивается, теперь едва слышно постанывая и всхлипывая. Эти звуки чертовски заводят... Гвинам, не в силах терпеть, сам стонет в рёбра, но от удовольствия, и парень под ним резко дёргается, когда это слышит. — Ты псих! — всего лишь констатирует факт Чонсан. Кто же его таким сделал?       Гвинам целует кожу живота, держится, чтобы не укусить сильно, глубоко вонзиться зубами — хочет сделать это в другом месте чуть позже. Вдыхает сладкий аромат, языком скользит по пупку.       Он хочет поцеловать его по-настоящему, уже давно — целовать до беспамятства, трахая рот своим языком... Затолкать свой член меж этих больших, вечно надутых губ, толкать до гланд, чтобы зубы скребли по нежной плоти, было мокро и узко, глаза Чонсана слезились; чтобы он плакал, пристально смотря на Гвинама снизу вверх и постанывая. Гвинам сходит с ума от этой мысли, он весь на взводе. Чуть позже...       Снова поднявшись вверх по ране, он присасывается к ключице, Чонсан возится, мотает бёдрами, ногами, но вырваться не может. Слегка кусает её, ровно настолько, чтобы остался крохотный засос. Двигается к шее, утыкается в неё носом, снова вдыхая. Пульс в ней, словно песня, стучит быстро, оглушающе громко, одним щелчком зубов он смог бы легко перекусить её хоть полностью. Но не будет. Принимается кусать шею в основании, сначала легко, потом всё сильнее вонзаясь в мясо. Чонсан дрожит. — Не делай этого, Гвинам... Остановись... — Ты мёртв, — шепчет Гвинам между укусами. — Забыл? Одним только языком я заразил тебя уже в двух местах...       Чонсан подвывает — наверняка знал это, но прямые укусы делали ситуацию более реальной. Скоро он будет таким же, как он... Скоро у них обоих будет целая вечность.       Закончив с шеей — она вся кровоточит, украшена множеством следов от зубов, Гвинам отстраняется и облизывает губы, глядя на раскрасневшегося Чонсана. Брови подняты, глаза широко раскрыты, а зубы болезненно постукивают. Невозможно устоять, видя эту картину.       Гвинам наклоняется и целует его, наконец-то целует, собственнически слизывая солёный вкус с этих губ, измазанных слезами и кровью. Сопротивление не приходится долго ждать, Чонсан внезапно обнажает свои зубы, кусаясь, но это заставляет Гвинама только благоговейно стонать, подстраиваясь под темп. Своими щеками он чувствует новые, быстро скатывающиеся слезы. Вынужден отстраниться. — Эта мордашка не должна сейчас плакать, — слишком ласково, издевательски говорит Гвинам. — Вытерпел столько, а плачешь сейчас?       Чонсан молчит, ловит возможность и отворачивает голову в сторону, чудом не касаясь осколков. Продолжает плакать, швыркать носом и выдыхать ртом тихие всхлипы. — Это мой первый... — содрогается он, пытаясь произнести слова. — Ты ублюдок, Гвинам, ненормальный... За что?... Я ничего не успел... — За что? — рычит Гвинам, насильно поворачивает голову к себе за волосы, вынуждая смотреть. — Уже забыл, сукин сын?       Он клонится к лицу, шершавым языком слизывает мокрую полосу, проводит по слезному каналу. Чонсан щурит глаз, может, автоматически, может, намеренно — Гвинаму плевать, он заставляет его раскрыться шире собственными пальцами, чтобы было удобнее пробовать на вкус влажную роговицу. Неплохо, но странно. Ни на что не похоже. Ресницы трепещут, щекоча губы, слезы продолжают течь — уже даже бесит, нытик. Глаз такой податливый, точно лопнет в эту же секунду.       Внезапно Чонсан вырывается; выпутывает из хватки руки и начинает Гвинама толкать, упёршись в грудь. Вследствие такой дерзости Гвинам снова вынужден отстраниться, чтобы ударить Чонсана по лицу, шлепок эхом разносится по комнате.       А Чонсан не перестаёт сопротивляться, напрягается так, что кровь из ран сочится активнее, ногтями впиваясь в плечо врага, чтобы легче его с себя сбросить. Гвинам даже умиляется этой попытке всё контролировать. Он не сдвигается ни на сантиметр, Чонсан лишь напрасно гоняет в себе заражённую кровь.       Когда Чонсан приподнимается туловищем, чтобы еще усиленнее пытаться спихнуть с себя Гвинама, из его носа быстро бежит багровая, предзнаменующая превращение струйка. Гвинам сдаётся и слазит с него — ему предстоит переждать превращение. Чонсан старается подняться, встать на ноги, но почти сразу же падает на колени, параллельно вытирая бегущую из носа кровь. Размазывает её по лицу, весь потряхивается. Крупица сомнения проскальзывает в мозгу Гвинама — что-то здесь не так, превращение происходит иначе. Но он присаживается на ближайшую парту, наблюдает. Скоро они будут вместе.       Чонсан опять пытается встать, шатается в сторону окна — что, неужели, прыгнет? — опирается на раму и как будто бы смотрит на улицу, наслаждается видом разрухи. Гвинам хочет подойти к нему, похлопать по плечу, мол, да, красиво, теперь мы — хозяева этого рая, но решает повременить. Пускай свыкнется.       Простояв так ещё минут пять, он внезапно разворачивается, крутит головой в разные стороны. — Ну что?       Чонсан отзывается на звук, хотя как-то странно. Гвинам не дожидается, когда тот подползет к нему, сам быстро подходит и хватает за шею, заставляя смотреть на себя. О, черт. — Что за хуйня? — глаза Чонсана красные, налитые кровью, смотрят в никуда, будто совсем его не видят. Лицо всё грязное, губы чуть приоткрыты. Гвинам принимается трясти его уже за оба плеча. — Эй, скажи что-нибудь! Скажи, мать твою! Ты надо мной издеваешься?!       Но он молчит, не считая щелканья зубов. Выглядит ещё тупее, чем обычно, потерянный; совсем не тот Чонсан, что был с ним пять минут назад. Гвинам в бешенстве трясёт его, матерится, а тот безвольно бултыхается, совсем не понимая, что случилось. Как он посмел? Как он мог стать таким?       Гвинам тянет его к себе за волосы, снова целует, словно этим действием превратит его если не в полузомби, то в человека. Тот даже не может шагнуть вперёд — валится грудью на Гвинама, аж приходится его подхватить; приходится насильно отстраниться и прижать к себе в объятии. У Гвинама холодеют руки, когда Чонсан принимается облизывать его толстовку. — Так ты слабак... — говорит Гвинам, когда отталкивает того в сторону. Чонсан с усилием выравнивает положение, двигаясь слишком дерганно. Гвинаму тяжко это видеть. — А я уж думал...       Гвинам поднимает с пола нож, запихивает его за пояс брюк, а затем берёт мёртвого Чонсана за руку, ту самую, мокрую от крови руку, тащит за собой. — Пойдём, поищем еды.