Эти встречи

— Ты что, снова следил за ней? Момидзи вздрагивает. Хацухару приблизился слишком незаметно. Или он просто был слишком поглощен своими мыслями, чтобы обратить внимание, но теперь не обращать его уже невозможно: Хару буквальным образом преграждает ему путь. Ноги широко расставлены. Руки сложены на груди. Ноздри раздуваются, как у настоящего быка в ярости. Выглядит он почти устрашающе, но, к счастью, Момидзи знает, что Хару сердится не на него. Вернее — на него, но как бы… не по-настоящему. Что объект его злости кое-кто совсем другой. Но от этого Момидзи не менее грустно, потому что… — Сколько можно повторять, это женщина — не твоя мать. Она перестала ею быть, когда отказалась от тебя, — Момидзи печалят и злость Хацухару, и сами эти слова, и то, что они правдивы. И то, что этот разговор уже не раз повторялся. И то, что у него нет справедливой развязки. И то, что после этого разговора они оба неминуемо станут еще немного грустнее. — Это моя жизнь, Хару. Я провожу ее так, как хочу. Не говоря уже о том, что я не могу… не могу быть согласен с тобой, — в кои-то веки ком в горле не мешает Момидзи дать отпор, но дело не в Хацухару. Его злой вид не пугает его и никогда не пугал. Тот шумно выдыхает и трясет головой. — Я не могу это наблюдать. Ты надеешься, что однажды она все поймет и раскается? Этого не случится, потому что не может случиться. — Зачем ты говоришь мне все это? — может быть, Момидзи и кролик, а у кроликов нет ни рогов, ни острых когтей, ни копыт… ничего, чем можно ранить в ответ; но это не значит, что он готов безропотно терпеть. — Мне это известно. И это ничего не значит. Я делаю то, что хочу. Что считаю нужным. Мне все равно, что она никогда не узнает, — все-таки его голос срывается. Самую чуточку, почти незаметно — хотя, конечно, Хацухару замечает. — Это все не для нее. Это для меня, понимаешь? Для меня. Хару медленно остывает. Его напряженно поднятые плечи опускаются, и руки больше не сжаты в кулаки, как если бы он собирался прямо сейчас пустить в бой. Но только с кем он мог бы драться? Уж точно не с женщиной, которая оказалась слишком слаба, чтобы принять то, что с ней случилось. Она и так многое упустила. Если бы она только знала… если бы она только знала, кого она потеряла. Хацухару и сам мечтал бы однажды отыскать ее и объяснить ей это. Потому что он знал — или ощущал — это очень хорошо. Вероятно, лучше, чем кто бы то ни было. — Я просто… — вдруг оказывается, что в простых словах он не так хорош, как в неожиданных нападках. — Мне просто жаль, что каждый раз это разбивает тебе сердце. — Момидзи склоняет голову набок. Он уже не сердится, скорее, ему вдруг стало искренне интересно все это, и будто бы даже он что-то подозревает… но он все еще слишком поглощен собственными мыслями, слишком поглощен прошедшим днем, чтобы погружаться в новую историю. Возможно, у него просто не осталось на это сил. — Мое сердце будет в порядке, — наконец говорит он. — Может, оно и разбивается время от времени, но это ему только на пользу, — он останавливается и едва слышно хихикает, как бы удивляясь тому, сколь странно звучит сама эта фраза. — Я имею в виду… Пусть даже она никогда не узнает правду… Пусть все это тяжело, но я не могу отказаться от этих встреч. Хацухару долго смотрит себе под ноги. — Да, я понимаю, — наконец говорит он. Весь его недавний запал куда-то совсем исчез. — Правда? — Момидзи, кажется, удивлен такой неожиданной перемене. — Увы. Иногда мне тоже приходится преследовать одного человека, который едва ли узнает о моих чувствах, — Момидзи смотрит в ответ с таким неподдельным любопытством, что темная сторона Хару едва не побеждает снова, но с большим трудом он все же возвращает себе контроль. — Я… беспокоюсь за тебя и от этого иногда могу показаться груб. — Я знаю, что ты желаешь добра. Поэтому я не злюсь. Хотя деликатность и не твоя сильная сторона, — Момидзи улыбается лукаво, но устало. — Это хорошо, — мрачность Хацухару едва ли гармонирует с его словами. Впрочем, как и всегда. — Я имею в виду, хорошо, что ты это знаешь. — А Момидзи тем временем уже обходит его и машет рукой. — Спасибо еще раз. За то, что тебе не все равно. — Не стоит благодарности, — бурчит Хацухару и, конечно, получается язвительно. Но больше он не говорит ничего, потому что знает, что каждым следующим словом может снова все испортить. Уж лучше молчать. Так, должно быть, молчит Момидзи, когда встречает свою мать, чтобы ничем себя не выдать. Пусть даже никто никогда не узнает правду… Пусть мы не будем оценены по заслугам. Но не так уж легко отказаться от этих встреч.