Ну, погнали

      – Доброе утро, Чёрный, – сонно сказал Курильщик, выкатившийся из мастерской.       – Доброе. Что-то стряслось? Ты не болен, случаем? Говорят, снова эпидемия гриппа, всё такое, – обеспокоенно сказал Чёрный, не отрываясь от телевизора, насчёт покупки которого, Курильщик, вообще-то, протестовал. Блондин застыл в напряжённом и молчании, наблюдая за игрой в футбол. А потом довольно улыбнулся, когда та команда, за которую он болел, выиграла. Выглядело это жутко       – О, у меня есть небольшая просьба, потребность даже, – Курильщик, косясь на спину Чёрного. Он ожидал, что тот повернётся сразу же, как только его услышит.       Однако он этого не дождался и хотел уж было закатиться обратно. Но бывший вожак таки повернул к нему голову и спросил, брать ли машину. Курильщик остановился и довольно сказал, что да.       – Ладно. Я тогда пойду нашу машину погрею, а ты – катись есть. Бегом.       С этими словами Чёрный лениво выключил телевизор, взял потрёпанный различного рода поездками телефон, с которого будет продолжать смотреть матч и – конечно же – ключи от недавно купленной машины. Не зря ведь Чёрный подчеркивает каждый раз, что машина их.       Всё это делал Чёрный удивительно сосредоточенно и показательно, без слов говоря: “вот так это делается”. Как обычно.       Ну, и повыпендриваться своими атлетическими формами он тоже успевал. Причем, весьма успешно и на покраснение щёк Циммермана. Колясник, к слову, уже на тот момент не понимал, как без этого всего строить счастливую семейную жизнь? На что пялиться? Чем хвастаться? А? Вот у меня тот же вопрос, к слову.       Курильщик, в очередном временном промежутке от отрицания до принятия совместной жизни с Чёрным, доехал до кухни. Там съел всё то, что лежало неровно или просто лежало.       Кроме мольберта. Мольберт ему нужен. Он стоит как три его почки с вшитым внутрь золотом.       И после этого наш дорогой колясник поехал бороться с надоедливой вешалкой, которая словно издевалась над ним каждый грёбаный раз.       Борьба была нелёгкая, изнуряющая и кровопролитная. В ней было от ста до тысячи миллионов измученных и невинных жертв, среди которых многочисленные полки нервных клеток и просто по́лки. (Последние здесь были так как не были привинчены за последние 3 года).       Эта война сопровождалась стонами раненных и убитых. Но было очевидно, что самый ужасный звук в ней прозвучал под конец – это был звук того, как трещит ткань куртки Чёрного.       – Ой, – Курильщик осмотрел порванный карман чужой куртки, пожевал губу и понадеялся, что предложение сестры брата о кружке шитья все ещё активно. (А может его пронесёт и не придётся во всем этом участвовать).       Эрик положил куртку на старую как мир деревянную скамейку среди прочих вещей и понял, что его куртка осталась висеть одна-одинёшенька. Один на один эти два воина вышли друг на друга. И жестоко избив подол куртки, последняя всё же приземлилась Циммерману на творческую голову. И снова очередная война была окончена, а Эрик в ней вышел победителем.       Циммерман поспешно выходит из тепла родной квартиры, кое-как выданной за его инвалидность. Уже там он разочаровывается в свой спешке и осуждающе смотрит на пандус, что стоит под прямым углом и потом на сломанный лифт. А на самого Курильщика смотрит Чёрный снизу, на первом этаже.       – Помочь? – эхо пробарабанило по всем стенам и выпрыгнуло прямо на Эрика, где он недовольно сказал, что да, надо бы ему помочь. Хотя он мог бы и сам, но с Чёрным удобнее и быстрее и всякое такое в общем, ну вы поняли, да.       – Куда едем? – самый страшный вопрос, который только можно было задать к нежной душе Эрика, но увы, он необходим. Но его можно было подождать до момента, пока они сядут в машину.       – За красками. И кисточками, и... – опасливо сказал Циммерман, ожидая яркого возмущения парня сзади, которые он скроет это под панцирем равнодушия.       – Не мелочись, нам надо магазин искусств арендовать вместо квартиры и провести год в Дрезденской картинной галерее, конечно, – сказал Чёрный, а после, обратив внимание на молчаливого Курильщика, прибавил. – Шутка-минутка.       – Кончай так шутить, шпас ин нихт айд мас ен, – коряво сказал Курильщик на немецком.       –Шпасен нихт ай массен. Хорошая попытка, я даже тебя понял на этот раз. Но давай продолжим говорить на том языке, на котором привыкли.       – Ладно.       Так они и доехали до единственного художественного магазина в их маленьком, крошечном и невероятно “тихом” городе. Это сколько не город, сколько просто посёлок городского типа, но на местных улицах за такое прижучат мгновенно, не оставив ни носочка, ни кусочка.       Чёрный глубоко вздохнул, приготовившись к социальным взаимодействиям, посмотрел на Эрика и вышел из машины, желая достать коляску обыкновенную.       И сразу, как он вышел, с ним начали здороваться многочисленные горожане. Чёрный только и кивал в ответ, потому что если он будет махать – хвалёная махалка перестанет работать, какой бы накаченной она не была.       Чёрный вытащил коляску, с ним начал разговаривать человек из дома напротив, а потом его бабушка. Он пытался не слушать и держал вид, что ужасно торопился, что у него ни кусочка, ни носочка нету, чтобы помочь какому-то четвероюродному сыну маминой подруги уничтожить весь город.       Курильщик очень эмоционально пялился через стекло на здоровающихся с его парнем друзей, родственников по линии бабушкиной матери через дядю Йозефа на Менгельской улице и уличных художников, которые требовали через Чёрного пропиарить их на выставке.       А когда прохожие начали заглядывать в окно, Чёрный гавкнул:       – У меня кот, – подразумевая, что у него в машине действительно просто кот, пока Циммерман закапывался под каким-то картонками, мол, да, там реально кот.       – А по тебе не видно приятель. Чётко выглядишь, знаешь ли. – Чёрный втихую по-немецки сматерился на весь этот мелкий и несчастный городок, и понял, какую глупость сморозил.       Курильщика всё же усадили. На тот момент он уже перемотался полосатым шарфом, показывая, что у него болит горло и говорить он не может. Какая-то бабушка сказала, что может прямо сейчас снять с себя шерстяные носки и отдать ему. Курильщик сделал вид, что не услышал. Но у него дёрнулся глаз.       Заехав и зайдя в художественный магазин, Курильщик же и выдал, что забыл кошелёк и список того, чего хотел купить. Хочется сказать, что до Чёрного дошло это через минут… Пять?       А когда он понял весь феерический замысел данного предложения, сделал его синтаксический разбор, а потом разобрал на слова и сделал фонетический, осознав всю глубину этого предложения, понял, что глубина недостаточна, чтобы в ней утонуть.       Поэтому он решил утонуть в слезах. Он сел на корточки и просто заплакал. От души.