If I throw a stick for you...

— Да пошел ты на хер! Слова громким раздраженным вскриком слетели с языка, отразившись от обветшалых, давно плесневеющих, стен поместья раньше, чем он, сверля озлобленным недовольным взглядом паркет, успел осознать их смысл. В них не было абсолютно никакой необходимости. Не сейчас. Не теперь, когда в последнее время, после всех этих ужасающих и совершенно нелепых событий их прошлой жизни, всё с тихим скрипом и болезненными стонами хоть немного, но покатилось в гору. Не после того, как он устроил перестрелку в гребаном отеле, чуть не застрелив Густава и парочку его друзей. Не после того, как они нашли и обнародовали то самое завещание, по которому все деньги и всё имущество его покойной сварливой старой карги — матери отходило не её, пусть и нелюбимым, но все же родным, детишкам, а этому гребаному педику, трахающему её последние девятнадцать лет. Не после того, как он одинокий и снова всеми оставленный оказался на улице с двумя старыми чемоданами и бутылкой хорошего коньяка, спертой из семейного бара и спрятанной под извечно черным шерстяным пальто. Не после того, как избитого и покалеченного, с опухшим глазом и дырой от самодельного ножа под левым ребром, пьяного, ободранного и блюющего собственными кишками на мощеную мостовую Густав подобрал его, из сожаления ли или чувства садистского удовлетворения от чужих страданий, и отвез в его бывший дом, разрешив пребывать в нем столько, сколько тому будет нужно. Не тогда, когда спустя столько месяцев, проведенных под одной крышей с этим чистоплюйным, вечно пахнущим духами и читающем свои сопливые стишки по поводу и без фруктом, Дмитрий наконец почувствовал себя невероятно спокойным. Густав был к нему добр в последнее время. Перевязывал его раны, кормил его с ложки супами, которые готовил сам, пропадая на кухне, часами сидел у его постели, наплевав на все изощренные оскорбления, что градом сыпались из чужого рта вместе с пенящейся от переполняющей злобы слюной, читал ему свои сопливые романчики и проверял перед сном, осторожно сверкая глазами из-за дверного косяка спальни Дмитрия. Варил ему кофе по утрам с тремя ложками сахара и третью чашки сливок, включал ему совершенную какафонию звуков, называему у него музыкой, и даже не просил его поскорее убраться из его дома, хотя имел на это полное право. Густав заботился о нем. А он снова всё портил своим отвратительно скверным характером и выпущенными наружу иголками. Выработанной защитной реакцией для того, кого в жизни не любила ни единая живая душа. Даже собственная мать. О, он снова был ублюдком. Но, темными звёздными ночами сожалея об этом на смежном с чужой спальней балконе, даже не пытался измениться. — Прекрасно, Дмитрий — дорогуша, у тебя есть подходящая кандидатура? Хочешь предложить себя? Прилетело в спину совершенно иронично и цепляюще и, задохнувшись в моменте от поглотившего всё вокруг возмущения, Дмитрий, с силой сжимая в кулаки тонкие узловатые пальцы, качнулся на носках, совершенно теряя контроль над собственными мыслями. О чём, чёрт возьми, он тут толковал? Представлял его очередной своей блондинистой старой шлюхой? Собирался трахнуть его так, как трахал всё это время его мать, с ангельски обольстительной улыбочкой нашептывая непристойности ей в давно не слышащее ухо? На что он надеялся? Если Дмитрий, за последние несколько месяцев успокоившийся и смягчившийся в чужом присутствии, если это было вообще возможно, и стал меньше цепляться к этому наглому консьержу, иногда упрекая себя ночами на смятых простынях в излишней жестокости в отношении Густава, это еще не значило, что он готов был с завидным энтузиазмом лечь под него, раздвинув в стороны худые бледные бедра. — Чертов педик! Сжимая зубы до различимого скрипа, прошипел Дмитрий и, обернувшись на каблуках, понёсся в другой конец комнаты, оставляя за спиной развивающиеся шлейфом от столь резкого движения полы своего извечного черного пальто. С шумным частым дыханием сквозь сломанный столь очаровательной горбинкой нос он смурной, искрящейся воображаемыми молниями, тучей навис над Густавом, мирно сидящим в огромном старинном кресле, в лиловом бархатном костюме, с кремовым пирожным, оставившим след сладкой глазури над тонкой, идеально изогнутой в усмешке, губой и каким-то очередным потрепанным сборником в изящной обложке с россыпью полевых цветов, и, сведя на переносице кустистые черные брови почти бросился на мужчину, впиваясь пальцами в атласные лацканы идеально сшитого пиджака, когда его прервали. — Мой дорогой мальчик, если я брошу тебе палку, ты принесешь мне её. Без вопроса и тени сомнения, совершенно спокойно и с этой приторной нежностью, будто в разговоре с маленьким несмышленым ребенком, в голосе, не отрываясь от чтения, произнес Густав и, выставив вперёд аккуратную, со свежим маникюром и невероятно мягкую (на вид), для человека, который всю жизнь проработал в сфере услуг, руку, прервал Дмитрия, совершенно обескуражив его одним только жестом. Слова неприятно обожгли, будто след от пощёчины на бледной впалой щеке, Дмитрий быстро заморгал, стараясь переварить в себе всё высказанное в этом простом, так легко слетевшем с этих тонких, идеально очерченных, губ, предложении, и, слегка пошатнувшись от лёгкого головокружения, отступил от кресла, впиваясь тонкими пальцами в собственные бедра. Он знал. И это осознание, теперь отражающееся в чужом тоне, позе, едва различимой улыбке и лёгком наклоне головы, делилось пополам, на них двоих, становясь осязаемым в гудящей тишине холодной гостиной. Ползло мурашками вдоль выступающих бусин позвонков, катилось струйками холодного пота по бледной натянутой на кости коже спины, невидимой рукой опускалось на тонкую, лебединую, шею, слегка поддушивая до мелькающих перед глазами назойливых разноцветных мушек. Било по голове, стучало в висках, собираясь кровью, отхлынувшей от бледного лица, в переполненном желчью желудке, и звенело в ушах издевательским хохотом, так и не сорвавшимся с чужих приоткрытых губ. Такие гомофобные ублюдки, как он, так тряслись, с пеной у рта доказывая, что всё это постыдно и жалко, лишь потому, что больше всего на свете боялись того, что им это может понравиться. — Ты… Звук, вырванный из груди всего одним лишь только предложением и взмахом руки, потерялся почти животным воем где-то в глубине горла. Губы сами едва приоткрылись, чтобы он мог что-то возразить, но всё, что слетело с них, оказалось лишь тихим болезненным вздохом, судорожно вибрирующим на конце. Он всё ещё стоял там, вгоняя ногти в онемевшую плоть подрагивающих бедер, и, пряча взгляд в воротнике чужой рубашки, катал по языку вязкую слюну с горьким привкусом желчи. Он думал об этом? Запираясь ночами в холодных, нагоняющих тоску, комнатах особняка, лёжа на пахнущих чем-то фруктовым и сладким шелковых простынях без сна, упираясь пустым и потерянным взглядом в треснувший потолок он размышлял? О чём? О том, как Густав трахал его мать? О том, почему он был с ним так добр? О том, почему Дмитрий не был? О том, какого бы это было, если бы Густав, вечно такой заботливый и учтивый, внимательный и щепетильный, трахнул однажды его? Пробираясь холодными пальцами под пуховую тяжесть одеяла и выгибаясь на бликующей в лунном свете ткани смятых прохладных простыней, оборачиваясь кольцом узловатых пальцев вокруг твердеющей горячей плоти и лаская себя, он представлял себе теплые и мягкие руки Густава? Испуганно вздрогнув под тяжестью прикосновения чужой ладони к собственному мелко подрагивающему плечу и вернувшись обратно в реальность, он перевел взгляд со стремительно затягивающей его в свои объятия ночи, разливавшейся за окном, на выпримившегося и стоящего перед ним мужчину. Нет, он бы не принес ему эту чёртову палку. Он же не грёбаный дрессированный щенок. И мотнув головой так, что шарнирная, кажется, шея ощутимо щёлкнула, отдавшись болью в затылке, Дмитрий попытался отстраниться, когда чужая мягкая ладонь скользнула вверх по его, успокаивающе поглаживая, а тонкие пальцы крепко переплелись с его холодными и сведенными судорогой боли, вырывая острые, загнанные в плоть, ногти из онемевших бедер. Густав оглядел его с ног до головы беглым поверхностным взглядом с едва заметной искрой в глубине выступивших по краям морщинок и, приблизившись к чужому уху, осторожно коснулся губами тонкой, покрытой мурашками, кожи за ним. — Но ты был бы таким хорошим мальчиком, Дмитрий.