Цветочный мальчик

Когда по спине стоящего рядом невольника проходится кнут и худощавый парень нечеловеческим криком орет от боли, Чонгук понимает, что надо бежать. Он оглядывается по сторонам, потирая руки, связанные жесткой веревкой, и пробует узел на прочность. Завязали на совесть. Да и бежать некуда. В шеренге тех, кого поймали и отвезли на невольничий рынок, он предпоследний. Сразу за ними — стража. Путь к свободе закрыт. — Зубы покажи, — кричит амбал на упирающегося паренька и тычет палкой в подбородок, заставляя поднять голову. От боли тот кривится, и на его глазах выступают слезы обиды и унижения. Чонгук от этой картины отворачивается. Он следующий. Он должен держаться. — Совсем никуда не годится, — рассерженным голосом бурчит стражник и со злости ударяет парня по лицу. Из рассеченной губы сразу же течет алая кровь. — Паршивец, — добавляет так уничижительно, будто парень виноват в том, что вообще появился на свет. Чонгук свои зубы от злости сцепляет. Ровные и белые, подаренные природой, они слишком заметны среди тех, кто давно сгрыз собственные до пеньков из-за отсутствия нормальной еды. До прошлого месяца Чонгук так тоже не делал, но, когда его селение сожгли и питаться стало возможно только отбросами, он перешел на орехи, найденные в лесу, и пищу, которую зарабатывал у хозяев, переходя от одного дома к следующему и предлагая свои услуги постирать или сшить одежду за ночлег и еду. У других и такого богатства не было. — Поехали отсюда, — раздраженно дергает за руку стражника его товарищ, оттаскивая от невольников. — Здесь мы уже никого не найдем, только попусту тратим время.— Нас четвертуют, если вернемся без нового фаворита для правителя, — упирается тот, продолжая свою работу и равняясь с Чонгуком. — Или ты хочешь сам нырнуть в постель к королю Паку? — добавляет, посмеиваясь и поглядывая в сторону, а затем на Чонгука. Внимательно. Изучающе. — Мы перевернули весь городишко, но не отыскали никого лучше Мадо, — не унимается второй. — Думаешь, среди невольников и бродяг найдется тот, кто удивит государя? Чонгук не дурак. Он слушает и совершенно точно понимает, что палкой по ребрам получить не хочет. Он хоть и не слабый омега, к физической работе привык, но и вырубиться здесь от боли не планирует. А еще запоминает имя Мадо, лучше которого ему надо стать, иначе смерть. Умирать тоже не хочется. Внутри теплится надежда выбраться отсюда живым. И не просто живым — перебраться в теплую постель к государю самой могущественной страны в округе. — Зубы покажи, — повторяет амбал, тыча дубинку в лицо. — Эй! Не слышишь, что ли? Чонгук, кажется, слишком размечтался. — Слышу, — омега демонстрирует лучезарную улыбку, заставляя стражника прикрыть глаза от блеска идеально ровных белых зубов. О своей очаровательности Чонгук наслышан. Матушка постоянно твердила ему, что он самый красивый малыш на свете, а местная гадалка — что когда-то его тело расцветет от любви того самого истинного самыми дивными цветами. Встречи с предназначенным ждет каждый омега, затаив дыхание. А метку, появляющуюся на теле от поцелуев, стыдливо прячет, показывая лишь самым близким. Чонгук в родном селении некоторые видел — одни как колючие терновые ветви, оплетающие шею, другие как цветы глицинии, вьющиеся по телу загадочными узорами. Чонгук в этом отношении совершенно спокоен: если к двадцати годам он так и не встретил истинного, как все его друзья, значит, тот сгинул где-то в походе и кормит ворон в поле своими костьми. И метки на теле у него никогда не будет. О счастливом браке он тоже не мечтал. Участь омег — не заболеть в очередную эпидемию холеры, свирепствовавшую в стране, и выносить здоровое потомство, чтобы дать нелюбимому мужу наследников. Еще — готовить еду, убирать в доме, стирать и починять вещи. Последнее выглядело как развлечение, когда он мог проявить творческие способности и пришить на рубашку больше рюшей, чем у омеги соседа. За свою недолгую жизнь Чонгук овладел всеми видами работ полностью и в совершенстве, поэтому за свое будущее не переживал. Он безусловно найдет работу, альфу и не сгинет от голода. В конце концов, так жила половина тех, кого он знал. — Пойдешь с нами, — оторопев и несказанно обрадовавшись, стражник легонько выдернул его за руку из шеренги и подпихнул палкой в бок, дабы не оставить следов на теле. Государь не любит порченный товар. — Я же говорил, что нам должно повезти, — подмигивает напарнику, тяжело вышагивая следом за плетущимся в неизвестность Чонгуком.

***

Чимин меряет шагами покои, пытаясь забить голову государственными делами. Последний омега, что покинул его кровать этим утром, был совершенно бездарным в постели, и король Пак успел решить в голове половину запланированных на сегодня дел и мысленно подписать кипу эдиктов, пока несчастный Мадо пытался изображать из себя горячего любовника. Корчил блаженные рожи, извивался на атласных простынях, демонстрируя государю откровенно неплохое тело, пытался ублажить и старался делать это так рьяно, что… Чимину опротивело. Опротивело все, чтобы было связано с плотскими утехами и побывавшими под его боком вереницами омег. Когда-то давно дворцовые учителя внушили ему простую вещь: ты — альфа, ты можешь выбирать кого захочешь и делать с ним все, что захочешь. Об истинности забудь. Это удел бедняков и неудачников, у которых кроме предназначенного природой выбора нет. Для тебя выбор — одна из привилегий. И Чимин выбирал. Выбирал долго, до тридцати четырех лет, менял партнеров по несколько за ночь, отправлял послов в дальние страны, брал девственников и умелых, альф и омег, но только никто не выбирал его. Выбирали все — деньги, роскошь, привилегии и статус, но только не его. Это удручало, заставляя каждый день угасать призрачную надежду найти своего предназначенного. Он почти никогда не забывал об этом, обманывая наставников надменным взглядом, лишенным эмоций. Хотели — получайте. Искусство лгать — одно из основ дипломатии, и Чимин освоил его на наивысшую оценку. Удовлетворенные своей работой, они рапортовали уже почившему королю, что воспитание юного государя успешно окончено. Он готов править не только страной, но и собственным членом, удерживаясь от сомнительных связей, что могут одурманить его светлый разум. Выслушивая больше десятка лет назад эти унизительные речи, Чимин, сцепив зубы, изо всех сил старался сдержать негодование. Пустота в душе и прагматизм в делах, которые старались поселить наставники, в тот день разверзлись в нем еще большей пропастью, куда он мысленно сбросил всех тех, кого презирал. Первым туда отправился отец-тиран, по чьей вине умерла королева-мать, так и не разрешившись от бремени вторым ребенком. Старый Пак, сошедший с ума от жажды власти, оставил ему страну не в лучшем виде. Постоянные войны с соседями, разруха в приграничных селениях, алчные министры, воровавшие под носом правителя деньги из государственной казны… Чимин от всего этого дико устал, но вот уже одиннадцатый год упорно строил новую страну, после того дня, когда утопил в крови собственный дворец. Тела продажных министров лежали повсюду, а белый мрамор пола все слуги оттирали после того случая еще неделю. Государя Пака любят и ненавидят одинаково. Кто-то считает мудрым правителем, а кто-то безжалостным тираном — не без этого. Но Чимин, не позволив лишить себя мечты, еще верит в чудо. Возможно, именно сегодня ему повезет, потому что предвкушение чего-то странного и важного витает в воздухе с раннего утра, мешая дышать полной грудью. Он подходит к окну, когда по мощеной дороге к замку слышится стук лошадиных копыт и телеги, отбивающей каждый камень знакомым ритмом крепких колес. Холодным безучастным взглядом он наблюдает за стражниками, что излишне суетятся возле каждого привезенного ко дворцу омеги. Чимин не ждет чуда. По горькому опыту содержимым транспорта он недовольствовался не раз. Вполне возможно, что и сегодня его ждет новое разочарование. Повозка останавливается на заднем дворе у входа для слуг, с нее спрыгивают стражники, а следом выводят темноволосого парня. Со связанными руками, в простой, но опрятной одежде, он с интересом осматривается вокруг, мотая головой и разбрасывая плохо собранные в хвост длинные волосы. У Чимина даже ладони начинают зудеть от того, как сильно ему хочется запустить руки в эту копну пушистых кудрей. Парня быстро заталкивают внутрь, и наблюдать за пустым двором становится неинтересно.

***

Чонгук не чувствует земли под ногами от долгой дороги в повозке, а голова так сильно кружится от увиденного вокруг великолепия и роскоши. О замке правителя по всей стране ходили разные слухи, и Чонгук не верил, что такое может существовать. Кто-то говорил, что замок холоден и пуст, словно в нем давно никто не жил, а стены так промерзли, что холодом веет за два поворота до самой резиденции правителя. Кто-то твердил, что в замке появляется второе солнце, еще жарче того, что на небесах, когда король Пак возвращается домой из удачной битвы или дружественного их стране соседнего государства. Чонгук никогда здесь не был, поэтому собственного мнения не имеет. Его голова полна лишь досужих слухов завистников и врунишек, мечтающих попасть сюда хоть однажды. Сейчас же, когда он сам может осмотреть хоромы государя, то точно может сказать — от величия стен становится тяжело в груди, будто они давят на него, заставляя сердце стучать быстрее, а от воздуха, наполненного приятным ароматом, спирает дыхание, делая каждый новый вдох тяжелее предыдущего. Чонгук активно шевелит ноздрями, втягивая пленительный флер, и следует за стражниками по витиеватым коридорам. Самому отсюда точно не выбраться, не сбежать — они завернули в лабиринте с десяток раз, если не больше. От волнения омега совершенно ничего не запоминает и пропускает мимо ушей половину слов, что говорят стражники. Куда его ведут — не слышит, зачем — оно ему не надо. Если ведут — значит, того требует король. Впрочем, скоро он и сам все узнает. Огромная комната, полная густого пара и благовоний, встречает его изумительной чистотой. Здесь по-особенному ярко сверкает мрамор с позолоченными прожилками, а улыбчивые омеги, медленно проплывающие по комнате, словно важные птицы, с удивлением осматривают его: такого же удивленного и мало что понимающего. По щелчку старшей женщины стража послушно кланяется и удаляется, и Чонгук оценивает ее статус как довольно высокий. Никто из амбалов даже не пикнул. — Какой хорошенький! — не выдерживает эмоций подошедшая к нему купальщица и восторженно хлопает в ладоши, рассматривая доставленного во дворец парня и вгоняя юношу в краску. Чонгуку, как и любому омеге, ее комплимент приятен, и он решает, что с девушкой можно подружиться. — Не болтай, а принимайся за дело, — строго замечает старшая. Еще две купальщицы стоят у столика с ароматическими пузырьками: одна что-то смешивает и постоянно нюхает, проверяя готовность средства, а вторая колдует с синей тканью, которая, очевидно, была одеждой. Странной, но одеждой. Купальщица берет Чонгука за руку и тянет в густую белую мглу, где даже на расстоянии вытянутой руки что-то сложно рассмотреть. Омега облегченно вздыхает: находиться на всеобщем обозрении неловко, учитывая то, что ему явно прикажут раздеться. — Раздевайся, — девушка появляется из тумана с керамической плошкой, полной белой пенистой смеси. Похожей на разведенный мел по консистенции, но намного приятнее пахнущей. — Ну же, не стесняйся, — дергает его за руку, приводя в чувство и подгоняя. Здесь явно не любят ждать. — Если ты останешься во дворце надолго, тебе нужно привыкнуть. — Привыкнуть? — он зачем-то переспрашивает, будто нуждается в особых инструкциях, попутно выпутываясь сначала из рубашки, а потом из штанов. Его «останешься во дворце надолго» так хрупко, как прохладная утренняя роса — развеивается так быстро, что не успеваешь напиться. Чонгук об этом знает из собственного опыта. — Король Пак любит, когда все по-особенному. Девушка, не церемонясь, забирает вещи, которыми Чонгук пытается тщетно прикрыть пах. Поношенные тряпки из жесткой холщи безжалостно летят в угол, а руки омеги инстинктивно перемещаются на причинное место. Он чувствует себя слишком уязвимо. — Не стоит стесняться, — шепчет девушка тягуче-медовым голосом. — Ты очень красив. — А ваш король Пак… каких любит он? — Чонгук послушно спускается в теплую воду купальни, укутывающую его лавандовым запахом. На поверхности он замечает плавающие сухоцветы, которые раскрывают свой аромат, щедро делясь с гостем. — Король Пак… — девушка на мгновение задумывается, но потом окунается в воду следом за Чонгуком и властно надавливает на его плечи, заставляя сесть на каменный выступ у одной из стен. — Он добрый, умный, порядочный и справедливый. Чонгук слушает с недоверием. Воспротивиться не может, потому что вода достает до подбородка: только откроет рот — сразу нахлебается. Поэтому молчит и думает: столько хороших качеств в одном человеке — как шкатулка с заветным кладом. Только он знает, что таких чудес не бывает, и все сказки про горшочки, закопанные в волшебном лесу — это россказни для малышей. Он давно не верит в то, что они существуют, как и не существуют люди, о которых твердит купальщица. — А еще… — Алия! — кричит на нее старшая, и девушка тут же замолкает. — А еще он очень красивый, — шепчет украдкой, наклонившись к самому уху Чонгука, чтобы никто не услышал. — Сегодня сам все увидишь. Перспектива увидеть самому пугает и волнует. Чонгук трезво оценивает себя и знает, что такие как он — утеха на одну ночь. Не потому, что некрасивый или доступный, а потому что не ровня по праву рождения. Его потенциальный альфа явно не здесь. Им поиграют и выкинут, и дай бог, чтобы он не сильно ушибся коленями, когда вылетит отсюда с позором и смачным пинком под зад от тех же амбалов, которые доставили его во дворец. Нет, конечно, Чонгук умеет мечтать. Как и любой омега, он мечтает, что его альфа не встретился с богом, а где-то бродит в поисках своей пары. Не находя ни в одном селении, преодолевает сложные дороги, борется с дикими зверями и природной стихией, но продолжает упорно идти, чтобы найти его. Чонгук тот еще романтик, просто в двадцать жизнь дает пару хлестких пощечин и показывает, где его место. Но мечтать ведь можно? — Не показывай норова и делай все, что тебе говорят, — купальщица массирует его плечи ароматной пеной, до скрипа под пальцами натирая кожу. Чонгук такой чистый, что скоро начнет светиться изнутри, как лампа. — А что мне нужно делать? — Чонгук недоуменно хлопает мокрыми ресницами, слипшимися от воды, и вызывает улыбку на лице девушки. — Алия, — омега зовет ее жалобно, словно прося помощи. — Ты девственник? — купальщица даже не краснеет, задавая этот вопрос, а Чонгук готов нырнуть под воду, лишь бы никто не видел смущения на его лице. Но вода пленнику, ставшему на выступ, только по грудь, поэтому скрыть смущение не получается. Молчит, понуро впиваясь в темноту. — И много здесь таких было? — насмеливается спросить, подтверждая подозрения купальщицы. Алия вздыхает, интенсивно растирая плечи и спину, а потом дает знак подняться. — По-разному, — отвечает скупо. — Повернись. Когда трет бока в области талии, завистливо цокает языком, обхватывая омежий стан. Этот парнишка идеален для их господина. В его вкусе. — Тебя как зовут? — обычно она именами тех, кого купает для правителя Пака, не интересуется. — Чонгук. — Поднимайся, Чонгук. Под водой в углублении, где едва достает свет от нескольких свечей у бортиков купальни, возвышается камень. Чонгук нащупывает твердость и резво взбирается на постамент. Уровень воды становится по колени, открывая его прелести на обозрение, и Чонгук снова сводит колени от стыда и смущения. И еще немного от страха. Алия переставляет свечу ближе, чтобы иметь возможность получше рассмотреть нового омегу короля и продолжить свою привычную работу. Чонгук красивый. Чонгук идеальный. Такой, который нужен их государю. Алии он нравится. — Кто такой Мадо? — Чонгук хочет знать все ответы на свои вопросы. Конкретно от этого зависит, останется он в замке или нет. — Ты задаешь правильные вопросы, — улыбается девушка. — Откуда узнал? — Стражники говорили о нем. — А ты смышленый, — на губах купальщицы расплывается довольная улыбка. — Быстро ориентируешься. Мадо тебе не конкурент. Наглый и спесивый, он давно мог вылететь из постели короля, но господин довольствовался им за неимением лучшего. Это дало Мадо призрачную надежду, что он значит для государя чуть больше подсвечника, которые коллекционирует правитель Пак. Надеюсь, ты не станешь таким самоуверенным, Чонгук. Постарайся задержаться в покоях государя подольше. — Что нужно для этого сделать? — омега зыркает глазами, ища ответы в глазах Алии. — Просто любить господина, — шепчет купальщица, поглядывая на строгую старшую, чтобы та не заметила. — Будь собой, и он положит перед тобой весь мир. И помни: король не любит обмана и лести. Он пресытился ими за годы правления — различает в два счета. Поначалу он может показаться грубым и холодным, но мне кажется, — Алия спускается взглядом по Чонгуку, начиная с губ, по волевому, далеко не омежьему, подбородку, точеной шее, идеальной груди без единого волоска и впалому животу до паха с аккуратным членом. Идеальный, как скульптура бога. — Мне кажется, вы понравитесь друг другу. — Я не уверен, что умею любить… — шепчет едва слышно Чонгук, вкладывая в эти слова сугубо физический смысл. — Я никогда не был с альфой, поэтому вряд ли смогу удивить правителя Пака. — Глупенький, — Алия щелкает его по носу, приподнимаясь на носочках и едва дотягиваясь. — Нашего короля этим точно не удивить. Просто будь собой и больше ничего не надо. А я тебе немного помогу почувствовать себя красивым. — Я некрасивый? — Чонгук удивленно приподнимает брови, и даже Алия не сдерживается и заходится хохотом, привлекая к себе внимание старшей и получая от нее строгий взгляд. — Ты красивый, Чонгук. Очень красивый. Просто нечто поможет получить тебе чуть больше уверенности. Чонгук наблюдает, как одна из девушек отходит от стола и подает Алии в воду небольшую бутылочку, остальное оставляет у бортика купальни и тут же уходит, словно не желая нарушать таинство купального процесса. Горячий пар снова клубится сильнее, будто внизу под купальней кто-то развел адовый костер и щедро подкидывает туда дров, припекая нежные ступни омеги. По телу разносится тревожная дрожь в предвкушении того, что с ним сделают «нечто», о котором Чонгук даже не подозревает. А если ему не понравится? А если это больно? Или некрасиво? У него, например, свои представления о красоте, и он считает, что природа одарила его достаточными качествами, чтобы нравиться альфам. Да, он не красавец и его нос все еще не идеальный, но это не повод устраивать ему «нечто». Вообще-то он его жутко боится. — Я не хочу, — набравшись смелости, решительно мотает головой. В спину больно упирается разгоряченный камень. Бежать некуда, нужно было давать деру на рынке, где его словили, а не здесь. — Это точно необходимо? — спрашивает, надеясь на пощаду. В руках Алии блестит не пойми откуда взявшееся лезвие. — Мадо никогда не доставлял мне хлопот, — замечает девушка, выдавая железный аргумент. Чонгук хочет быть лучше Мадо. Чонгук должен терпеть. — Поставь ногу сюда и убери руки. Прекрати уже стесняться, ты же не маленький. От этой фразы у омеги наворачиваются слезы. Он не маленький, он давно уже вырос, но в этом мире совершенно одинок, потеряв в огне пожара всех, кто был ему дорог. Это даже не чувство жалости к себе, а пришедшее осознание, словно за этот месяц он жил в каком-то сне и только сейчас очнулся, вспомнив, что произошло. Послушавшись купальщицу, он незаметно от нее смахивает слезы. Прикосновения девушки к месту, к которому касался только сам омега, и никто другой, вызывают чувство стыда. Он замирает, не дышит и втягивает живот, обнажая рельефы. — У тебя красивое тело, — замечает Алия, намыливая пах. — Ты где-то тренировался? — Нет, — Чонгук закусывает губу и пытается отвлечься разговором. — Много помогал по дому, работал. — Забудь об этом, — девушка ловко орудует лезвием, убирая не слишком жесткие волоски. На руках и ногах у Чонгука их почти нет, но паховая зона — к ней лично у Алии особые требования. Чтобы всегда гладко, чисто и без порезов. Правитель Пак особенно придирчив, поэтому ей и доверяют самое ценное. — Останешься здесь — будешь отдавать распоряжения слугам. — Скажешь тоже, — Чонгук готов взвыть, когда девушка смывает пену из ковшика и любуется результатом. Внизу теперь стало все по-другому: пошло и слишком… все слишком торчит и выпячивается, будто и не его вовсе. Раньше ему нравилось больше, но, если Мадо тоже так делал, он готов потерпеть это «нечто». — Это все? — спрашивает на томном выдохе, когда Алия убирает руку с яиц, тщательно смывая с них белую массу. Она пахнет приятно, а ощущается как нечто скользкое и маслянистое, поэтому смывается не с первого раза. — Еще немного. Повернись. Ты большой молодец, осталось чуть-чуть. Она ловко поворачивает Чонгука, буквально вжимая лицом в каменную стену. Пар в купальне не дает телу замерзнуть, и Чонгук стоял бы здесь еще и еще. Он вздрагивает, когда девушка массирует его поясницу, а потом разминает ягодицы, словно мнет тесто, из которого пекут самые вкусные в мире булочки. Вспомнив о еде, Чонгук сглатывает слюну. Он не ел с самого утра, а время, наверняка, уже близится к вечеру. Естественные потребности в пище и ответное урчание в животе отвлекают его, когда рука Алии проскальзывает между ягодиц и замирает в самом сокровенном месте. Чонгук инстинктивно сжимается, но опытная купальщица предвосхищает его попытки вывернуться. — Ты не солгал, — в ее голосе удивление, смешанное с уважением. — И правда девственник, — ее пальцы натыкаются на плотно сжатое в испуге колечко мышц. Чонгук точно не пропустит ни фаланги, а уж она умеет отличить девственного омегу от того, в чьей дырке уже побывали десятки членов. — Я же сказал… — мучительно произносит парень. — Многие так говорят, лишь бы проскочить в постель к государю, — Алия осторожно массирует складки кожи, но внутрь не проникает. — Правитель Пак справится с тобой лучше меня. Будь уверен, тебя ждет горячая ночка. Горячая здесь только вода и камни под ногами. О большем Чонгук старается не думать. — Ты голоден?— Очень, — признается Чонгук. — Быка бы съел, — и тут же осекается. Как-то некрасиво, не по-омежьи получается. — Хороший аппетит — это прекрасно, но лучше пока потерпеть. Алия убирает руки отовсюду, где они только могли побывать, и втирает в тело Чонгука душистые масла. Смешанные с еще какой-то субстанцией, они не оставляют скользоты на теле, только приятную мягкость и едва заметный аромат. Купальщица выводит обнаженного омегу из воды, обтирает жесткой тканью до красноты, а после втирает масло в запястье и щиколотки. «Наверное, ей лучше знать, что делать», — успокаивает себя Чонгук, когда девушка разминает его ступни и осторожно касается каждого пальца на ноге. Это приятно и жутко расслабляет, и если бы он не сидел на камне, то точно бы позорно грохнулся от удовольствия. — Возьмите, — пряча глаза, чтобы не смотреть на обнаженного парня, одна из девушек приносит одежду. Бесформенное синее облако перетекает в руки Алии, и Чонгук, честно говоря, никогда еще такого не видел: полупрозрачная ткань совершенно ничего не скрывает, руки купальщицы под ней так же хорошо заметны, как и без нее. — Вставай, будем одеваться, — торжественно говорит она. — Пора. Встать сложно. От предвкушения и охватившей его паники ноги почти не слушаются. Неминуемая встреча с правителем Паком усиливает дрожь в коленях. Алия успокаивающе гладит его по телу и повязывает нижнее белье, просовывая несколько слоев синей ткани между ног и закрепляя на бедрах замысловатым узлом с концами ткани, свисающими на один бок. Чонгук такое никогда не носил, но признается — это красиво. Наконец-то скрытый от чужих глаз половой орган позволяет внутренне расслабить мышцы живота. Следом идут такие же полупрозрачные брюки и нечто вроде рубашки с глубоким разрезом спереди и сзади. Придирчиво осматривая себя, он понимает, что все его тело выставлено напоказ. Стыдоба какая! — С такой одеждой можно было вовсе не одеваться, — бурчит он недовольно, пока Алия выкладывает складки ткани на его плечах, пуская по груди красивые фалды. — Можно, — посмеивается она. — Господину доставляет удовольствие не только раздевать, но и одевать красивых омег. Это особые ткани, купленные в дальних странах. Они предназначены для особых гостей, — загадочно произносит девушка. — Мадо тоже такие носил? — червячок ревности начинает точить Чонгука изнутри. Он что хуже наглого наложника? — Нет. Я сама решаю, кто достоин появиться в этом к государю. Алия явно значит здесь так много, как и старшая женщина. Их отношения Чонгук до конца понять не может, но ставит дворцовую купальщицу по значимости на ту же ступень. А ее ответ внушает омеге щепотку смелости. Купальщица бережно расчесывает волосы омеги, подбирает их в высокий хвост и крепит заколку в виде синего цветка в тон одежде. В уши вдевает массивные серьги, на пальцы надевает широкие кольца, на шею — нитки бус в несколько рядов. Последнее, что получает Чонгук — витые браслеты, плетеные из коричневого ротанга и шумящие на запястьях и щиколотках. Внешне простые, они стоят на городском рынке целое состояние. И ему они идеально подходят. — Пойдем? — Алия довольно осматривает омегу. Она хорошо постаралась. В этот раз путь по длинным узким коридорам для Чонгука еще более томителен и долог, нежели дорога к купальне. Тогда он совершенно не представлял, куда его ведут, сейчас же его конечная цель становится все ближе. Каждый шаг на свинцовых ногах сокращает расстояние между ним и тем, чье холодное сердце ему еще предстоит завоевать, чтобы выжить. Дышать становится тяжелее, и Чонгук трет кулаком по груди, наглатываясь воздуха до сухого кашля. Почему так и что с ним происходит — Алия не говорит. И что подозрительно — не спрашивает: не болен ли он? А если это такая хворь, от которой можно умереть? А если он заразит государя и тот сляжет? Нет, уж лучше он сам умрет мученической смертью, чем отправит на тот свет могущественного правителя их страны. Массивная дверь с резными вставками, показавшаяся впереди, заставляет омегу внутренне напрячься. Он слишком близко к покоям государя, потому что сердце выпрыгивает из груди и ровно сейчас, в этот момент, оно оторвется и ухнет вниз, лишая Чонгука жизни. А ведь он слишком молод. Он так не хочет умирать. — Алия… — жалостно взывает к девушке. — Что мне говорить?— Ты слишком много думаешь, Чонгук. Здесь нет правильных или неправильных слов. Просто будь собой, — она в последний раз поправляет складки на его плече, приоткрывает дверь и легонько вталкивает Чонгука внутрь.

***

Омега на цыпочках проходит внутрь, стараясь не шуршать новыми сандалиями. Его старые издавали ужасный скрипящий звук иссохшейся подошвы, а камни, попадавшие внутрь, до крови накалывали ноги. Эти же сшиты из мягкой кожи, почти неслышные при ходьбе, но все равно каждое свое движение он расценивает как максимально неловкое и простолюдинское. Будто слон в посудной лавке — того и гляди сейчас зацепит и разобьет какую-то дорогую вещицу, разгневав государя. — Проходи, Чонгук. Я ждал тебя, — мягкий, но твердый голос c морозными нотками раздается из дальнего угла покоев, приглашая парня войти. У Чонгука в ответ на пронзительный холод по спине ползут мурашки. — Будь смелее, не бойся, — правитель Пак угадывает его тревогу. Чонгук не боится. Он просто хочет умереть от страха, а так все в порядке. Жить можно. Омега осматривается по сторонам и с удивлением осознает, что за окном уже вечер. Его день был слишком насыщен, поэтому он потерял счет времени. Темнота на улице встречает его тишиной и наглыми звездами, что лезут в окна покоев подсматривать за чужими тайнами. Такая же полутьма царит и в самих покоях. По углам огромной залы горят факелы, отбрасывая огненные тени на массивные шторы, стены украшают картины с батальными сценами, а в углублении на столике стоит череп. Человеческий. Чонгук отводит взгляд, пытаясь побороть страх, скребущийся изнутри. У омеги все в порядке с воображением, и на мгновение под его прикрытыми веками комната государя тут же окрашивается в цвет крови. Он видит ее везде — въевшейся в красные портьеры, пятнами на полу, брызгами на стене и даже на постели. Словно только что здесь изнасиловали девственницу с особой жестокость. Сундук в углу чувство страха усиливает. А если он тоже наполнен черепами? Тех, кто не удовлетворил правителя в постели и теперь для коллекции валяется под крышкой, обитой железом? Может и Мадо уже там? Когда Чонгук резко открывает глаза, перепуганный собственными видениями, он понимает: ничего страшного вокруг нет. И постель под балдахином вопреки всему аккуратно заправлена. Нет, пожалуйста, можно он не будет об этом думать… В момент собственных терзаний Чонгук не замечает, как из-за шторы показывается государь. И когда он его видит, о собственном страхе забывает. Вернее, обо всем вообще забывает. — Тебе очень идет синий цвет, — цокает языком правитель, с интересом осматривая пленника. Оценивает. Хищно облизывается в желании попробовать алые губы мальчишки. Терпит. Чимин делает юноше самый простой комплимент, от которого все внутри омеги пускается в пляс. Радость, что он нравится государю, дарит незримые крылья, и Чонгук не может сдержать улыбки — вымученной и благодарной. По мнению омеги, Чимин совсем не такой, как про него рассказывают в городе. Это утверждение приходит в омежью пустую голову в секунду момента их встречи. Огромный кредит доверия Чонгука не пугает — он все равно не знает о государе больше. Ровно то, что разрешает ему узнать Чимин. А пока государь демонстрирует лишь свою полную власть и ощутимое давлении, от которого хочется упасть перед правителем на колени. Люди в стране уважают государя и ожидаемо придают ему слишком много жестких и даже жестоких черт. И рассказы про коллекционирование черепов тех, кто ему не угодил, вовсе не досужие выдумки Чонгука, а самые что ни на есть правдивые факты, которые обсуждают горожане в каждой таверне. Чонгук раньше был склонен им верить. Но правитель Пак не похож на злого человека, напротив — ему хочется довериться. Государь с омегой почти одного роста. Он идеально сложен, у него точеная фигура и мускулистые плечи, скрывающиеся под тонким белым атласом с золотой вышивкой, а соблазнительно тонкую талию обозначает пояс. Чонгук рассматривает жадно: следит за рельефом его плеч, проглатывая желание прикоснуться руками и попробовать каменные мышцы на ощупь. У правителя Пака русые, почти выбеленные под палящим солнцем походов волосы, худощавое лицо, сосредоточенный теплый взгляд и полные губы, слегка приоткрытые словно для поцелуя. Если он будет целовать ими Чонгука, тот умрет. Вот на этот раз совершенно точно и натурально лишится жизни и отправится на небеса… От напряжения между ними в комнате становится невероятно душно. Чонгук глотает сухой воздух через раз. — Интересно? — Чимин тут же разоблачает его заинтересованность, проницательно рассматривая в ответ. Томительные часы ожидания с момента, когда мальчишку завели во дворец, подогрели в правителе желание до кипучести. Он едва сдерживается, отмечая, что в этот раз стражники постарались на славу — парень невероятно красив и благодаря стараниям Алии идеально ухожен. Услада для глаз, не иначе. — Вы выглядите немного иначе, чем я представлял… — Чонгук хочет укусить себя за язык. На государя нельзя лишний раз смотреть без его разрешения, а он посмел произнести такую нелепицу. — А каким ты меня представлял? Чимин подходит ближе, как кот обхаживая пойманную мышку. Может двинуть пушистой мягкой лапой и поиграть с ним, а может сжать когти на шее и удушить, выпустив кровь из бездыханного тельца. И на то, и на другое Чонгук почти согласен. Чужое спокойствие омегу напрягает. Горло дерет от сухости во рту, даже сглотнуть слюну от накрывшего его волнения не получается. Терпеть присутствие альфы так близко едва хватает сил, да и дурацкий организм подводит. Низ живота сводит от боли, и омега думает, что нужно было попросить хоть немного еды. Чимин равняется с ним и пристально смотрит в глаза. Осознание собственной власти над омегой ему нравится, и он упивается тем, как ощутимо дрожат поджилки Чонгука, резонируя с чем-то внутри самого правителя. Это странно и необычно. Словно они чувствуют друг друга и имеют незримую связь. Находиться рядом и впитывать в себя чужой страх — особое наслаждение, но именно сейчас оно не приносит Чимину удовлетворения. На поле боя он с радостью выпьет кровь поверженного соперника из его же черепа, но сейчас государь испытывает досадное разочарование — мальчик его боится. Этот омега так наивен, юн и красив, что правитель Пак не хочет казаться для него тираном. Внутренний голос Чонгука приказывает ему опустить взгляд в пол, как и подобает пленнику, но он упорно не может отвести его от дивных глаз альфы цвета разбушевавшегося в ночь океана — темно-серых с тонкими бирюзовыми прожилками. Они завораживают, окуная прямо с разбега в колючую пучину. Омега клянется сам себе, что никогда в жизни таких не видел. Чимина такая непосредственность умиляет. Юноша совершенно не умеет вести себя с альфами. Это одновременно трогательно, но в то же время настораживает. Государь просчитывает каждый свой шаг. — Я не такой страшный и кровожадный, как про меня говорят? — усмехается, изгибая губы в улыбке. Чонгук отрицательно мотает головой. Кажется, он потерял голос. — Мне стоило бы наказать тебя за болтовню… — Вы можете делать со мной все, что угодно, мой повелитель, — пленник задерживает дыхание и покорно склоняет голову, когда Чимин медленно проводит рукой по его оголенному плечу, открывшемуся из-под ткани. Пробует мягкость кожи и, очевидно, остается доволен. Вместо ожидаемой кары — усиливающийся феромон альфы, его волнующая близость и гулкое биение сердца, заставляющее ускориться собственное. Омега не объяснит сам себе, почему так происходит, но и игнорировать этот факт тоже не может — интерес Чимина к нему заставляет чувствовать себя по-другому. — Я хочу целовать тебя, мой мальчик, — Чимин медленно обходит вокруг пленника, оценивая качество привезенного во дворец товара. Лучшего за последние месяцы. Идеальная кожа, волевые черты лица, глаза, горящие дикой страстью... Это не может не возбуждать. — Наказать всегда успею, — в голове альфы слишком много неприличных мыслей и вариантов, как заставить Чонгука просить прощение: стоя на коленях с членом во рту, привязанным к кровати, с распорками в ногах или… Горячее дыхание правителя, опаляет кожу Чонгука, заставляя внезапно терпеть нечеловеческую боль. Омега ойкает от дискомфорта и потирает зудящую шею, ключицы, плечо — все, где его касается дыхание Чимина, горит адовым огнем, выжигая на нем …метки? — Этого не может быть, — Чимин реагирует молниеносно. Принюхивается, догадываясь первым. Расстояние между ними ничтожно мало, поэтому ошибиться сложно. — Ты не можешь быть моим истинным… Чимин шокирован совершенно не тем, что его предназначенный — простолюдин, которого привезли сюда не по своей воле со связанными руками. Он больше удивлен своей способностью чувствовать его на расстоянии. Теперь понятно, почему он на весь день потерял покой, когда Чонгук находился в купальне. — Я думаю так же, — бормочет омега в оправдание, продолжая мучиться от адовой боли. Ощущается так, словно кто-то сдирает с него кожу живьем, медленно отделяя от тела с особым садистским удовлетворением. Сцепив зубы, омега сдерживает слезы, не позволяя им позорно скатиться по щекам, но сил терпеть это остается все меньше. — Этого совершенно не может быть, я вам не ровня, это какая-то ошибка… Чонгук бормочет быстро, совершенно не думая над своими словами. Голова занята совершенно другим, все ощущения сконцентрированы в местах боли. Даже если природа и сделала их истинными, так жестоко подшутив над омегой, он не может своим существованием оскорбить правителя. Находиться рядом с ним — словно обмазать святость грехом. Чонгук не из тех, кто достоин дышать с ним одним воздухом, смотреть на него, касаться, а не то что иметь особенную связь предназначенных. За что ему все это? Почему боги так его не любят? — Я хочу знать, — Чимин настроен решительно. — В конечном итоге ты здесь для того, чтобы скрасить мой вечер. Если это неизбежно и правда — истинность непременно проявит себя. «А что после?» — отбивается в мыслях Чонгука. — Боюсь, вам придется держать меня взаперти или убить, — напряженно-нервно улыбается пленник, потирая ноющие запястья. — Гадалка сказала, что везде, где ко мне прикоснется истинный, появятся цветы на теле. Не боитесь проверить? — Чонгук почти задыхается, совершенно точно понимая, что этот альфа — его предназначенный. Кажется, правитель Пак с радостью использует второе, чтобы разом избавиться от позора иметь такую пару. — Не боюсь, — принимает вызов Чимин. Он не из тех, кто отступает. Никогда — на поле боя, и тем более сейчас — в шаге от мечты. — Я сделаю тебя своим, если это правда, и скормлю собакам, если ты солгал, звереныш, — угрожающе шипит правитель. Обмануться чужой ложью невероятно больно. — Я не обманываю Вас… Чонгук не знает, что еще сказать в свое оправдание. Он готов расплакаться от обиды, но позволяет инстинктам взять своё: подставляет шею, давая настойчивым губам Чимина исследовать его тело, и замирает. Сухие и горячие, они больше не обжигают кожу, наоборот — снимают жгучую боль, как лучшее лекарство. То, что он пережил в моменте, больше не возвращается — теперь только наслаждение и бешеная страсть, с которой государь впивается в его губы. Оторопев от неожиданности, а если честно — неопытности, Чонгук стоит истуканом, позволяя съедать свой рот требовательным умелым языком. Омежьи инстинкты, рвущиеся изнутри и проснувшиеся только сейчас, подсказывают ему делать то же самое. Юноша хочет ответить, но боится — положено ли ему? Чимин, читая мысли омеги, замедляется в поцелуе и останавливается вовсе. Следом слышится вздох разочарования. — Ты можешь попробовать сам, — разрешает и ждет от Чонгука ответного шага. Омега готов провалиться сквозь землю. Он настолько очевиден в своем неумении любить, что благотворительность от правителя выглядит величайшим оскорблением. Как он, наивный, собирался превзойти Мадо, если не умеет ничего, что должен делать любовник в постели. Он не умеет даже целоваться! Фиаско, совершенное фиаско. Не удивительно, если государь прогонит его, не посмотрев на истинность. На самом деле, это ранит омегу еще сильнее. — Я хочу, — бормочет Чонгук, решая быть честным, — но я не умею. — Я научу. Простота и наивность парня Чимина подкупают, вызывая невольное уважение к честности Чонгука. Сколько здесь было развратных партнеров обоего пола — не сосчитать. Каждый старался быть лучшим в римминге или минете, но ни один из них не признался в собственной неопытности. Чимина этот факт возбуждает сильнее самого лучшего афродизиака. Виноватый вид Чонгука — разбитого и испуганного — заставляет член налиться кровью. — Ты даже не представляешь, как успешно справляешься со своей задачей, — хитро произносит Чимин и встречает тревожно вскинутый взгляд. — Можешь проверить, — он придавливает Чонгука к стене, упираясь возбужденным членом в пах парнишке. От новых ощущений Чонгука кроет, заставляя переосмыслить всю свою жизнь за пару секунд — он не сделал ровным счетом ничего, чтобы соблазнить альфу, но явный интерес государя твердо и напористо упирается в его тело. Стыдно, жарко, удушающе. А еще мокро. В заднице собирается настоящий потоп, и если он ничего не предпримет, то просто опозорится. Чонгуку кажется, что это хваленая первая течка, о которой болтали все омеги из селения. Не удивительно, что в двадцать с ним это случается впервые — он вообще сегодня целуется с альфой! Обалдеть! Эйфория бьет по вискам, путая все мысли в голове и теряя способность адекватно соображать. — Не спеши, — правитель Пак берет руку Чонгука и кладет на свой халат, позволяя пощупать немалую выпуклость. Ладонь омеги беспечно скользит по атласу, и юноша сам не отдает себе отчет, насколько сильно его действия возбуждают альфу. Он щупает, слегка надавливает, исследует, осторожно касаясь руками к чужому члену, как к ценности. Большего сделать боится. Чимина такая медлительность раздражает, он рычит, стараясь сдержать внутреннего зверя, но с Чонгуком это невероятно сложно. Мальчишке нужно дать время привыкнуть. В противном случае секс для него превратится не в наслаждение, а в наказание. И совершенно точно он не заслуживает свой первый раз таким. Чимин в постели не благодетель, он знает об удовольствии все и любит его получать, но с Чонгуком все наоборот — ему хочется не только брать, но и отдавать. Впервые чужие чувства волнуют его больше собственных. Это возбуждает, пугает и формирует зависимость. Чертова истинность во всей красе, но Чимину это нравится! Альфа сглатывает густую слюну в предвкушении вечера. Сегодня он должен позаботиться об омеге. — Ты удивительно красив, Чонгуки, — руки Чимина невольно тянутся к волосам. Он мечтал к ним прикоснуться, нырнуть в их мягкость и зарыться шелковистостью. Государь разрушает прическу, над которой так старательно колдовала Алия, и отбрасывает на пол заколку, что с громким стуком падает на мрамор. — Так лучше, — улыбается, распуская по плечам длинные волосы, что змеями падают на синеву одежды. Чимин гладит его кудри, ныряет руками в волосы и массирует затылок, нежно и настойчиво надавливая на те точки, от которых тело слабеет и становится податливым. Этот юноша в его руках как масса для лепки — из него можно сделать все по своему желанию и стандарту. И Чимин совершенно четко представляет, кого он хочет видеть в своей постели, и кто даст наследников этой стране. — Повернись, — просит он скулящего от наслаждения Чонгука. Припирает его горячечное тело к стене, заставляя прижаться щекой к прохладе мрамора, и гладит руками, разминая плечи. От переизбытка внимания Чонгук готов расплакаться. Его первая течка делает тело неконтролируемым — ничего так не хочется, как унять зуд в заднице и скрутиться калачиком в теплых руках государя. Чего из этого хочется больше — не знает. Чимин млеет от такой реакции и откровенно наслаждается нуждающимся и разбитым омегой. Собственный альфа от того, что его принимают, успокаивается, складывает перед Чонгуком лапы и кладет на них голову, но дикая страсть никуда не уходит. Наоборот — подогревается сильнее, жарче. Чимин, убирая волосы Чонгука в сторону, наблюдает, как на теле омеги появляются цветы — рисунки в полутьме едва различимые, но с каждой минутой их очертания становятся все более явными. Во всех местах на коже Чонгука, где Чимин его целовал, расцветают сине-голубые бутоны неведомых цветов. Синий — любимый цвет Чимина. Он легонько прикасается к затылку омеги, ероша носом линию волос, и вдыхает дурманящий цветочный запах. — Мой цветочный мальчик, — шепчет Чимин. — Ты удивительно прекрасен. Чонгуку сейчас не до этого. Пусть его тело и обретает рисунки, на них он посмотрит утром, если конечно переживет эту ночь. Потому что цветы на теле, кажется, прорастают и изнутри. Только они ранят его шипами, раздирают низ живота новой порцией боли, втыкаются острыми шипами и прокладывают дороги стеблями, будто опутывая все внутренности в тугие болезненные узлы. — Господин… — молит омега, едва держась на ногах. — Прошу вас… Чимин усмехается и на провокацию не отвечает. Оттрахать омегу — самое тупое, что может сделать альфа в этой ситуации. И пусть его член разорвется от желания войти в соблазнительно горячую попку, он будет терпеть, пока мальчишка не получит наслаждение сполна. — Рано, Чонгукки, — скорого избавления не обещает, не лжет. — Еще рано. Чонгук ничего не понимает в том, что между ними происходит, как и толка в том, что готовит ему Чимин. Все, что случается с ним сейчас, уже выбивает почву из-под ног. Что государю нужно еще, если вот он здесь, перед ним, доступный и готовый разделить с ним ложе этой ночью? Государь медлит. Спускает с его плеча ткань, и Чонгук понимает, зачем Алия так тщательно укладывала фалды — за одно движение чиминовой руки половина его тела остается обнаженной, доступной альфе. Пак целует его плечо, прикусывает кожу на лопатке, блуждает руками по телу, ныряя к животу и поднимаясь к груди. Неосторожно задетый сосок делает Чонгука слишком чувствительным. — Ох… Омега выгибается дугой, попадая задницей по вставшему члену Чимина, что настойчиво попадает между мягких омежьих половинок. Почему его тело отвечает так странно — Чонгук не понимает. — Я учту, — рычит Чимин ему на ухо и резко срывает вторую половину синего верха. Ткань оседает к ногам, разливаясь морем. Чонгук в нетерпении топчется, выпутываясь из сандалий. Ему нужна опора под ногами, в идеале — холодный пол, чтобы отрезвить мозги и не сойти с ума от близости с альфой. Чимин избавляет омегу от легких широких штанов и кладет руки на ягодицы, скрытые под нижним бельем. Ткань легко уступает, обнажая горячим ладоням государя заветные полушария. В меру упругие, мягкие и шелковистые на ощупь, они идеально ложатся в его крепкие руки. Чимин готов променять свой меч на задницу Чонгука, лишь бы постоянно чувствовать приятную тяжесть в ладонях. Чонгука снова прошивает дрожью, а из обкусанных в исступлении губ вырывается стон. Громкий и пошлый, будто не его голосом вовсе. За собственную несдержанность становится стыдно, и омега замолкает, чего не упускает из вида Чимин. — Не смей сдерживаться, если тебе хорошо, — шепчет Чимин на ухо Чонгуку, прикусывая мочку и выбивая из юноши новый стон. — Считай, это приказ. — Да, мой господин… — на большее его не хватает. Пальцы государя требовательно и жадно мнут чужие ягодицы, оставляя на них розовые пятна. Чимин знает, что скоро там тоже появятся цветы. Он ныряет между половинок и пачкается руками в липкую, как цветочный нектар, смазку. — Посмотри на меня, — Чимин насильно поворачивает Чонгука к себе, впиваясь потемневшим взглядом в его расфокусированный и не соображающий. Там, где у Чимина был океан, теперь настоящий шторм. — У тебя течка впервые? — Да, мой господин… — Чонгук, кажется, забыл все слова на свете. — Называй меня Чимин, — разрешает, но его голос тонет в надорванном вздохе омеги. Правитель легко подхватывает Чонгука на руки и несет в кровать. Омега хотя и хорошо сложен, но его вес слишком мал для того, чтобы сегодня понести потомство. Юноша явно не знал обеспеченной жизни, и Чимин обязательно расспросит его, откуда он родом и как попался в лапы его стражников. Но это потом, а пока он укладывает его на простыни, гладит стройные ноги от колена до бедра и замирает в области паха. Чонгук замирает тоже. — Приподнимись, — просит Чимин и дергает за ткань на бедре Чонгука, что Алия предусмотрительно выпустила на бок, когда одевала пленника. Узел легко сдается, обнажая желанное тело, и Чимин вытаскивает ткань из-под попы, отбрасывая ее на пол. Чонгук совершенен и прекрасен. Смиренно лежит на кровати в атласных простынях, но морщится от боли и стыдливо закрывает глаза руками, коря себя за слабость и стыд. Чимин знает, что это пройдет, но так играть он не хочет. — Смотри на меня, Чонгук. Чимин развязывает полы халата только тогда, когда омега открывает веки. Отбрасывает на пол халат и остается таким же обнаженным и уязвимым. Внешне они на равных, но в Чонгуке сейчас над государем власти столько, что он готов развязать войну с любым, по чьей вине скатится слезинка с этих красивых глаз. Пока же Чимин может это сделать только с собой, потому что Чонгук… плачет. Натурально, не наиграно, без всяких картинных эмоций на публику. Искренне и откровенно, как это может делать человек, чьей души коснулись до самой глубины. Чимин понимает, что так в его постели еще никто не плакал. А еще у него, кинк на слезы этого омеги. Только на те, которые появляются для него. Альфа упирается ногой в кровать, ложится сверху на Чонгука и сцеловывает каждую слезинку. Соленые и теплые, они продолжают катиться из-под густых пушистых ресниц по вполне понятной государю причине. — Не плачь, все хорошо, Чонгук. Тебе нет нужды стыдиться, ты прекрасен, мой мальчик, — альфа слизывает еще одну дорожку. — Я подарю тебе самые красивые цветы. А ты подаришь мне наследника. От услышанного омега резко распахивает глаза и даже не дышит. В них страх еще больше, чем был до этого. Он не готов к тому, чтобы быть здесь, лежать рядом с правителем и нежиться на шелковых простынях в чем мать родила и, тем более — стать продолжателем королевского рода. Еще утром он бродил по рынку в поисках работы, еды или ночлега, а сейчас лежит под государем его страны и слушает совершенно сумасшедшие вещи. Новый поцелуй альфы отвлекает от самобичевания, забирая не только губы Чонгука, но и всю его панику, так не вовремя поселившуюся внутри. Чимин готов не только целовать, он готов молиться на тело, дрожащее под ним. Прекратив терзать распухшие нацелованные губы Чонгука, альфа спускается по подбородку, оставляет засосы на шее, которые на глазах превращаются в бутоны, спускается к груди и целует соски. Он хорошо помнит реакцию омеги и добивается такой же тот час — тишину зала оглашает высокий стон. Прикусив темную горошину, Чимин перекатывает ее между зубами, заставляя Чонгука извиваться под ним от сладостной боли. Кажется, он делает себе еще больнее, но входит в какой-то экстаз, где реальность и воображение поменялись местами. Пак улыбается, зубы не разжимает и дразнит языком, чувствуя на нем требовательно выпирающий остренький сосочек. — Что вы со мной делаете? — Чонгук впервые осознает, что некоторые части тела могут не только выполнять свои естественные функции, но и приносить неземное наслаждение. — Будешь кормить меня, когда понесешь нашего первенца, — звучит не как вопрос, а как приказ. Новые прикосновения — как повод отключиться и не брать в голову то странное, что говорит правитель. Омега втягивает живот и напрягает мышцы, когда губы Чимина спускаются все ниже, выцеловывая каждый сантиметр его кожи. Алия постаралась на славу, и Чонгук не стыдится своего тела, надеясь, что Чимину оно тоже понравится. — Ты идеальный, — шепчет Чимин, когда рука омеги невольно дергается прикрыться. Уверенность в голове еще не дает его телу полностью расслабиться. — Ты самый красивый и удивительный, мой цветочный мальчик. На бедренной косточке, где Чимин оставляет поцелуй, расцветает василек, а на лобке вслед за губами альфы появляются красиво извивающиеся ипомеи. Государь, задержав на мгновение восхищенный взгляд, продолжает исследовать молодое упругое тело. Чонгука это жутко смущает, потому что то, что он дальше видит, ломает сознание и заставляет прикрыть глаза. Чимин касается его вставшего члена, истекающего прозрачной смазкой, и проводит языком от мошонки по всей длине ствола до головки и обнажает ее губами, насаживаясь на член. Чонгук готов умереть в этом адском костре горячего рта альфы, когда он начинает кружить языком, облизывать, посасывать и толкаться в дырочку уретры, провоцируя еще большие выделения. Кажется, член омеги взорвется фонтаном, если правитель не прекратит ласкать его там. Чонгук еще не может понять, что с ним происходит. — Чимин! — зовет по имени, выгибаясь от подступающей волны наслаждения и толкается членом в горячий рот альфы. — Я сейчас… — слова невольно слетают с губ от отчаяния, что вот-вот случится непоправимое. — Нет, — государь выпускает его член изо рта, не желая портить мальчишке первый в жизни оргазм, полученный с альфой. У Чонгука многое сегодня впервые, он весь как оголенный нерв: где ни прикоснись — везде ответит, но Чимин знает, что может подарить ему другое наслаждение — более глубокое, пронзительное и полное. — Повернись. Чонгук настолько ослаблен, что вряд ли сможет приподнять даже руку. Приказ господина звучит едва слышно сквозь пелену разрушенного оргазма, с трудом пробиваясь к сознанию на фоне стучащей крови в висках. Глядя на такого омегу, Чимин довольно улыбается и делает все сам. Осторожно переворачивает его на живот, седлает поясницу и разминает плечи. Омега стонет в подушку, пытаясь спрятаться в ней, но Чимин выдергивает ненужную вещь. — Я хочу тебя слышать. Каждый звук и каждый стон твой для меня. — Да, повелитель. Чимин пересаживается ниже, разминает поясницу, а затем встает с кровати и подтягивает мальчишку к краю. Легкое тело подается назад, а одного движения альфе хватает, чтобы приподнять Чонгука на колени и заставить выпятить попу. Омега фыркает, но держится на запасе последних сил, вцепившись пальцами в простыни. Красивый, идеальный и открытый для него. Чимин обладает хорошим вкусом в искусстве, и этот омега — один из лучших мировых образцов. — Потерпи, — просит альфа, целуя правую ягодицу и оглаживая левую. Чонгук стонет, но терпит, готовясь к чему-то страшному и унизительному. Всю свою жизнь он этот интимный процесс представлял именно так. Как нечто неизбежное для каждого омеги, но отнюдь не прекрасное и удивительное. И если государь просит потерпеть, то он обязательно это сделает. Сцепив зубы, Чонгук еще сильнее вжимается в простыни в предвкушении боли. Ее нет ни сейчас, ни через секунду и даже минуту после. Только одурманивающее наслаждение от чего-то горячего, что кружит возле его попы, дразня и распаляя распухшую от возбуждения дырочку. Чонгук догадывается, что это язык государя, и капает слюной на простыни от одной только мысли, что все это происходит с ним. Тот самый Чимин, государь великой страны, вылизывает попу простолюдину широкими мазками, собирает сладкую, как нектар, смазку и слизывает ее с пальцев, словно самое вкусное блюдо, которое когда-либо пробовал. Для Чонгука это все слишком необычно, а когда Чимин заменяет язык на палец, омега инстинктивно насаживается на него, слабо отдавая отчет в своих действиях. — Тебе не нужно это, — улыбается Чимин, понимая, что омега готов. Приставив головку ко входу, он медленно проникает в жаркое нутро Чонгука и благодарит всех богов, что вместе с ним терпели до этого момента. Государь контролирует глубину, ориентируясь по сбитому дыханию и стонам омеги. Ничего лучше он за свою жизнь не слышал. Чимин держит для себя чужие ягодицы раскрытыми и наблюдает за тем, как его член все больше погружается в жадное девственное омежье лоно. Из Чонгука совершенно точно получится хороший любовник. Он чувствительный и отзывчивый — все, как любит альфа. Государь проникает на максимум, давая омеге привыкнуть к немалому размеру, а потом ныряет руками под живот омеги, заключая его член в крепкое кольцо пальцев. Он выходит из него и одновременно двигает рукой по всей длине ствола, намеренно каждый раз цепляя дырочку уретры. В Чонгуке влажно и тепло, а его упругие стеночки ануса, впервые познавшие близость с альфой, жадно обнимают государев член, сдавливая до легкой боли. Альфа терпит, зная, что Чонгуку сейчас очень нужно это чувство полного единения, когда он не отпускает, а Чимин не покидает его тело. Ритмичными движениями, правитель наращивает темп и чувствует, как в феерическом оргазме сжимаются стенки ануса омеги, а член, стоящий колом до боли, наконец выстреливает семенем, пачкая кроваво-красные простыни прозрачно-стеклянными каплями жидкости. Чонгук обвисает в его руках, вымученно стонет, не осознавая случившегося, и загнанно дышит, пытаясь прийти в себя. Собраться получается плохо, ноги его не слушаются и разъезжаются в стороны в то время, как Чимин удерживает его под живот и вбивается размашисто-сильно, кончая в омегу и окуная того в новую волну наслаждения и наслаждаясь собственной. Чимин укладывается на постель, не выходя из омеги, обнимает его, притягивая поближе. Набухший узел не дает расцепиться, а государь, оглаживая цветы на теле юноши, думает, что не такой он и худой, чтобы не выносить потомство. Чонгук, разморенный после секса, ластится к государю, до конца не осознавая произошедшего и не подозревая, что внутри него зарождается новая жизнь. Чимин наматывает его волосы на руку и целует в шею, вдыхая теплоту тела. Счастливые и утомленные они отдаются сну, чтобы восстановить силы и через пару часов заняться любовью снова. В этот вечер собаки во дворце заходятся в голодном лае. Чонгук получает долгожданные цветы на теле и любовь правителя самой могущественной империи, а государь Пак то самое счастье, о котором мечтал.