Хитроумный план

В ночном полумраке улицы можно было заметить, как взлетели в удивлении тонкие серые брови Кихуна, стоило ему обратить внимание на человека с противоположной стороны тротуара. Их разделяла узкая автомобильная дорога для одностороннего движения, поэтому одному высокому человеку достаточно было пройти каких-то четыре широких шага, чтобы перейти её, однако пока он этого не делал, с хитрым прищуром приветственно размахивая рукой напротив стоящему мужчине. Сон был безбожно пьян, в руках он держал чёрный пакет с засоленной вонючей рыбой, от одного взгляда на которую Вербовщик готов был продемонстрировать свой последний прием пищи в непотребном виде, во рту пьяница держал какую-то придорожную грязную соломинку, лениво пожевывал её и вроде не совсем соображал куда идет и с кем, позволяя опрятному мужчине подталкивать себя в спину, пока они шагали куда-то там. – Сегодня у вас разгрузочный день? – разбавил тишину вкрадчивым голосом трезвый мужчина, осторожно стараясь забрать измятый и мерзко шуршащий пакет, в ручки которого Кихун вцепился мёртвой хваткой. – Тебе то какое дело? – он довольно резво, но весьма неуклюже развернулся, и рука вербовщика оказалась скована твёрдым полиэтиленом, плотно прилегая к чужой сухой руке. – Отстань от моей рыбы! – Сон то ли не заметил, то ли предпочёл не замечать скользких прикосновений чужих пальцев к своим и попытки их сплетения, поэтому капризно склонился, встряхивая охапку рук, – я её за последние деньги маме купил! Вербовщик умилялся его поведению да внешнему виду, и будь Кихун трезвее — заметил бы несвойственно спокойный для человека подобной профессии взгляд на себе и лёгкую улыбку, но слава всемилостивому — пьянчугу ничего не волновало кроме дохлой рыбы, поэтому все тревоги и смущения на данный момент могли обойти стороной их двоих, открывая пути для открытого поведения. – Не нужна мне ваша рыба, господин, я лишь хочу помочь. – Хочешь помочь, говоришь?... – Кихун пьяно улыбнулся, мутными глазами стреляя снизу вверх, – дай денег, в таком случае. Вербовщик от такой наглости бы опешил, будь он обычным смертным, однако просьба, если это можно так назвать, ничуть его не удивила, ведь несмотря на все он помнил, кто из них кем является. И он это обожал. – Сколько же вам нужно? – спросил улыбчиво он, перехватывая руку Кихуна, которой тот пытался распутать узел на их запястьях. – не торопитесь, мы никуда не спешим. Кихун отрешённо кивнул, с интересом рассматривая светлую кожу чужой руки и серые, в полумраке сильно видные вены на ней. Вербовщик, почувствовав горячий язык и холодную слюну на костяшках резко отдёрнул руку, в недоумении поднося её к лицу. – Хм... что же это, господин? Зачем? Кихун вроде как смутился, а вроде и злорадствовал: его карие глаза горели озорством, пусть он и пытался спрятать эту природную весёлость за вьющейся челкой. Огонёк перескочил на второго, и Вербовщик рассмеялся.

***

Да, он бессовестно спаивал и без того состоящего в плачевном состоянии господина Со, наливал ему с каждым разом все больше, подгонял закуски и хвалил, этой самой похвалой расчетливо располагал к себе недоверчивого к его персоне господина, смотрел открыто и вообще вёл себя на удивление Кихуна мирно. – Вы молодец, господин, так профессионально пьёте. Кихун на эту незатейливую похвалу хмурился, но стоило ему взглянуть на добродушное лицо собеседника, он сразу расслаблялся и широко, неконтролируемо улыбался, романтично приковывал своей живостью, сам того не понимая. – А ты совсем зелёный что-ли? Не пьёшь, только на меня глазеешь. – Мне лучше не пить в вашей компании, господин. Какой правильный, а Сон, значит, свинота, которая только и делает, что пьёт, да? – Да что ты заладил с этим господином, в самом деле! – Кихун гневно стукнул рюмкой по столу, – сколько тебе лет? — Спокойно, в его возрасте с таким-то количеством спиртого в организме он ведёт себя ещё потребно. Переменчивое настроение — одна из норм. –Я чуть младше вас, разница незначительна. – Ох, ну разумеется ты не станешь мне рассказывать такую ваааажную информацию. – обнаглевший в край мужчина пнул ногу Вербовщика под столом, но тот снова никак не отреагировал, что привело Сона в неожиданное бешенство. – Да что с тобой! Я ударил тебя, чувствуешь? Так скажи же хоть что-то, оскорби как-нибудь! – он наклонился через квадратный уличный столик и ухватился свободными руками за лацканы тёмно-синего пиджака улыбающегося Вербовщика. – Почему вы так злитесь, господин? Ох, ответ был прост: Кихун чувствовал себя в обществе самодовольного буржуя спокойно, слишком комфортно, что совершенно граничило с его предубеждениями и идеалами. Это вызывало сильнейшую тревогу в одури переполненном алкоголем мозгу, справиться с которой никак не удавалось под внимательным взглядом и снисходительным выражением бледного лица. Сон чувствовал, что так быть не должно. – Тебе что-то нужно от меня, да? Хочешь, чтобы я все же принял участие в каких-то там играх? – каждая мышца на его лице подрагивала, и Вербовщик в ритм читал своими зрачками любое движение на исхудалом сером лике. Он осторожно положил ладони поверх чужих кистей и легонько сжал, одновременно облокачиваясь на спинку стула так, чтобы повести Кихуна за собой, вынуждая того практически лечь на немытый уличный стол. – Ещё немного, и вы окажитесь в весьма неловком положении, – медленно начал говорить он, – вы можете оттолкнуть меня, однако это вас не спасёт, ведь падение неизбежно, – он потянул Сона за руки сильнее, игнорируя протестующее мычание и неудобное положение мужчины, в котором тому пришлось упереть колено в край стола, лишь бы не оказаться поваленным на лёгкую, точно не предназначенную для физических экспериментов пластиковую поверхность. – И все же я могу вас вернуть в первоначальное положение, – он медленно выровнял положение стула и отпустил пленника, продолжая неотрывно и глубоко проникать в сетчатку глаза, – всё зависит от того, нужна ли вам опора, и есть ли вообще опасность вокруг. Сон отдышался, стоило ему снова овладеть своим телом. Выпрямившись, он пригладил тёмные волосы и гневно посмотрел на спокойно восседающего на пластиковом стуле опрятного господина. Вербовщику этот стул совсем не шёл, вот кожаное кресло — другое дело! Туда ещё стаканчик с кофе на подлокотник и пару круассанов, а с французской выпечкой хорошо пойдет малина, которую Кихун в детстве собирал с кустов и клал в рот немытой, зубы, стоит заметить, до сих пор в хорошем состоянии и денег меньше на восстановление здоровья надо тратить! Деньги... Больной богатый кретин. – Это какая-то метафора или что-то типо того? Скрытую мысль до меня собираешься донести? – он получил одобрительный кивок. – Я отведу вас домой и по дороге мы все обсудим.

***

Кихун был полон алкоголя, он походил на заполненную бутылку, весь звенел и бултыхал, нёс какую-то чушь про малину, рыбу, да треклятую свою малолетнюю дочь, упоминание которой Вербовщика радостнее точно не делало. – Она так похожа на меня и жену, ты бы видел! – Любите её? – Кого? Жену или дочь? Вербовщик остановил шаг. – Вы продолжаете испытывать чувства к своей жене? – он поднял бровь, выжидающе сверху вниз смотря в мутные, опечаленные в миг глаза. Кихун неопределенно мотнул головой, закинул руку на мускулистое плечо Вербовщика и зашептал на ухо: – Это не имеет значения, у меня ничего не осталось. Она не вернется, не отдаст ребенка. Они дошли до чахлого домишки Сона и встали у железных ворот. – Она милая и доверчивая, – "совсем как ты", подумал Вербовщик, – я хотел бы её вернуть, но крупицы совести не позволяют мне который раз обмануть её. – Вы не сможете снова сделать её счастливой? Кихун кивнул, его шелковистые волосы мягко прошлись по светлой коже на лице другого мужчины, голова медленно легла на изгиб широкого плеча и Вербовщик услышал тихий плач, мелодичный, чувственный и такой приятный. Он закрыл глаза. – Все это пустяки, господин. Нужно двигаться дальше, искать опору. Ладонями он провёл по ткани пиджака Кихуна, очертил пальцами выпирающие лопатки и аккуратно поменял положение тела так, чтобы Сон оказался ровно напротив. – Да какая же тут опора в моем положении? – пьяный сконфуженно принялся вытирать капли слез и неловко поправлять волосы, смачивая их слезами лепить к лицу. – Самая настоящая, господин. Я выше вас в иерархической системе и по этой причине могу позволить себе вершить вашу судьбу, если вы сами того пожелаете. – А? Вербовщик склонился к блестящему лицу господина. – Вам стоит попросить и я решу проблему с вашими долгами. Кихун икнул. – Хе, решишь, как же. Убьешь меня что-ли? Тогда конечно все проблемы разом уйдут, да и не только у меня. Вербовщик изобразил на лице что-то среднее между скепсисом и отвращением, взглянул вниз на расположение их ног, сравнивая обувь и полез в карман брюк. – Вам стоит купить свежий комплект одежды, господин, в таком виде ходить уже просто неприлично. В его руках оказались четыре десятитысячные купюры, ими он помахал перед лицом господина, демонстрируя свежесть печатной бумаги и красок. – Возьмите. Кихун отшатнулся как от опасности, стоило руке Вербовщика оказаться у его лица и отрицательно замотал головой, одновременно отмахиваясь руками. – Я не буду снова с тобой играть в такджи. – Я и не собирался вне рабочее время калечить вас, Сон Кихун. Вне рабочее время? Неожиданно Кихун подорвался с места и ринулся к воротам открывать старый заржавевший замок. – Куда вы? – Я... – господин в возрасте прерывисто дышал, энергично дёргая не поддающийся замок, – я в этом участвовать отказываюсь. Бесплатный сыр только в мышеловке! Вербовщик, кажется, начинал терять терпение, это отразилось в его голосе, в медлительности которого он старался скрыть непрошеное раздражение. – Хорошо, господин. Я вас ни к чему не принуждаю, но вы забыли свою рыбу. Какой же бедняг Сон Кихун странный: ещё двадцать минут назад сам просил денег, а теперь бежит от них, как от преследующих его совсем недавно коллекторов, забавное было зрелище, стоит заметить. Какие же у него ноги, м... Вербовщик любит ноги Кихуна и сейчас, пока тот медленно поворачивается, со страданием на лице возвращаясь обратно к стоящему как по стройке "смирно!" мужчине, и протягивает дрожащую руку в мелких свежих ссадинах. – Хочешь попробовать её? Заходи как-нибудь... Вербовщик никогда бы не позволил себе этого, честно, никогда, но от одной неловкой улыбки до сих пор изрядно пьяного Кихуна, его живого лица и запаха пота у трезвого мужчины поднялся уровень эндорфина. И он, в порыве проступившей нежности и обожания, одной рукой за шею притянул господина к себе, прижал напряженное тело ближе, как только возможно было. Воцарилась тишина, её разбавлял только контраст двух дыханий: прерывистое и сопящее. – Обнимемся на прощание, мне хочется почувствовать вас перед тем, как уйду. Кихун замер, а через пару секунд сам обнял Вербовщика, осторожно сцепляя руки на его спине, делясь теплом, запахом и ощущениями от этого бесконечного вечера душных ночных улиц. – Тебе одиноко? – Нет, никогда. Кихун ушёл, помахал на прощание улыбчиво и поблагодарил за выпивку, закрывая едва поддающиеся ворота на замок с противоположной стороны. Снова они по разные стороны. Вербовщик нащупал в кармане брюк документы Кихуна, не без улыбки подумал о том, как тот сначала с удивлением обнаружит в чёрном пакете с рыбой сто тысяч наличными, а после с ужасом поймет, что потерял паспорт. Будет ломать голову, вспоминать, с кем был в тот вечер, и сам начнет искать встреч с богатым, невероятно щедрым мужчиной, чтобы тот безвозмездно помог найти пропажу. Как же все просто.