Гори

— Не… Ну ты убиваешь чувство у меня прекрасного, Кремень! Проклятый Кремень, ну вот как с ним можно иметь дело? Локи демонстративно закатил глаза, будто Кремень только что оскорбил его в лучших чувствах. Небо над головой — слякотное, мартовское, серое в разводах — точно поддакивало его театральной скорби. Ветер, по-весеннему еще злой и пронизывающий, трепал коротко стриженные черные волосы, выбившиеся из-под капюшона, но Локи даже не дернулся. Стоял, как влитой, хотя и видно было, что холод пробирает. Кремень не спеша выпрямился. Вилы, которыми он только что ворошил непонятно откуда надыбанное сено, с тихим стуком воткнулись в землю. Он медленно повернул свою коренастую фигуру к Локи, прищурился, разглядывая его, как жука на булавке. В глазах ни тени насмешки, только усталость и какое-то глухое равнодушие. — А оно у тебя есть, это самое… чувство? — протянул Кремень хриплым голосом. Будто не спрашивал, а констатировал факт. Слюна на губах от ветра застыла белыми кристалликами. — Да ты что, Кремень, обижаешь! — Локи вздохнул так громко, чтоб наверняка услышали. — Оно у меня тут, прямо вот тут, — он театрально приложил руку к груди, — рыдает! Горю-ю-ю-чими слезами! — Он махнул рукой в сторону кучи сена, потом обвел взглядом небольшую кучку свободовцев, что возились неподалеку. — Эй, сони, давайте шевелитесь живее. Солнце уже к закату, а мы тут как идиоты на сено пялимся. Масленицу, блин, провожаем, или как? — А сам-то чего стоишь, мэн? — буркнул Кобыла, один из свободовцев, не отрываясь от своего занятия. Ковырялся палкой в сене, больше для вида, чем для дела. Самокрутка в зубах дымилась, глаза сонные, видно, еще не проснулся толком. — Я, Кобыла, руковожу! — Локи ухмыльнулся. — Тут, понимаешь, творческий процесс идет. Направление задаю, вектор, так сказать. Без меня вы бы тут до темноты ковырялись, как черти в навозе. Кобыла фыркнул, поморщился недовольно, но спорить не стал. Знает Кобыла, что с Локи лучше не связываться. Язык у того — как бритва, одним словом так приложит, что потом неделю чесаться будешь. Да и в целом, пусть командует, если ему так хочется. Дело-то не больно хитрое — чучело из сена сварганить. Зиму прогнать, весну зазвать. Баловство, конечно, но развлекаться-то надо как-то. — Руководи, руководи, руководитель, — протянул Кобыла, скорее себе под нос. — А одевать-то ее во что будем, нашу бабу? Негоже ж голое чучело палить. Не по-людски это. — Может, того… у долговцев какой комбез свистнуть? — подал голос кто-то из молодых. — Не-е-е, — протянул Кремень с сомнением. — Это уже провокация чистой воды. Мир-то миром, а они на такое точно обидятся. Старую простыню найдем где-нибудь, обмотаем — вот тебе и наряд вечерний. Красота будет. И дешево, и сердито. Небо над Яновом и правда наливалось розовым. Март только начался, день еще короткий, закат на Зоне налетает быстро. На станции царила какая-то особая тишина. Воскресная ли, ленивая ли — не поймешь. Обычно Янов гудел, как растревоженный улей. Сегодня же все было как-то приглушенно, спокойно. Может, и правда из-за выходного, может, из-за приближающегося «праздника». Идея сжечь чучело зимы пришла Локи в голову спонтанно, как озарение свыше. Но остальные подхватили с энтузиазмом. Блины, конечно, никто печь не собирался — не до жиру тут, но традиции — дело святое. Тем более, за полгода мира на Янове все уже успели немного расслабиться, позабыть про постоянное напряжение, вечную готовность к перестрелке или выбросу. Кремень, не теряя времени, скомандовал еще паре мужиков подтаскивать сено. Дело пошло быстрее. Локи наблюдал за ними, слегка улыбаясь краешком губ. Его «чувство», о котором он только что заявлял Кремню, вполне себе чувствовало себя живым и довольным. Настроение было ровное, хорошее. Даже чертовски хорошее, если честно. Может, весна так действовала, хоть ее особо еще и не чувствовалось. Ветер был холодный, земля мерзлая, под ногами хрустел ледок, деревья стояли голые, как скелеты, но в воздухе уже витало какое-то неуловимое предчувствие тепла. Или это просто в душе теплело? Странное ощущение. Краем глаза Локи засек движение у бокового входа на станцию. Присмотрелся — точно, подполковник Шульга собственной персоной. Вынырнул откуда-то. Идет прямиком сюда. Ни с кем не спутаешь. Выглядит, как всегда, собранно, подтянут. Спокойный — аж зубы сводит от этой его невозмутимости. Внутри у Локи что-то дернулось. Радость? Или что-то вроде того. Улыбка сама собой расползлась по губам, шире прежнего. Соскучился, что ли? Вот же ж… Иногда он и сам себе противен. Шульга подошел ближе, остановился в паре шагов, не больше. Обвел взглядом — медленно так, обстоятельно — кучу сена, разбросанную у входа. Задержал взгляд на свободовцах, что как малые дети, очумевшие от безделья, устроили снежную баталию. И только потом, как бы невзначай, повернул голову к Локи. Встретились взглядами. Зеленые глаза Шульги — спокойные-спокойные. — Это… что у вас тут? — спросил ровным голосом, почти интонаций. Но Локи уловил — взгляд задержался чуть дольше обычного. И только-то. — Зиму вздумали провожать? — добавил Шульга, будто прочитав его мысли. Хотя, какие там мысли у Вовы… Ерунда одна в голове. Костя, не спеша, полез в карман куртки, выудил пачку сигарет, «Беломор». Достал одну, зажал в зубах. Потом пачку протянул Локи — мол, угощайся, если не брезгуешь. Локи поморщился — как от кислого яблока. Качнул головой — нет, спасибо, мол, сам свой «Мальборо» докуриваю. Хотя и его уже дней пять как нету. Приходится вот самокрутки Кобылы стрелять. — Не, «Беломор» свой сам дыми, подпол, — ответил Локи, спокойно так, даже лениво. Оттолкнулся от стены, слегка облокотившись плечом на шершавый бетон. Взгляда с Шульги не сводил. И тот тоже смотрел прямо в глаза, не отводя. — А так… ага, Кость. Чего-то уныло совсем на Янове. Зима вроде и уходит, а праздника душа просит. Не тошно тебе, а? Шульга слегка дернул щекой, едва заметно приподнял одну бровь. В уголке рта мелькнула еле уловимая усмешка. Почти не видно, но Локи заметил. У него на этого человека уже глаз наметан. — А блины печь собираетесь? — Шульга прикурил, выдохнул сизую струйку дыма вверх, туда, где небо уже начало розоветь на закате. Потом как-то вяло почесал нос рукой в перчатке. Нос красный, обветренный, видать, еще не совсем от простуды отошел. — Ага, с икрой красной. Килограмм на нос, — усмехнулся Локи. — Где мы тут тебе муку-то найдем, Кость? Ограничимся чучелом. Зато с огоньком проводим. Поделись, а, подпол, с нами вашим каким лишним комбезом? Чучелу точно бы подошел. Будет прям выпускница смотра строя и песни. Шульга тут уж не сдержался, смачно так закатил глаза. Локи просто в душе заржал от удовольствия. Провокация удалась. Маленькая победа, а приятно. — Думаю, это уже будет перебор, Локи, — Шульга выдохнул дым и тряхнул головой. — Только станцию мне не спалите, — кивнул подбородком в сторону сена. — Без лишних форс-мажоров сегодня, а? — Будем аккуратны, как никогда, подполковник, — Локи почти вытянулся во струнку, серьезность на лице — хоть портрет пиши. — Под моим-то чутким руководством ничего не случится. Я тут все под контролем держу. Костя снова усмехнулся, на этот раз заметнее, даже с уколкой какой-то. Покачал головой — мол, знаю я твое «держание под контролем». — Ну-ну, Вов, — сказал чуть тише, уже почти не официально, как раньше. — Зная твою «аккуратность», мне теперь только страшнее стало. — Не поймешь, то ли серьезно говорит, то ли шутит. Он потушил сигарету, растер окурок грязным носком ботинка о битую плиту. Еще раз оглядел все этот бардак из сена и суеты свободовской. И собрался уже было уходить — повернулся корпусом, шагнул было в сторону своей половины Янова. Но Локи его остановил. — Константин Сергеевич, а ты не хочешь присоединиться? — крикнул вслед, чуть громче обычного, чтоб наверняка услышал. — Ну, можешь даже своим архаровцам предложить подтянуться. Считай, что очередное праздничное перемирие объявляем. Культурный обмен между группировками, так сказать. Для укрепления дружбы между народами и тыры-пыры. Шульга замедлил шаг, словно споткнулся. Остановился. Повернулся обратно, уже как-то всем телом, а не только головой. Взгляд зеленых глаз стал более пристальным, словно пытался рассмотреть что-то такое, что не заметил раньше. На лице — ничего, как обычно. — Ну… Посмотреть можно, — медленно проговорил Шульга, будто взвешивая каждое слово. — Но что блинов не будет — это конечно обидно… — Вот и замечательно, — Локи снова улыбнулся, уже искренне, от души. — Тогда жди приглашения на торжественное сожжение. Часов в семь вечера, не позже. Как стемнеет. И народ свой подтягивай. Будет весело. Обещаю. Шульга кивнул коротко, еще раз оглядел все вокруг, и на этот раз задержал взгляд на Локи чуть дольше обычного. И ушел, наконец. Ушел к себе, на долговскую половину станции. А Локи остался стоять на месте, смотреть ему вслед. И улыбался. Сам не знал, чему. Просто так, без причины. Хорошо сегодня. Несмотря на слякоть и холодный ветер. Просто хорошо. Минут через двадцать (может чуть больше, но не прошло и получаса), Шульга вернулся. Не один, а в компании еще пары долговцев. Сам он запахнулся в бушлат потеплее, видно, вечерний холод пробрал даже его, железного дровосека. Солнце уже почти нырнуло за горизонт, край неба догорал бледно-розовым, мороз начинал щипать за нос. До настоящего тепла, конечно, еще как до Киева раком. Шульга кивнул Локи коротко, один раз. И встал недалеко, как будто так и надо. Стоит, смотрит, как работа кипит. А работа и правда кипела. Кремень и еще пара свободовцев, сосредоточенные до невозможности, пыхтели, крутили сено, придавая бесформенной куче очертания чего-то отдаленно напоминающего женскую фигуру. Правда, скорее пьяную бабу какую-то получалось, косая на бок. Локи вертелся вокруг них юлой, подскакивал, руками махал, указывал, руководил процессом, ценные замечания вставлял через слово. Шульга стоял рядом неподвижно, как памятник самому себе. Только губы иногда едва заметно дергались в усмешке, когда Локи очередную шутку отпускал или команду орал так, что слышно было на всей станции. Солнце окончательно пропало, завалилось за край Зоны. Небо заволокло серой мутью туч, тяжелых и низких — вот-вот снег повалит крупой. Ветер усилился, завыл между постройками Янова, принес с собой запах дыма из буржуек и горьковатый дух горелой травы. Зябко стало, холодно до костей. Но народ начал подтягиваться, стекаться к месту действа. Кому чучело посмотреть интересно, кому водку халявную попить — всяк свой интерес имел. Чучело тем временем было почти готово. Высокое, не стройное совсем, как жердь, с криво привязанной палкой вместо руки. Кремень завершил работу, торжественно водрузив на эту сеновальную бабу старую, дырявую кастрюлю вместо шляпы. Публика одобрительно загудела, заулюлюкала, засвистела. Довольны зрители. Цирк приехал. — Ну что, господа товарищи сталкеры, — провозгласил Локи, запрыгнув на стоящий рядом пустой ящик из-под патронов. — Все готово к торжественному провожанию зимних холодов. Увы, без блинов в этот раз, муки не достали, но добрый Гаваец раскошелился и выделил нам целый ящик огненной воды. Так что кто замерз — милости просим. Согревайтесь. Толпа зашумела еще громче, одобрение било через край. «НАХУЙ ЗИМУ!» — гаркнул кто-то басом, особо голосистый. «И СЛАВА ВОДКЕ!» — подхватили из толпы. Локи спрыгнул с ящика, отряхнул руки демонстративно. Миссия считай выполнена. Народ заведен, праздник начался. Локи оглянулся на Шульгу, стоящего рядом неподвижно, как скала. Фиг поймешь, что у него там в голове творится. Загадка природы, блин. Локи ухмыльнулся еще шире, даже зубы оскалил почти. Подошел к чучелу вплотную, чиркнул зажигалкой, осторожно поднес огонь к сухому сену, что торчало снизу. Вспыхнуло жаркое пламя, рванулось вверх, весело затрещало, быстро побежало по сухому сену, охватывая всю фигуру огненным языком. Чучело загорелось ярко, жарко, весело — как и положено на Масленицу. Пламя рвалось вверх, к темному небу, освещая лица сталкеров красным пляшущим отблеском. Запах горелого сена поплыл по окрестностям, смешался с запахом дыма от костров и каким-то особым, пока еще робким, весенним воздухом. Скоро весна. Скоро отпустит холод Зону. Локи оказался рядом с Шульгой, как-то незаметно придвинулся в толпе. Стоят бок о бок, плечом к плечу, смотрят вместе на огонь. Ветер треплет пламя, уносит искры в темноту, как светлячков. В огне что-то весело трещит и шипит. В общем шуме голосов и треска пламени Локи протянул Шульге тихо, почти шепотом: — Ну что, Константин Сергеевич? Как думаешь, получилось у нас зиму-то прогнать? Или еще вернется, зараза? Шульга не отрываясь смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, завороженно как-то. Лицо спокойное — ничего не прочтешь. — Надеюсь, — ответил Шульга так же тихо, почти беззвучно. — Надеюсь, получилось. Хочется верить в лучшее. Огонь прогорел быстро, как и все хорошее в этой зоне. Оставил после себя только кучу дымящихся угольев и горький запах гари. Толпа начала понемногу рассаживаться, растекаться по Янову. Кто в станцию погреться пошел, кто просто по делам рассосался. На площадке перед Яновом осталось всего несколько человек, самые стойкие или самые трезвые. Среди них — Локи и Шульга. Ветер разносил легкий пепел по земле, небо потемнело совсем, только редкие звезды мерцали высоко в черной вышине. Тихо стало вокруг, спокойно. — Ну что, Константин Сергеевич, — сказал Локи, глядя на догорающие угольки. — Может, пройдемся немного? Воздухом подышим. Не боись, кусаться не буду. Просто пройдемся, пару вопросиков насущных обкашляем заодно. А то все никак времени нет поговорить по-человечески. Шульга посмотрел на него долгим взглядом, подумал секунду, может, две, потом кивнул едва заметно. — Пойдем. Они отошли от станции, шагая вдоль шершавой, бетонной стены. Туда, где Янов заканчивался и начинались редкие, корявые деревца, цепляющиеся за мерзлую землю. Ветер, гулявший меж вагонов и построек, посвистывал в щелях, донося запах сырой земли и металла. Сверху посыпался тихий снежок — редкие, белые мухи кружились в воздухе и таяли, не успев долететь до земли. Шли не спеша, молча. Дошли до старых вагонов, брошенных тут еще до первой аварии — ржавые бока, выбитые стекла, как памятники иной, мирной жизни. Локи остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Потер большим пальцем переносицу, задумчиво глядя куда-то в сторону покореженных путей. — Ну, Вов, — Шульга обернулся, голос спокойный, ровный. Аккуратным движением руки поправил шарф, что выбился у Локи из-под куртки, подоткнул бережно так, словно с ребенком возится. Мелочь, а приятно. Локи усмехнулся про себя, — Что за «вопросики»? — Подпол, — отозвался Локи негромко, без тени зубоскальства. — А ты в курсе, что сегодня вообще-то Прощеное воскресенье? Шульга фыркнул тихо, одними губами, но плечи дернулись в усмешке. — Это ты мне про духовность решил задвинуть? — Ну, ну типа… — Локи замялся на секунду, словно решался на что-то важное. Как школьник на первом свидании. Потом шагнул ближе, вплотную подошел, приблизился так, что почти касался его грудью. Обнял крепко, по-медвежьи, прижимая к себе всем телом. И поцеловал. Не в губы сразу, а сначала в щеку, потом в уголок губ, потом уже нашел губы сами. Поцеловал нежно, но настойчиво, как будто требовал ответа. И Костя ответил. Ответил сразу, не раздумывая, приобнял в ответ, руки на спине сжал крепко. Снег падал мелкими хлопьями на голову, ветер завывал где-то в вагонах, а вокруг – тишина и темнота. Только они двое и снег. Шульга смотрел в глаза внимательно, словно пытался что-то разгадать. На лице – ничего особенного, только губы чуть улыбаются уголками. И глаза – теплее стали, чем обычно. — Ради этого мы и перлись сюда в темноту? — пробормотал Шульга тихо, почти шепотом. — Ну ты и шут гороховый, Вова. — Но сказал это без злости, скорее с нежностью какой-то даже. — Или мне теперь переживать, что там опять надумал твой злобный гений? — Иди ты в пень, Константин Сергеич.