Беги, пока не упадешь

– Ангелина, оденьтесь, на улице холодно. Действительно, когда Максим смотрел этот выпуск, в назначенное время присланный редакцией, чтобы оценить соперников, весь жар от выпитого накануне и в общем алкоголя сошёл на нет. Разум мгновенно протрезвел, когда за спиной давно знакомой ему колдовки он отчетливо увидел крылья. Ему могло показаться просто из-за того, что когда-то её так называл, находившись в заточении. Ему могло показаться, что алкоголь губителен, и ещё больше – необдуманно сказанные слова, и губительнее всех оказалась чрезмерная гордость, которую во второй раз на Битве он не смог победить, пусть возвысившийся во втором раунде второй «Битвы Сильнейших», оставив позади женщину, которой, признаваясь себе честно, ценил и восхищался, возможно, и по сей день. – Макс, погоди, не убегай, – на пути из гримерки очередного съемочного вторника, выводит из мыслей достаточно молчаливого в этот раз (прописанным, видимо, сценарием) Левина Ангелина, уверенно хватая того за руку, останавливая. – Спасибо, что оценил по правде на этот раз. На этот раз… После всего, что вообще-то было. – Ты ещё сама подходишь, благодаришь, не за что, Гель, не за что, – ему будто бы негласно всё ещё позволено обращаться к женщине так. Пора перестать оправдывать прошлое, использовать его как нечто подобное для давно прогрессирующего настоящего. Все недостатки всплывают, будто они и никогда не были скрыты толщей воды или чем-то мутным, завуалированным, а то и простым и очевидным сверху. – Этого ведь недостаточно, даже того, что я тебе поставил. Будто бы каждый балл от меня имеет вес, будто бы каждое слово… Всё, оставим, забудь. И чуть было сразу, в довершении не сказал: «прости». Когда вообще Ангелина высочайше ценила эти числа от 1 до 10, нарисованные белым по черному скрипящим маркером. Когда бы она не подошла, ярко накрашенной и в целом с потрясающем видом к такому же яркому с оттенком красного в образе последнего готзала Максима, будто он просил вызывающе внимания и на этот раз. Когда Изосимова бы ещё увидела, смотрящего в лицо своей великой слабости колдуну, который себя обманывал после того, как вновь увидел, с кем стоит на одном пути и в этот раз. – Совсем всё забыть? – Ангелина улыбается легко и спокойно, стоит поймать взгляд Левина в полумраке выключенных ламп старого здания, пафосно напоминающего неоготику, пусть ставшего очень родным, вековым (едва ли нет), где все времена уверенно пересекаются. Забыть, или осознать, как она когда-то была ослепленной его превосходством и успехом, как восхваляла. И, на самом деле, ещё и даже в период совместного испытания, до того рокового ночного пьянства с бывшей супругой. Пустые уже слова, сказанные, естественно, особо не подумав. Остаётся только бежать от таких оправданий, не удерживать Максима за руку прямо сейчас, не приносить это сочувствие раскаявшемуся – или то, как всё ещё полагает опытный и мудрый Левин. Который только начинает признавать, насколько это женщина неуязвима для созданной им клеветы, насколько она не просто говорит, а является поистине сильной. Пусть многое никогда не станет для них всем тем, чем казалось даже всего пару недель назад. Пусть Максим всё ещё сожалеет за несказанное больше, чем за сказанное: за отсутствие поддержки даже по наигранному сценарию и в целом. – Как тебе будет лучше. Лишь бы тебе было лучше, – только и мог ответить колдун, всё же по инерции поднося и опуская ладонь на скулу Ангелины. Она не убегает и не будет бежать ни от тебя, ни от себя больше. Даже если её глаза опущены, даже если ей когда-то было стыдно за себя, однажды она осознала, что её подобного рода неудачи не смогут больше вновь повториться. Колдовка осторожно поднимает руку, накрывает ладонью сверху от своего лица и где-то рядом в воздухе перехватывает вполне осязаемую крепкую кисть Левина. Без резких движений, без игры на камеру – вообще-то она особо то и никогда не играла. – Будет, не переживай, – наконец, отпуская руку, выдерживая паузу, осторожно притягивается к колдуну, обхватывая его уверенно за напряженную, в то же время сгорбленную спину. Прикоснувшись лбом к груди Максима на секунду, она резко отстраняется. Будто бы, как тот ангел, давно ушедший выше всеобщего представления, предварительно отпустив всё то, что сделало, однако, такой пока ещё земную женщину. И она реальна всё ещё, Максим не успевает опомнится, улавливая её глубокий аромат, как никогда до этого раньше, осознавая, что Ангелина всё прекрасно поняла, вероятно, даже раньше сильного, якобы незаметного вдоха. – Приятно, да? Этот запах… Учуяла раскаяние? – смотря в глаза своими расслабленными произносит тише Левин. Изосимова на это только смогла рассмеяться, как она, в принципе, умеет, чем может испугать всех вокруг, но только не колдуна, который, на самом деле, откровенно испугался своей чрезмерной гордости. – Беги, Максимушка, беги от своей напыщенности, и не оглядывайся, пока ещё раз не упадёшь. Тут уж я снова не судья тебе. Не судья, но всё ещё – мой Ангел. – Не судья, но ты старательно борешься и у тебя не всегда и получается. Так думаешь, я на это способен? – Левин, стараясь держать планку, снова об этом напоминает, но также уверенно у него не получается из этого ничего. Не за меня, конечно, нет, это полная чушь, но я давно оставил эту борьбу. – А ты думаешь, я перестала в тебя верить? Тебе – да, но в тебя – нет. Было бы чуточку больше понимания с твоей стороны. Никто тебя не стоит, тем более – сам чрезмерно гордый колдун. – Для тебя, как для человека, который ценит правду, мне трудно что-либо сказать, – на исходе говорит Максим собирающейся уходить колдовке. – Не утруждайся, – не так грубо, но как обычно отрезает Ангелина, резко поворачиваясь, – ещё столько всего впереди. – Всё-таки, мы можем поговорить, не здесь, сколько уже можно вокруг да около, – вдруг выпаливает Левин, останавливая Изосимову на пороге. – Поедем ещё раз в лес, только… не стоит так равнодушно относиться к своему здоровью. Твой прекрасный внешний вид и изнутри тоже лишний раз этого не одобрит. Ангелина оторопела, Максим ожидал услышать этот фатальный смех, но получил внезапное смущение, очень привычное на камеру, пусть всё ещё – это правда и точно не пустые слова. – А давай, только поменяется ли что-то от этого. Ты же в один прекрасный вечер вернешься к ней снова в приподнятом настроении, я буду обесценена в твоей голове, не то, чтобы на словах. – Ангел… – Левин не оговорился, как показалось, просто был перебит. – Или только работа, ничего личного? Надоело мне, не нужно этого, сколько можно втягиваться в это бесконечное притворство, – Изосимова складывает складывает руки в замок, облокачиваясь на дверной проём. – Или будешь ставить условие, что раз ты сильная, так оставь всё это, сумей победить, тогда оценю тебя наивысшим образом? Докажи, покажи, проявись… – Геля, тихо, не надо, прошу. Ты сейчас не права и тогда тоже – ты действительно была ослеплена. Может, глупо просить тебя дать возможность всё исправить, – сказав с метким взглядом колдовке в переувлажненные уже глаза, Максим потер свои пальцами. – Повторюсь: времени ещё достаточно, но ты помнишь, да, что так, как раньше – уже не будет и быть не должно, – Ангелина всё ещё не прощается, прикрывая дверь, она, кажется, это и сказала только что и по какой причине этого не сделала. Сквозь расфокусированный взгляд от излишнего давления на глаза, Максим видит расплывающуюся комнату, выделенную под гримерную. Он может сейчас выйти, догнать и, всё-таки, сказать то, что должен. Добегался, уже упал. И бежать после дальше, пока сам не перестанет падать в своих глазах.