Часть 16 Happier
11 декабря 2025 г., 23:07
Даоток POV
В вечернем Сан-Франциско я рассеянно смотрел в окно палаты. Бежевые шторы чуть колыхались от ветра, залетавшего внутрь. Чувствовал я себя куда лучше, чем утром, когда ломило всё тело, голова раскалывалась, а сил даже просто подняться с койки почти не было. Я опустил взгляд на свою руку с иглой капельницы. В больницах я бываю часто, так что вид собственной руки, проткнутой иглами, для меня, зрелище привычное. Если бы мои вены могли говорить, они бы наверняка жаловались: «Хватит уже, мы и так, блин, как решето». Пи из соседней квартиры только что вышел из палаты, явно в раздражении, после того как засыпал меня вопросами без остановки. Я как раз до этого успел созвониться с Нортом, он отругал меня за то, что я слишком беспечен, и сказал, что Пи тоже чувствует себя виноватым. Видимо, так и есть, он же только что извинился. Хотя вины его тут нет, он меня не заставлял. Просто я из тех, кто если уж что-то делает, то до упора, и при этом стабильно забывает про себя. От этого, последствия всегда одинаковые. На работе тоже, стараюсь выложиться на сто процентов, а в итоге валяюсь больной, уже не знаю, какой раз. Но даже больной всё равно продолжаю работать. Родные давно уже жалуются, что так нельзя. Я и сам толком не знаю, почему. Наверное, потому что в голове вечно сидит мысль: «Да нормально, я выдержу». Я провалялся ещё минут тридцать, потом зашёл врач, осмотрел меня и сказал, что можно выписываться, серьёзного ничего нет. После этого я переоделся и вышел из палаты. Пи уже ждал в коридоре. Мы вместе вышли из больницы, он оплатил счёт, забрал лекарства. На улице начинало темнеть. Пока он вёл машину, рядом, в тишине, вдруг спросил: — Ну что, нашёл кого-нибудь… на кладбище? — Нет, — ответил я. Он ничего не сказал, просто продолжил смотреть на дорогу. Я снова перевёл взгляд в окно. Было немного странно видеть, как вдоль улиц ходят духи, почти на каждом шагу. И только тут я понял, что забыл надеть свой браслет и стал шарить по карманам. Но пальцы нащупали пустоту. Я помнил, что утром на кладбище снимал браслет и убирал, как обычно, в карман. Значит, он либо вывалился, когда я падал в обморок, либо потерялся уже в больнице, при переодевании. — Это ищешь? — вдруг спросил Пи, точно зная, что именно я ищу. Он протянул мне мой браслет. При виде него я почувствовал, как камень с души упал. Если бы потерял, был бы крупный геморрой. До возвращения в Таиланд мне точно не хочется видеть духов каждую секунду, а уж выслушивать выговор от бабушки, тем более. Я быстро надел браслет обратно. — Спасибо, — сказал я искренне. Он удивлённо на меня посмотрел, видимо, к такому тону от меня не привык. — Где нашёл? — спросил я. — На кладбище. — Понятно. До дома мы ехали молча. Дома хозяин официально выгнал меня в постель, заявив, что сначала я должен полностью отлежаться, иначе если мне станет хуже, будет совсем плохо. Спорить с хозяином дома я не стал. Вернулся в свою комнату и довольно быстро уснул. Но из-за того, что весь день я по сути проспал, да ещё лёг спать с ночи, проснулся среди ночи бодрый как ни в чём не бывало. Заснуть снова уже не получалось, так что я вышел из комнаты прогуляться, подышать воздухом. Из сада за домом доносилось перебирание струн, лёгкая, расслабленная мелодия. Я пошёл на звук и увидел Пи сбоку, он сидел, зажав в зубах сигарету, и перебирал струны гитары. Он услышал мои шаги и обернулся. — Чё не спишь? — спросил он. — Уже выспался, — ответил я. — Полегчало? — Думаю, да. Я заметил переполненную пепельницу и гору пустых банок из-под пива. Для одного человека за короткое время, многовато. — Ты уже можешь… искать? — спросил он. — Прямо сейчас? — Ага. — Ты уверен? — уточнил я. — Угу, — кивнул он. Я и правда ощущал себя нормально, ни головной боли, ни слабости. Раз так, можно и попробовать. Он отложил гитару, поднялся. Вид у него был, мягко говоря, уставший: на лице перемешались тревога, растерянность и напряжение, которое он даже не пытался скрывать. Всё-таки для него это последнее место. Ответ буквально уже перед глазами, и удерживать себя в равновесии всё труднее. — Тогда давай начнём, — сказал он. — Хорошо. Была полночь. Свет шёл только от уличных фонарей. Я снял браслет и сосредоточился. Ночью духи всегда чувствуется сильнее, время всё-таки их. Пи повёл меня по дому и по участку, как делал это и раньше. Но ни в саду, ни в комнатах, ни в гостиной, ни в спальнях, ни в ванной, ни в музыкальной комнате, ни на балконе, нигде я не почувствовал присутствия его матери. Единственное место, куда он явно не торопился меня вести, гостиная с камином в глубине дома. Там стоял камин, перед ним диван, а рядом с ним… Кресло-качалка. — Это кресло, — сказал он. — Мама умерла прямо в нём. Я молча смотрел на белое кресло. Вдохнул поглубже и попытался сосредоточиться ещё сильнее. Но и здесь никого не было. Я лишь слегка покачал головой. Пи промолчал. — Можно… я присяду туда? — попросил я. Кресло словно притягивало. Казалось, если сесть в него, удастся ощутить что-то большее. — Можно, — ответил он. Я подошёл и осторожно сел в белое кресло-качалку. Через несколько секунд сердце забилось чаще, в груди разлилось тёплое, почти обжигающее чувство. Я слегка раскачал кресло, устраиваясь удобнее, и вдруг из глаз сами собой потекли слёзы. Я сидел ровно там, где в последний раз дышала его мама, и это ощущалось предельно ясно. — …Вот здесь, — выдохнул я. — Прямо здесь она сделала последний вдох. Под Рождество, да? — Да. — Ёлка стояла там, — сказал я, когда перед глазами вспыхнули последние, очень размытые, но всё же различимые воспоминания его матери. — Ты… и отец… сидели здесь, на диване, у камина. Все были очень… очень счастливы. Я говорил, но голос подрагивал, слёзы не прекращались. Но это были не слёзы боли. — Ей не было больно, — прошептал я. — В смысле? Ты ревёшь же, — Пи смотрел на меня с мучительным выражением, и боль, и растерянность. Голос совсем не был похож на обычный уверенный тон. — Ты же сам сказал, что она… ушла тут? — Она была готова к тому, что умрёт, — выдохнул я. — Немного грустила, что не увидит, как ты растёшь дальше… вот и всё. Слова уже начали рваться, усталость снова накатывала, но я всё равно пытался передать то, что чувствовал. И её мысли, и её состояние перед смертью. — Она, да, сожалела… но… — Но что? — едва слышно спросил он. — Её уже здесь нет, — выдохнул я. — Она больше нигде здесь не присутствует. Ни в этом доме, ни в каком-то другом месте. Осталась только любовь. Я чувствую только тепло. Нет боли. Нет печали. Мама Пи… ушла правильно. По-настоящему… «по-хорошему».Атхит POV
Я смотрел на потухший камин и никак не мог собраться с мыслями. Сердце колотилось так, как не билось уже очень давно, руки онемели. Мамы больше нет. Ответ, к которому я якобы готовился все эти годы. Но когда он действительно прозвучал, вся эта «подготовка» в одну секунду превратилась в пыль. Как только мы вошли в эту комнату, одна моя нога сама по себе отступила назад. Потому что видеть это белое кресло я не мог. Именно в нём мама сидела, пока её последние вдохи не закончились. Мама много лет боролась с болезнью. Пыталась всё: лечение, процедуры, препараты. В какой-то момент стало ясно, что больше ничего сделать нельзя. Она была одной из тех, кто решил вернуться домой? чтобы последние дни провести в привычном доме, среди своих. Мы сидели у этого камина в Рождество. Через несколько дней она тихо ушла на этом кресле, будто просто снова задремала, как всегда. Обычно после таких дневных «дрем» я приходил её будить к ужину. Разница была в одном, в тот раз мама больше не проснулась. Как бы я её ни будил. Я так и не знал, какие чувства были у неё в последние секунды перед тем, как всё вокруг погасло. Было ли ей страшно? Больно? Грустно? Но из того, что только что сказал этот мелкий, выходит, что хотя бы в конце ей не было больно. Не было ни ужаса, ни отчаяния. Значит… мама правда ушла спокойно. За всю болезнь она наговорила нам с Диреком столько «на будущее», что я почти ничего не запомнил. Я не хотел слышать. Я цеплялся за мысль, что она не умрёт, что чудо случится именно с ней, как бывало с другими пациентами… Зачем вообще говорить о смерти? А потом наступил день, когда на мои «Мам, ты где?» так и не последовал ответ. И я всё равно продолжал убеждать себя, что она тут же, рядом, просто невидимая. Хотя реальность раз за разом доказывала обратное. И в итоге я превратился в парня, который хронически не может смириться со смертью матери. Мама никогда не показывала, как сильно ей больно. Я даже сейчас не уверен, была ли её улыбка тогда настоящей или сделанной для нас с Диреком. Она говорила, что приняла свою судьбу. Но правда ли это было? А если он говорит, что да… Наверное, это правда. Осталась только любовь… — Если она так переживала, — выдохнул я, не отрывая взгляда от камина, — почему… не осталась? — Потому что верила, — тихо ответил он. — Верила, что вы вдвоём справитесь и будете двигаться дальше. Я тяжело выдохнул и откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. Внутри всё бурлило, миллион чувств, ни одно из которых я не умел объяснить. «Верила, что мы с Диреком пойдём дальше», да?.. Я ещё какое-то время сидел, просто уставившись в пустоту. Не заметил даже, когда мелкий уснул в кресле. Коснувшись его руки, я убедился, что он больше не горячий. Значит, болезнь не усилилась, просто опять вымотался. Я вышел в сад и набрал Дирека. Он, как обычно, начал с недовольного ворчания, но всё равно взял трубку быстро. — Дирек, — сказал я. — Мамы больше нет. На том конце повисла тишина. — Ни здесь, ни где-то ещё, — продолжил я. — Понятно, — только и ответил он. — Он сказал, что в последние минуты маме было не больно и не страшно, — начал я, чувствуя, как голос слегка дрожит. — Похоже, он может не только души чувствовать, но и эмоции… Он сказал, что мама просто переживала, что не увидит, как мы растём дальше. Снова пауза. — Но он сказал ещё, что мама верила, мы с тобой справимся, — добавил я. — Ты плачешь? — спросил Дирек. — Смешно? — попытался я усмехнуться. — Ты всхлипываешь, — спокойно заметил он. — Ни фига я не всхлипываю, — возмутился я и выдавил смешок. Одной рукой вытер слёзы, которые непонятно когда потекли. Стоило стереть, набегали новые. — Поплачь, — мягко сказал он. — Я не буду тебя поддевать. — Дирек, главный стебатель в мире, — фыркнул я. — Офигенные обещания даёшь… Хх… вот же… слёзы сами лезут. — Ты ему веришь? — спросил он. — Тебе не кажется, что в этот момент у меня нет выбора? — хрипло усмехнулся я. — Честно говоря, это… больно, до чёрта больно, осознавать, что мамы больше нет. Но, странное дело, когда он сказал, что она ушла спокойно, внутри будто… полегчало. — Он сказал, что она не страдала, — напомнил Дирек. — Ага, — выдохнул я, и всхлип стал громче. — Ну и хорошо, — ответил он, и голос его тоже едва заметно дрогнул. Всю эту долгую историю её болезни мы проживали вдвоём. Видели, как она мучается, как проходит через процедуры, как терпит эту фигню годами, и физически, и морально. И вот теперь мы хоть точно знаем, что в момент смерти ей не было больно. — Почему я, блин, реву? — спросил я. — Не могу остановиться. — Потому что для тебя Эмма как будто только что умерла по-настоящему, — мягко сказал он. — Только сейчас ты действительно признал это. — Наверное, да, — фыркнул я сквозь всхлипы. — Даже в тот день, когда она умерла, я всё равно думал, что она как будто просто спит. — Теперь ты наконец признал, что она ушла, — сказал он. — И это хорошо. Можно, наконец, начать двигаться дальше. — Похоже, так, — кивнул я, хотя он меня и не видел. Я снова смахнул слёзы. — У тебя самого болит ещё, когда ты о ней думаешь? — спросил я. — Иногда да, — честно ответил он. — Но сейчас, когда вспоминаю, мне скорее… тепло. Радостно, что она у нас была. — Серьёзно? — Когда принимаешь, становится легче, — сказал он. — Непросто, но легче. — Надеюсь, у меня тоже получится, — тихо сказал я. Мы ещё немного поболтали о маме, о том, что она любила, какие блюда готовила, какую музыку слушала, какие картины писала. Раньше это был почти табуированный раздел, слишком больно вспоминать. А сейчас тоска постепенно смешивалась с ощущением, я скучаю, и в этом уже не было прежнего ужаса. — Всё, перестал реветь? — спросил он через какое-то время. — А кто тут вообще ревел? — хмыкнул я. — Слабак какой-то, точно не я. Я вытер последние капли под глазами. — Когда возвращаешься? — спросил он. — Послезавтра, — ответил я. — Окей. — Дирек. — Что? — Стыдно говорить, но… я тебя люблю, слышишь? Я, чертовски, люблю тебя, — сказал я. — А я тебя, — ответил он просто. — Эй, а чего сразу отвечаешь, я ж смутиться не успел, — тут же начал я отнекиваться. — Ты сам начал! — возмутился он. — Мне тоже непривычно такое говорить, между прочим! — Ладно, ладно. Всё, кладу трубку. — Давай. Я отключился. Ни я, ни Дирек не из тех, кто привык обмениваться такими словами. Не знаю, что нашло на меня в тот момент, но… да и неважно. Я закурил следующую сигарету, взял гитару и снова начал играть, чтобы хоть как-то разрядить весь этот ком в груди. Там было всё: тепло, грусть, облегчение, разочарование, спокойствие и всё равно, щемит. Принять правду получилось, но от этого она не стала менее болезненной. Слёзы снова пошли, но в этот раз я их не останавливал, играл и плакал, переходя с одной маминой любимой мелодии на другую. Хотя бы сейчас я мог играть то, что ей нравилось. Пусть и с мокрым лицом. Минут через тридцать стало чуть легче. Слёзы иссякли. Давно я так не рыдал, наверное, никогда. Я зашёл в ванную, умылся, посмотрел в зеркало, вид был ещё тот, но, как ни крути, я всё равно был чертовски хорош собой. Взял гитару, собираясь подняться на крышу, хотел посидеть там, подальше от надоедливых насекомых в саду. Подумать только, сидишь весь такой трагичный, куришь, играешь, слёзы льются, и тут ещё какая-то тварь кусает. Убежать, не убежишь, потому что погружён в собственную драму. Полный комплект. Я поднялся на террасу на верхнем этаже, и застал там знакомую невысокую фигуру. А этот тут чего стоит, типа загадочный, на крыше чужого дома? — Ты чего тут делаешь? — спросил я. Он не ответил. Просто медленно обернулся ко мне. Я удивлённо приподнял бровь. — Чего уставился? — буркнул я. — Сначала хотел спуститься в сад, — сказал он. — Но увидел, что ты там плачешь. — Чёрт, ты это видел? — выругался я. — Да, — кивнул он. Вот же… отлично. Почему именно он должен был застукать меня в таком виде? Я тяжело вздохнул и махнул рукой, ну и ладно. Прошёл и сел на маленький диванчик. Терраса была достаточно просторной, чтобы просто сидеть и смотреть на небо. Мелкий остался стоять, прислонившись к перилам. — Ты же не читал сейчас мои чувства, надеюсь? — спросил я, вспомнив, как однажды уже попадался ему в этом плане, и с тех пор немного параноил. — Нет, — покачал он головой. — Одних маминых эмоций мне за сегодня выше крыши. — Поэтому и вырубился прямо в кресле, да? — уточнил я. — Угу. — Как ты понял, что её нигде больше нет? — спросил я. — По ощущениям, — ответил он, продолжая смотреть вдаль. — Чувствуется, что она «ушла правильно». — Ну… это хорошо, — сказал я и снова принялся перебирать струны, возвращаясь к игре. Заодно наконец задал вопросы, которые хотел задать раньше, но не успел, он тогда отключился. — С Рождеством как понял? — спросил я. — Видел, — ответил он. — Воспоминания мамы? — Наверное. — То есть ты уловил их настолько сильно? — уточнил я. — Не знаю. Скорее всего потому, что это место её смерти, и туда вплелись самые тёплые воспоминания. Последнее, что она хотела запомнить, — сказал он. — Поэтому это здесь осталось. — Понятно, — кивнул я. Если мама правда была счастлива в тот день, это хорошо. Значит, каждый наш общий Рождественский праздник после её смерти был как продолжение того момента, ради неё. — Слушай, только ты Норту не вздумай рассказывать, что я тут ревел, — предупредил я. — Он же меня загрызёт. — Зачем рассказывать? — искренне удивился он. — Ну мало ли, для прикола. — Что тут смешного? — спокойно спросил он. — Ничего же. — Ты вообще хоть над чем-нибудь смеёшься? — вздохнул я. Робот с низким зарядом, не иначе. — Ладно, что бы там ни было… спасибо тебе. Эти дни были… выматывающими до чёрта. — Угу, — только и сказал он. — Ты и остальные мамины картины всё-таки раскрасишь? — спросил я, не переставая играть. — Ага. Я же сказал, что возьмусь, — ответил он. Мы замолчали. Терраса выходила на ночное небо, ветер то и дело дул в лицо. Я играл, не думая о том, мешаю ли ему. В конце концов, это мой дом. Во время этой тишины мысли снова начали крутиться. И я вдруг спросил: — Ты тогда сказал, что мама верила, будто я смогу идти дальше. Откуда ты это понял? — По ощущениям, — привычно ответил он. — Опять, — хмыкнул я. — Раскрой тему. — Она не цеплялась за свою смерть как за трагедию, — сказал он спокойно. — Там было… принятие. И уверенность. — Ты дотошный до ужаса, — проворчал я, но внутри признал, его чувствительность действительно впечатляет. Пусть за это и приходится платить здоровьем и риском. — А «ушла по-хорошему», это куда вообще? — Не знаю, — честно сказал он. — В смысле «не знаю»? — Я только чувствую, что ушла «правильно». А что дальше, не вижу, — мягко ответил он. — Но если ты говоришь, что ушла по-хорошему, значит, так и есть, да? — тихо спросил я, пытаясь сам себя убедить, что мама где-то там счастлива. Он не ответил сразу, зато вдруг протянул мне пачку салфеток. Когда успел подойти, я даже не заметил. Я лишь с запозданием понял, что глаза снова увлажнились. Вздохнул от раздражения на самого себя и грубо вытер слёзы. Всё, последняя льгота, только сегодня. Дальше никакой истерики. — Думаешь, она счастлива сейчас? — спросил он тихо. — Не знаю. Вот хотел об этом и спросить, — буркнул я. — Я тоже не знаю, — покачал он головой. — Чего ж ты вообще знаешь-то, — пробормотал я, снова шмыгнув. Он повторил: — Я правда не знаю, счастлива ли она сейчас. Но… — Но? — посмотрел я на него. — Знаю одно, — сказал он. — Что? — Мама Пи… очень хотела, чтобы счастливым был ты, — спокойно произнёс он. — В любом случае, её уже нет. А тот, кто живёт дальше, это ты. И именно ты должен быть счастлив. Если ты будешь только страдать, как она вообще может радоваться? Он выдержал паузу и добавил: — Так что дальше… не грусти. И будь счастлив как можно больше. Я какое-то время молчал. Потом тихо сказал: — Мне это никто никогда не говорил, знаешь? — Потому что ты никогда не показывал, что тебе грустно, — отозвался он. — И откуда ты знаешь, показываю я или нет? — попытался я огрызнуться. — Я же однажды уже читал твои чувства, помнишь? — напомнил он, всё так же тихо. — А, точно, — выдохнул я и тяжело вздохнул. За всю жизнь никто не говорил мне таких слов. Ни «не грусти», ни «будь счастлив». Не потому, что меня не любили, просто я сам никогда не показывал, что мне больно. И уж точно никто до него не говорил мне, что именно я «должен» быть счастлив, раз ещё жив. — Чего? — удивился он, заметив, как я на него смотрю. — Да так, — отмахнулся я и отвёл взгляд. Он повернулся обратно к перилам, вновь уставившись в ночное небо. Через какое-то время он извинился и пошёл спать. Я остался сидеть один, слушать ветер и смотреть в темноту. И понял, что из всех людей на этой планете только этот мелкий реально понимает, что у меня внутри. Пусть лишь потому, что у него такой дар. Именно те, кто жив, должны быть счастливы. Если ты всё время будешь только страдать, как маме от этого будет хорошо? Так что не грусти больше и будь счастлив. Он помог не только искать маму. Он помог мне самому. Вытянул из того угла, где я годами гнил, упираясь и отказываясь принять очевидное. Для меня его слова значили очень много. Правда… спасибо тебе.
