Огонек лампы Монад

«Ты слышишь меня?» Нежный голос Софии мягко выводит меня из небытия. Я просыпаюсь, медленно сажусь и оглядываюсь. Голова немного кружится. Я очнулся на полу вагона. Здесь темно, и я встаю в поисках лампы. Тело отзывается болью, пальцы плохо слушаются, шея ноет. Сколько же я был без сознания, если успел простудиться и закоченеть? «Ты должен помочь ему». Блуждающий взгляд находит лампу Монад. Изумительная штучка: источник энергии уже в лампе. Не надо заливать керосин, или заводить механизм, или держать отдельный источник электричества. Энергии лампы по заверениям производителей хватит на пятьдесят лет. Надеюсь дожить до того момента, когда эта лампа перестанет светить. Дверь, ведущая в соседний вагон, открывается, и я вижу человеческую фигуру. Я поднимаю лампу и рассматриваю её. Что-то в ней не так. Механический протез руки? То, как резко она застыла, увидев меня? Наконец до меня доходит, что я рассматриваю марионетку. Очень искусную, неотличимую от человека, но всё же марионетку. Значит, это ему я должен помочь?.. Такова воля Софии, той, кому я бесконечно верен и предан. Я прочищаю горло. — Привет. Я Джемини. Я помогу тебе добраться до отеля «Крат».

***

Город полон свихнувшихся марионеток, но неуютно мне рядом с той моделью, которую я сопровождаю. Марионетка Джепетто выглядит как человек, и я жду от него человеческой реакции, но… ничего не происходит. Он превосходно режет других марионеток на части и делает это абсолютно равнодушно. Ему нет дела до того, что красивый технологичный город пал, что на улицах лежат мертвые тела людей и животных, что не ходят поезда и не ездят кареты, что на бульваре Элизион больше не прогуливаются дамы в пышных платьях и элегантных шляпках, а юные гвардейцы из дома милосердия не прыгают по лужам. Но… Я болтаю о Крате и понимаю, что я знаю многое о городе и почти ничего — о себе. Меня зовут Джемини, я друг Софии, и кажется, я имею отношение к гвардии. Когда началось безумство марионеток, я стал терять память о себе, а когда укрылся в отеле, почти ничего не помнил. София пыталась читать моё эрго, но по её удивленному лицу я понял, что это бессмысленно, как бы она меня не утешала. В любом случае, она помогла мне, и я нашел для себя новую цель в жизни — помогать ей.

***

В отеле на нас странно смотрят. В основном на марионетку, конечно. Я отдаю его в руки Софии, а сам сажусь на ступеньки лестницы. От вокзала до отеля не так долго идти, но кажется, что я был снаружи вечность. Ко мне подходит Полентина. — Ваша комната готова. — Моя… комната? Я помню, что прятался в отеле вместе с Антонией, Софией, Вениньи и Джепетто, изредка выходя на разведку, пока в какой-то момент меня не попросили дойти аж до вокзала и сопроводить… того, кто нужен Софии. Но как мы жили и где моя комната, я позабыл. — Да. Ваша комната, — терпеливо отвечает Полентина. — Ты не мог бы… кхм, показать, где она? При виде номера я не могу сдержать восхищенный возглас. Здесь явно останавливались богачи! Большая комната, кровать под балдахином, на которой спокойно уместятся двое, бархатные шторы, столики с резными ножками, и главное — отдельная ванная комната. При её виде шея ноет с удвоенной силой. — Располагайтесь. Я принесу вам ужин. Есть ещё райский уголок в адском городе…

***

Горячая ванна воскрешает меня. Простуженная шея не болит, к телу возвращается гибкость. Гибкость — мое достоинство; благодаря ей я прячусь в укрытиях, когда выхожу в город. Против марионеток я бессилен, ибо слаб, зато разведчик вполне сносный, а гид — просто изумительный. От ужина меня отвлекает стук в дверь. — Входите! В номер входит София. Она, как и всегда, воздушная и элегантная, неспешно подплывает ко мне, пока я спешно вскакиваю из-за стола и встаю по стойке. Она улыбается и жестом предлагает мне сесть. Я сажусь и замечаю кусочки еды, разбросанные по столу. Ем как свинья. — Я поговорила с марионеткой Джепетто. Он готов помочь нам, и поэтому я прошу тебя продолжить ваше путешествие вместе. Ох. — Я видел его в деле. Не подумай, что я не хочу тебе помочь, но для него я бесполезен. Он отлично сражается без меня. — Дело не в сражениях. Скажи, он тебе никого не напоминает? Я пожимаю плечами. — Вы похожи. Ты утратил память, и он в каком-то смысле тоже. Вы оба должны пробудиться. Понимаешь? — Нет, — отвечаю я со всей искренностью. Она кивает. — Однажды вы оба поймете. Но для этого ему нужен гид, а тебе — защита. Ты поможешь ему? Она ждет определенного ответа, и я не могу его не дать. — Да. Я понятия не имею, о чем ты, но если ты считаешь, что так надо, я помогу ему. — Спасибо. София покидает меня, и я стою, вытянувшись по струнке, даже когда дверь закрывается.

***

Понемногу я привыкаю к марионетке. И он ко мне, кажется, тоже. Я уже не принимаю близко к сердцу его безразличное выражение лица (но пугаюсь, когда он расстроен или раздражен), а он терпит мою болтовню. Однажды я не выдержал и сказал, что могу заткнуться, если его это выводит из себя, но он лишь покачал головой и устремился вперед. Еще мне кажется, что я его задерживаю. Увы, но я человек, и мне нужно спать, а он способен торчать на улице сутками напролет, методично уничтожая марионеток. Наверное, если бы не я, он в разы быстрее добрался бы до корня проблемы. Может, если бы я был маленькой марионеткой, болтающейся у него на поясе среди ампул и взрывчатки, было бы проще.

***

Иногда он щадит меня и позволяет провести вечер за каким-то занятием. (Обычно мы возвращаемся в отель глубокой ночью, и я падаю на кровать без чувств). Я читаю книги из личной библиотеки Антонии, а он сидит перед фортепиано и наигрывает короткие прелюдии. Сейчас один из таких вечеров. Я стою спиной к нему и изучаю корешки книг. — Сыграй что-нибудь, — просит Антония. Звучит музыка, и до меня с запозданием доходит, что какое-то время, пока я выбирал книгу, марионетка тоже бездействовала. Он играет короткую мелодию, а я нахожу книгу, идеальную для нынешней ситуации, и не могу сдержать усмешку. Антония смотрит на нас, и моя ухмылка не остается незамеченной. — Что вы выбрали? — «Приключения Пиноккио», — я взмахиваю книгой. Она переводит взгляд на марионетку и кивает. — Удачный выбор. Она замолкает, видно, что она что-то обдумывает, смотря то на меня, то на него. — Джемини, вы не могли бы почитать её вслух? — Гм… Хорошо. — Это моя любимая сказка, — она улыбается, — а зрение уже не то, чтобы читать. Я беру стул, сажусь рядом с ней и читаю вслух. В сознании пробуждается далекое воспоминание, как мне и другим ребятам читают эту сказку. Я не могу вспомнить, как выглядела женщина, что читала её, но помню, как она читала разными голосами реплики персонажей, и стараюсь отыгрывать роли. Особенно хорошо мне удается передать скрипучего сверчка. В горле пересыхает. Я поднимаю голову и вижу, что в зале собрались все жители отеля. Все слушают меня, а Полентина держит поднос со стаканом и бутылкой минеральной воды. Я беру воду, бормочу благодарность и продолжаю читать. Когда я наконец-то умолкаю, зал разражается аплодисментами. Вениньи с присущим ему задором кричит: «Браво!», а я не знаю, куда себя деть. Я же разведчик, я не привык быть в центре внимания. Но мы провели этот вечер вместе, почти как семья. И это здорово.

***

Как же хорошо, что я путешествую не один! Меня трясет после Малума. Я ненавижу Братство Черного Кролика. Нас учили сражаться, чтобы охранять город и честь тех, кому мы служим, а не для того, чтобы вытряхивать последние сольдо из бедняков. А еще меня пугает брошенная ими угроза. — Как ты думаешь, Пиноккио, что они задумали? Он смотрит на меня с недоумением, и я объясняю: — Ты же слышал, что они обещали вернуться. А Братство слов на ветер не бросает. Он не отвечает. Я бы с огромным удовольствием убрался из Малума как можно быстрее, но он привык осматривать каждый уголок. Так он и находит портрет. Какое-то время мы молча рассматриваем его. Юноша младше нас, подпись «Карло», но очевидно, что это марионетка Джепетто. То, каким он был… в детстве? До того, как стать марионеткой? — Так значит, тебя зовут Карло. — Ты назвал меня Пиноккио, — возражает он. — Это в шутку. У тебя ведь нет имени, а я не могу вечно называть тебя «Эй, ты!». Конечно, я никогда не окликал его так грубо, но признаюсь, что обращаться к созданию без имени мне надоело. Люди придумывают имена своим марионеткам так же, как питомцам, несмотря на то, что марионетки выходят из завода однотипными сериями. А марионетка Джепетто определенно не серийная. — Мне нравится имя Пиноккио. Ого. Ого. Марионетка, у которой есть предпочтения? Марионетка, которая выбрала себе имя? А что дальше? Свобода воли, может быть? Я в это вмешиваться не собираюсь. Я слышал, как Джепетто обращается к марионетке — «мой сынок». Что ж, тогда пазл складывается. Если Джепетто создал марионетку по образу своего сына и испытывает к ней отцовские чувства, пусть сам с этим и разбирается. Я всего лишь проводник. — Как скажешь, друг мой, — говорю я. Он забирает портрет, и мы возвращаемся в отель. Я иду за ним и беззвучно повторяю на разные лады имена Карло и Пиноккио. Имя Карло с него соскальзывает, как масло с тел марионеток, зато имя Пиноккио очень ему подходит. Не юноше на портрете. Именно ему.