Океан

Шелест листьев и травы, лёгкий ветер, развивающий темные шелковистые волосы, и мелодичный звук каягыма. Тот момент, который нельзя передать словами, его нужно почувствовать. Услышать музыку, разливающуюся по всей округе небольшого корейского городка, увидеть тонкие пальцы, перебирающие струны, понаблюдать за морщинками на лице и за подрагивающими пышными ресницами музыканта. Нужно ощутить то, как он живёт этой музыкой, не просто слышит, а чувствует её, дышит в такт и сердце его наполняется привычным слуху звучанием. Он где угодно, но не здесь. В другом, отдалённом от всех, мире. Там, где только он, его инструмент и лёгкий ветер, путающий волосы и не дающий покоя листве. Центральная площадь всегда гудит, всегда несёт жизнь, новые встречи и неимоверное веселье. Здесь из каждого угла слышны музыка и песни, голоса торговцев и детский хохот. Здесь можно повидать различные сувениры и интересные товары, танцующих и ребячливых прохожих, самых талантливых певцов и музыкантов. Можно увидеть Бомгю, перебирающего струны каягыма, дышащего полной грудью и изредка посматривающего на, собравшуюся вокруг, толпу людей. Впервые Бомгю увидел его именно там, в толпе. Он двигался изящно и плавно, подобно воде в бескрайнем океане, рассекал голубым веером воздух, как корабли рассекают пышные волны. Он прятал лицо за веером-корабликом, улыбался, словно кокетничал, словно видел пристальный взгляд со стороны и заставлял смотреть на себя ещё внимательнее, не отрываясь ни на секунду. Он падал на каменную плитку, пачкая нежно-голубые, небесные одеяния, выгибал спину, скользил руками по открытой шее, вновь поднимался и плыл по воздуху, завораживая. Он слышал музыку, чувствовал её, был частью пустого мира Бомгю. Был где-то далеко-далеко, но всегда на виду. Всегда дополнял, заставлял дышать громче, сердце биться чаще, а руки дрожать. Пробирался в запертый мир музыканта точь-в-точь, как бушующий океан накрывал волнами засушливую землю. Погружал в себя с головой, затекал в мысли и запирался на ключ, желая остаться там навсегда. Он был молчаливым и, кажется, не очень любил людей, выходил на площадь лишь под звуки каягыма, плыл танцем по ветру, пропуская мелодию сквозь себя. Он кружил голову, пропадал днями на окраинах города и в лесах, пытался спрятаться в маленький лесной ручей, когда на самом деле являлся могущественным океаном. Таким был Субин. Таким его знал и помнил Бомгю — великим океаном, прятавшимся за стволами высоких деревьев. И Субин стал верить, волны слал лишь для Бомгю, лишь для него был большим и глубоким. Бомгю тонул в нём, в его волшебных танцах, в тихих напевах у реки, под всё тот же излюбленный инструмент и в бездонных глазах, зовущих к себе. Он был океаном и Бомгю утопал в нём, как маленький островок. Не было дней играющего каягыма без танцора. Не было музыканта без музы. Не было Бомгю без Субина. Однако и океаны замолкают, и муза уходит, и танцы не длятся вечно. Испугавшись своих бурных волн, охладев и заперевшись в ручеёк, он исчез. Как исчезают лужи в солнечный день, как уходит вдохновение, как рвутся струны инструмента. Исчез и ни через месяц, ни через два не вернулся, а музыка затихла на площадках, не весел музыкант стал и всё сохнут земли островка, недавно тонущего в водной синеве. И сердце не трепещет, и руки не дрожат, а родная мелодия слышна лишь лесу и реке его. Днём под солнцем ярким, и ночью в звездной тишине. В сердце поселилась боль, обида, злость, но чистая любовь его всё закрывалась в клетке, боялась, пряталась так далеко. Желала лишь увидеть вновь улыбку, ямочки на щёчках и чистые, глубокие глаза. Время шло, а Бомгю всё ещё ждал и верил. Как верного спутника жизни, как никого никогда не ждал. Со всей любовью и терпением, с сердечный трепетом, тоской. Но время лечет и позабыв о всех печалях, но в ожидании родной души, он вышел в люди. И заиграл, и полилась мелодия рекой, проникла в каждого и залечила раны. Перед глазами, вдруг, во всей красе растёкся океан его. Вновь плавные движения, тихие напевки, лёгкий взгляд. Тут музыка замолкла, а в сердце что-то треснуло, сломалось. По телу хлынула кровь, а вместе с ней бесконечная тоска и запертая ранее любовь. Вскочив на ноги, он рванул, что есть сил, ловил на себе странные взгляды, хотел кричать и плакать, падая в горячие объятья. Хотел тонуть с головой, касаясь мягких губ, облизывая их и улыбаясь в поцелуй. И вот чужие руки обхватили юное тело, крепко так к себе прижали. Глаза сияющие стреляли искорками, зажигая огонёчки где-то внутри Бомгю. Субин пробирался сквозь грудь к сердцу, грел и берёг, боролся с печалью, обидой. Шёпотом просил прощения, нежно что-то бормотал и не уходил ни на минуту, боясь и в этот раз пропасть. В желанное счастье окунув душу, Субин осмелел. Страх отступал, на смену пришли покой и любовь в чужих глазах, губах, руках, душе и сердце. И вновь играет каягым, а голос тихий напевает о чистой, светлой и о не покорённой страхом любви. Теперь есть звуки инструмента, танцы. Есть музыкант и муза. И в океане тонет островок, желая слиться воедино, быть чем-то целым, близким, любимым. И будет, пока океан не иссохнет до последней капли.