В разговорах у Невы.

Выходя с собрания тайного общества, Пущин чувствовал усталость, раздражение и опасения. В России все становилось сложнее, цензура с каждым днем становилась жестче, а крепостное право отменять таки никто не собирался. Ноги подгибались, голова гудела, а руки хотелось оторвать, длинный рабочий день, не утешающее собрание, единственное, что сейчас нужно было Ивану — это хороший столик в дорогом ресторане с бутылочкой дорогого рому, и, возможно, позвать кого нибудь из товарищей союза, Бурцова или Тосю. Передвигая ногами по неровной дороги, бывший лицеист дошел к набережной. Солнце уже садилось, окрашивая все своим золотым сиянием, а небо было разукрашено самыми красивыми красками, оранжевыми, розовыми, по краям голубыми и желтыми. Следы от дневного дождя оставались только в лужах под ногами. Облокотившись на перила, и взглянув на воду, он увидел отражение красивого парня, правда, усталого. А рядом с ним стоял кудрявый, в не самой дорогой одежде и в шляпе. —Саш — Начал Пущин, как его опередили и схватили за ухо. —Что ты там делал? Наконец тебя поймал — прошептал поэт Ивану, от чего тот вздрогнул, сразу понимая о чем речь. Его дорогой Пушкин каким-либо образом проследил за ним, увидев как он посещает тайное собрание союза. —Мы комедии обсуждали, отпусти, — Отмахнулся Пущин, нагло соврав другу в лицо. У него были мысли рассказать другу, он знал что Саша его поддержит, но не был уверен, стоил ли дорогой друг доверия с такой тайной. Было еще слишком рано. —Комедии? —Пушкин отпустил ухо друга, а тот в свою очередь направился вперед, вдоль набережной. Лужи тихо плескались при каждом шаге, но ни одного, ни второго это не смутило. —Да Саш, это были комедии, — он видел в отражении воды, как Александр плелся за ним, разглядывая, выискивая любые признаки лжи. Знает же, не найдет. —Что за комедии? —допрос продолжился, и Пущин остановился, а Александр, с глухим "ух", врезался ему в спину. —Ну, вот слушай, — Начал Пущин, поравнявшись, взяв друга под руку, направляясь дальше, — В день погребения княжны Елизаветы Александровны при собрании двора, Сергей Лаврентьевич Львов сказал сенатору, барону Федору Михайловичу Колокольцову, дожившему до глубокой старости: «Федор Михайлович, долго ли тебе жить... Надобно честь знать... У тебя ни глаз, ни зубов нет... А от одного чиха — сразу же в могилу. Чего ж тебе недостает? Колесница готова, сам ты в полном наряде: советую не пропускать сего случая; умри, и вели отвезти себя в Невский монастырь», — Пущин сделал паузу, посмотрев на друга, который в полном ожидание развязки внимательно слушал, — Колокольцов рассердился до крайности, занемог и едва не лишился жизни. Со стороны Александра раздался хохот, и Пущин улыбнулся. Солнце садилось все ниже. Дальше они шли в уютной тишине, каждый с улыбкой думая о своем, а нева тихими волнами билась об берег. Пущин уже представлял, как Саша приходит домой, и первым делом пишет об этом стих. Хотя, почему представлял? Он знал что так будет, еще с лицея Пушкин писал стихи о сëм — том, что видел и что чувствовал. Как ночью, через тоненькую стенку он их рассказывал, а Пущин самые странные и вульгарные отвергал, говоря: "Саш, директор увидит — ты не то что в конце стола есть будешь, ты будешь есть вне него", при этом шутя и тихо хихикая. —А помнишь, как однажды Тося нашел стихи, в которых обзывали всех лицеистов? —Задал вопрос Иван, на что получил не понимающий взгляд, — тогда все подумали что это его, и только когда Дельвига собирались выгнать, ты признался, что они твои? Пушкин улыбнулся, и Иван видел в его глазах эту теплоту воспоминаний. У них было много воспоминаний. Вечность помогая друг другу, с 12 лет они росли вместе, рука в руку. —Ты еще, дорогой мой Пущин, начал постоянно над ним шутить, что под маской скромного парня взращивался бунтарь и негодник. —Кто же вам сказал, что я шутил? —Бывшие лицеисты вновь рассмеялись. От былой усталости остались только былые моменты вечера и воспоминания о собрании, но когда рядом был поэт, об этом можно подумать и позже, наслаждаясь присутствием друг-друга. —Мой Иван Иваныч, а мы всегда вместе будем? —неожиданный вопрос, на что Пущин лишь ухмыльнулся. —Всегда, Саш, всегда. Куда ж я денусь? А тебе от меня и подавно деваться некуда будет. —Врешь же, дорогой Пущин, ради комедий меня бросишь, — Пушкин театрально вздохнул, и Ваня даже мог бы поверить, что тот сейчас расплачется, если бы не знал его лучше. А он ведь знал. —Не дождёшься, кому же мне тогда эти комедии рассказывать? Пушкин задумался, но улыбка не слезала с лица обоих. —Ну вот Кюхельбекеру и будешь рассказывать. —Он не услышит, — друзья вновь рассмеялись, остановились, засматриваясь на Петербургский закат, как лучи и небо отражались в воде, создавая красоту, которую мог бы описать только один человек во всем Петербурге. —Напишешь об этом стих? —задал вопрос Пущин, не сводя взора с воды. —А ты бы хотел? Пауза. —Хотел. —Значит напишу.