Суета сует

Ряса – тёмное пятно, расплывшееся на полу. Белые руки держат поджарое тело, так и норовящее сорваться вместе с ним в бездну. Распятие на груди словно налито кровью; почти того же оттенка белки его глаз. Перед ним – лишь демон, исчадие ада. Изгнать бы, да только глаза сквозь стекло цепляются за знакомую внешность. Лжец, что с него взять… хотел выпросить милость, приняв внешность единокровного брата. Достаточно сильный, раз сумел выловить воспоминание. Всё ещё слабый, раз не сумел распознать прочее. Тело шепчет ему на ухо, сверкая почти ядовитой зеленью глаз: «Чего же ты, братец? Даже обнять не хочешь?» Оно глумится, зачитывая строки из Писания, как брат; оно посмеивается, едко бросаясь словами, как брат; оно билось до последнего, как брат. Оно не может быть братом: тот умер, словно скотина какая, едва не от вертячки, а может, от бешенства. В воспоминаниях ещё вертится, как хозяйка дома отрезала его голову: рука бывшей воительницы, влюблённой в него, не дрогнула. Он почти не интересовался дальнейшей судьбой женщины-рыцаря, слышал только, что до сих пор ей удавалось уходить от судьбы тех, кого клеймили ведьмами. Тело бьёт его по лицу, разбивая очки, – впрочем, нет, только оправа рассекается. Он починит их. Завтра. Это ещё малая плата. Демон уже приходил раньше, потому что рука настоятеля никак не может подняться на того, кто настолько похож на брата. Священник привык к тому, что храм его так часто оскверняется, да прочим людям знать о том не позволено. Тело скроется в тенях, или встанет, приводя себя в нормальный вид, стоит ему заслышать стук шагов постороннего. Снова не тело, а видимость брата; молодой тенор из хора спрашивает: «Святой отец… служба почти началась.» Он переводит взгляд на тело, что, вопреки всему, стоит. «Святой отец, я могу понять ваши чувства, у всех нас есть родственники в миру, и у меня тоже есть младший брат… но мы должны. Это наш долг, как представителей церкви.» Пятно рясы поднимается, словно само – тьма. Должно быть, влияние демона уже коснулось его. «Да, да… Я скоро буду,» – слова словно заели единообразной мелодией, которая не кончается, – «Скоро буду… Мне нужно ещё пару минут…» Рука тянется поправить очки, по привычке, почти останавливается, готовясь потереть переносицу, как бывало уже не раз. Металл оправы – целой – чувствуется пальцами. Таких фокусов ещё не бывало с его сознанием… На подобии лица напротив видна ухмылка, от уха до уха, подобная расплывшемуся по шее пятну. А глаза его одновременно безумно зелёные, и в то же время мертвы, как у вяленой рыбы. «Ну же, ступай, братец… сейчас, как никогда, людям нужна помощь Божия. Помоги им. Неужто ты оставишь свою паству?» Человек поднимается, осматривается. Никого. Тишина. На мгновение кажется, будто он оглох: ещё бы, демон льёт в уши сладчайшие речи. Только скрип двери выводит его из транса. «Святой отец, вы… Ах!» – монахиня, чуть завалившись на трость, вскрикивает, завидев тень в шторах, что тут же исчезает. «Вы…» «Со мной всё в порядке. Я сейчас спущусь…» – он задумывается, что мог бы добавить, но в итоге мысли его переходят к тому, что же он скажет на мессе. Народу сложно было. Ненастье заслонило солнце в прошлом году, после чего потребовалось бы время, чтобы оправиться. Но в этом повысили налог, чтобы поддержать государство на плаву – военные проблемы, их держава всегда ввязывалась во множество войн. Настоятель вздыхает: на ухо ему шепчут, что близок час расплаты. Не страшный Суд, а только преддверие. Но пока он не может сказать об этом. Потому что тогда придётся поведать и то, как скверна затронула его тело. А лгать он умел лишь не говоря или не договаривая правду. Но здесь… Надо выйти, выйти к людям, пока дух окончательно не выведет реку его мыслей из русла. Он почти бежит, и даже слышит отголоски смеха в своей комнате. Демон, дух… вот уж кто лжёт и не краснеет ежедневно хотя бы своим присутствием. Иначе не взял бы обличье, на которое так больно смотреть. Перед тем, как зайти, мгновение – и на его лице ни следа той болезни, того помешательства. Раньше вместе с этим приходила уверенность, что вот теперь он сможет изгнать нечестивого, но теперь, после нескольких месяцев, глубоко в душе он знал, что не сумеет, сдастся. Он знает, что всегда испытывал слабость по отношению к младшему брату, даже несмотря на то, что они едва ли виделись. Ему хотелось того же, что получают дети, той же семьи. Отец бросил их с матерью, а мать умерла, напоследок подбросив мальчика к приходу. Один мужчина оттуда стал ему приёмным отцом; он тоже умер, но значительно позже. Лишь когда он узнал, ради чего отец покинул их, какую спокойную жизнь прожил, он покинул тот приход на какое-то время. Разумеется, ему хотелось увидеть всё своими глазами. Он оставался рядом четыре года, пока не увидел смерть столь раннюю, в цвете лет. Знал бы только, чем это обернётся – не пошёл бы. Вероятно. Затем он вернулся к уже родной деревне, туда, откуда ушёл. И теперь ему нужно только спокойно улыбнуться, чтобы на мгновение развеять людские страхи. Подарить мирянам иллюзию покоя, как Бог дарил иллюзию сна ему самому, спасая от духа, крепко обосновавшегося при его храме. Если бы только всё и вправду могло стать спокойным, как раньше. Если бы… Навязанная мысль нагоняет его здесь, от всё того же посетителя «Мирское – суета сует, разве не должен ты готовиться к изменению основы?» – он отмахивается от этой мысли, как от назойливой мухи, заходя в обширное помещение. Прихожане ждут его на скамьях, некоторые – частые гости здесь. Высокий мужчина в первом ряду – кающийся рыцарь, что ушёл с войн. Его кузина, кажется, дружит с младшим братом того заботливого тенора. Эта семья словно вся кается за что-то, некий грех. Ещё двое – отец и дочь, позади них. Дочь лишь недавно выздоровела и снова может ходить, но все те несколько лет отец приходил помолиться за неё. «Святой отец, вам точно не нужна помощь? Я могу подменить вас на время,» – предлагает подоспевший сзади монах, увидев слабость в теле брата по вере. От его помощи только вежливо отказываются: тот воин точно начнёт в ноги падать брату того, кого погубил своим бездействием. «Порой Бог посылает испытания народу,» – начинает он своё обращение, – «именно в такие моменты нам нужно быть сильными, чтобы стоять вместе, не позволить людям расколоться и проливать кровь себе подобных. Ведь что может быть хуже войны?» Он продолжает, смотря на другие знакомые лица. Пусть даже ряды их сильно поредели, вера их так же крепка. С другой стороны село семейство охотников, приютившее много обездоленных детей. Там же сын привёл больную разумом мать, и ещё молодой мужчина, тоже держится рядом. Вот бы так и дальше было… Он даже готов вечность продолжать свою проповедь, лишь бы не пасть снова к демону. Но время – вещь такая, вредная, всегда ни на что не хватает. Вернее, не получится у него вести речь всю вечность. Кто он такой, чтобы творить нечто вечное? Ведь уже вечер, а завтрашним утром начнётся служба. Но разуму нездоровится, как только он замечает силуэт человека на дальнем ряду. Вернее, не человека. Но это уже не важно. Ноги, подкашиваясь, сами несут его к тому месту, а рот сам произносит: «Вам помочь?» На лице усмешка; раньше демон не появлялся в зале, где со стен на него осуждающе смотрели святые. Но то было раньше. Это он стал сильнее, или же защита ослабла? «Да, братец. Сопроводи-ка до своей комнатушки, там и поговорим.» Почему-то ему кажется, слова были произнесены так громко, разошлись по всему помещению. Но нет. Те, кто ещё остался здесь, не обратили никакого внимания на произнесённые низким шёпотом слова. Насмешка, очередная насмешка. Руки сами помогают телу подняться; левая нога в этом его обличье отрезана, видимо, разжалобить тех, кто может заметить их. Чтобы вопросов не задавали, понимает священник. Некоторые прихожане остались помолиться, среди них – и тот душой усталый мужчина. Он заметил проходящих мимо него, и тогда это тело, ухмыльнувшись, сверкнуло единственным глазом и помахало рукой. Теперь оно стало, словно мёртвый груз; в голову приходит лишь сравнение с Христом, восходящим на Лысую гору. «Богохульные мыслишки,» – замечает этот грязный ум. Унизительно, унизительно… Тот мужчина застывает с ужасом на лице, словно видит что-то своё, старое. Но ему не помочь, не сейчас. К сожалению, что мертво, то уже не убить. И изгнать нечистого он не может, а другие не знают всего. Может, почувствуют только неладное, например, что у «человека» нет души. Но, видимо, сам дух с их восприятием играется, как он обманывал его самого. Иногда, когда ему кажется, что он в одиночестве и может исповедаться Богу, он спрашивал, есть ли ещё возможность спасти его осквернённую, почерневшую душу. С каждым разом всё сложнее и сложнее верить, потому что дух изводит его, калечит его разум, и без того готовый разлететься на осколки. Он лишь верил, что чудесам ещё оставалось место в этом мире. Верил, что пока храм его стоит, он сумеет спасти бессмертную душу, наставляя мирян на путь истинный. Там и поговорим… Ага, как же, поговорим. Это тело говорить не умеет, только видимость говора создаёт. С него-то станется, раз уж прочего видимость сделать может. Ряса спадает на пол, взгляд опущен. «Чего это ты, братец? Не в настроении сегодня?» – в ответ тишина, пока руки против его воли не увлекут это тело за собой на пол, на чёрную ткань. Тело тотчас же оголено, словно не было даже подобия одеяний, хоть какого-то тряпья. Хотя нет, сама кожа его – платье. Руки тут же убеждаются в этом, надавив на бумагу в центре, что тут же расходится, давая путь к гнили внутри. Там – слизь и сердце, качающее желчь и спирт. «Прекрати это, брат,» – он шепчет, а демон лишь смеётся. «Но ты хочешь этого, хочешь. Ты сам выбираешь это раз за разом, разве не так?» – смеет отвечать дерзко, хотя направляет его руки дальше. – «Ты ведь всегда выберешь брата. Всегда выберешь меня.» Хочется кричать, что всё не так, хочется развеять этого духа. Лишь осколок от жизни, которую ему самому не суждено было прожить. Это же сделать сложнее всего прочего. Точно также с каждым разом он всё чаще терпит поражение в том, чтобы не признавать слова демона. Как будто он открещивался от потаенного желания, выявленного духом. «Нет, прошу, прекрати.» Он всегда просит о том, даже если мысли и тело действуют согласно с искусителем. Разум только противится, когда яд разливается по нему, заставляя подчиниться. «Прекрати это,» – а в ответ такое же глумливое: «Прекратить что, братец? Твои желания? Но я не контролирую их, ты сам им хозяин… Сам выбираешь, чему быть, а чему – нет.» Он оттягивает голову демона за чёрные смольные волосы, запрокидывая её назад так, что эта бумага на шее чуть не рвётся. Пахнет, как горелое дерево, а на языке привкус нефти. Зато не гниль – это то, что внутри у него, если голову эту вскрыть. «Почему ты всегда такой…» – он хочет прошептать вопрос, но демону всё равно, какие чувства он испытывает. Прерывает его грубо, заставляя бороться – поддаётся, взаправду злился, так и убил бы прямо здесь. Но для чего-то священник ему нужен, не чувств – миссии, злой и безбожной. Потому и даёт зажать между собой и твёрдым деревянным полом. Краем глаза, прижимая мёртвый груз тела к полу своим весом, подмечает, что дверь заперта. Конечно, то могут быть очередные проделки злого духа, но об этом он сейчас не задумывается. Он обижен, обижен, очень сильно обижен на происходящее с ним, он ропщет, ещё не на Бога, но на слепоту своих чувств, так отчаянно цепляющихся за оболочку, даже раз не дёрнувшуюся под ним. Тело холодное, скользкое, как будто рыба или сырое мясо, но рука, снова неосторожно поддевшая бумагу живота, чувствует, как изнутри ощущается его собственное живое тепло. Ощущения в высшей степени отвратительны ему, но он чувствует, что не может остановиться. В моменте эта мёртвая ткань – единственное создание, которому он доверился сам. Эта мысль успокаивает, дав объяснение большей части его решений. Он всегда приходит к ней, чтобы оправдать себя хотя бы в своих глазах. Что он просто хочет близкое существо, хочет, чтобы хоть кто-то был рядом. Даже если прекрасно знает, что не желает ничего такого, что будет вновь и вновь сожалеть о том, что никак не может изгнать скверну из своего храма. Чувствует, что хочет придушить это создание, если бы это помогло. Оно не помогает, прошептав: «Давай, выпусти свой гнев, пока можешь. Мы ведь здесь совершенно одни, братец,» – точная ловушка, настроенная на его былую несдержанность. Демон мог спокойно отпереть дверь в любой момент, настроить кого-либо прийти сюда, и смотреть с насмешкой в своих желчных глазах, а затем с тем же спокойствием заставить забыть о том всех. Один только священник и помнил, с каким ужасом может биться его сердце. Его семя стекло бы на рясу, не встань и не пни он разложенное на ней тело. Он спешно, тревожно собирается, силясь счистить с себя грязь; даже истома не добирается до него в полной мере. Он привык к тому, что, совершая грех, никогда не может спокойно заснуть. Ему стыдно и больно в груди. Этот демон всегда играется с его ощущениями, выбирая нужные ему без остатка. И ещё он знает, не очиститься ему от позорной грязи, болота, в которое тащит его дух. Это нечистое существо забирается в его постель, как полноправный супруг. Теперь оно не так далеко от истины, потому его точно бесполезно прогонять, как раньше; теперь оно наполнило его всем своим аспектом, обнимая его, шепча про любовь. Он чувствует, как на разум натягивается сеть этого паука, опуская сознание в подобие спокойного сна. Под утро всегда поджидают волки-кошмары, но до утра ещё есть немного времени, чтобы расслабиться даже в таком отвратном обществе. «Я всегда даю тебе возможность уйти, но ты выбираешь меня.» С этими словами он просыпается в полном одиночестве. Раннее утро, темень, даже солнца нет. Сердце скачет, готовое вырваться из клетки груди, и, вероятно, так было бы даже лучше. Он словно бежал, пытался бежать от иного влияния, контроля. Но то чудовище всегда настигает его, приговаривая, что это был его собственный выбор – попасться ему в лапы. Ему не отмыться от грязи. Понимание приходит сразу, как только он понимает, что думает о нём спокойно, принимая за данность. Сколько времени прошло, чтобы он мог думать обо всём этом со смиренным спокойствием? Подчиняясь своей судьбе? Или, может, это и было ему уготовлено за какие бы то ни было грехи? Потому и пришло смирение, что он осознал, как… В этот раз он вновь попробует сбежать, собраться духом. Может, снова попробует развеять видимость оболочки. Даже если он знает, что всё это бесполезно, что опять всё провалится и будет в точности таким же, или даже хуже, потому что демон не стерпит неповиновения. Лишь поначалу он позволял, давал видимость свободы – сейчас всё ровно то же, да только известно ему, как демон злится. Он запирается в часовне, надеясь, что близость освящённого алтаря не даст чудовищу пройти. Витраж рисует искривлённые тени на клетчатом полу, в которых видна уже знакомая насмешка. «Чего это ты бежишь от меня, а, братец?» – выточенный в сознании вопрос. Ему остаётся лишь помолиться перед тем, как за его спиной вырастет тень и свалится вместе с ним на алтарь. «Йехезкель,» – произнесённое имя заставляет его содрогнуться, – «почему ты убегаешь от меня… брат? Разве я как-либо вредил тебе? Просил о чём-то невозможном?» Хочется кричать, что демон своими действиями убивает его, но это – лишь очередная его насмешка. «Брат, брат, брат… Йехезкель… Ты ведь сам хотел, чтобы я выжил, остался с тобой. Тебе раньше нравилось, когда мы вместе проводили время. Брат, любимый брат… Тебе лишь нужно будет сказать пару слов перед людьми. Ты же пророк, тебе даровали силу. Сожги сердца людей своим глаголом, а я только раскалю его для этого дела.» Демон продолжает шептать липкие слова дальше, даже не вводя уже во искушение, а забирая всё, что причитается, на холодном камне. С этой стороны он настолько же противный, но эта грязь иного толка: её нечистый занесёт не словом, а действием. «Брат, ты же любишь меня.» И словом, и действием.

***

Громогласно раздаётся пред всеми, а по ветру развеивается прах золотистых волос: «Так, как часть меня горит, треть развеется по ветру.» Кинжал без раздумий проколет один глаз; рука дрогнет перед вторым, но останется непреклонна: «Так, как я ослепляю себя, треть станет слепа, смотря вперёд, в былое.» Язык сокращается на воздухе и застывает, отброшенный, но чрево его возвещает: «Так, как личный голос мой отнят, треть безмолвно перенесёт все лишения, стоящие за спиной, в грядущем.» Пар окружает его, исцеляя раны тела: «Но сила будет дана, дремля внутри вас.» Быть может, это видится ему в адской буре мыслей, и не было ничего из того, что навязано ему. Всё криво, как зеркала вокруг, песок, один песок. Он не знает, сколько времени прошло, он потерян, потерян в бушевании мыслей. Ужас обосновался в его сердце, содрогающемся каждый раз, когда песок собирается в зеркала, отражая не только его тело, но душу. В этом месте светят мёртвые звёзды, и он падает в них, а может, и нет, может, всё то было правдой, что оказалась скрыта под слоями выборки человеческой памяти. Ему известно лишь, что нет уже спасения, как нет для него надежды. Он пробудет заложником в плену самого себя столько, сколько песчинок упадёт в часах, отмеряющих вечность. Чего нет, того и не станет, однако невозможно было отличить правду от вымысла. И всё начнётся заново, порочный круг самофашизма, что вторит кругу большему.