Тяжело
8 марта 2025 г., 21:40
Четыре светлые фигуры парили высоко в чистом и бескрайнем небе, в то время как внизу мягкими светлыми бликами переливалось голубое озеро глубиной не больше пары сантиметров, хотя точно сказать было невозможно. Он стоял в этой, безусловно, святой воде, взирая на богов, при этом находясь где-то совсем далеко, достаточно далеко, чтобы не попасть под влияние их высокой сущности.
Картинка оставалась слишком смазанной, слишком быстрой и неясной, чтобы разглядеть детали, но в тот момент, когда одна из фигур упала вниз, всё нутро его вздрогнуло, необъяснимое чувство, похожее на страх, размытое, заполнило не только сознание, но и существо его.
Всё произошло в одно мгновение, свет заменился тьмой, вода – кровью. Он закашлялся. Подступила тошнота, что-то очень яро стремилось выйти из горла. Изо рта на дрожащие размытые руки выплеснулась кровь с чёрными вороньими перьями, совершенно чёткими, не такими, как всё остальное окружение.
Союз проснулся. Кошмарный сон ясно сохранялся в памяти, но он не обратил на его содержание никакого внимания. В голове осталась лишь одна мысль – через четыре дня он умрёт.
***
Простым людям практически невозможно в полной мере понять и осознать разницу между человеком и воплощением. Сильнее, быстрее, живучее – это знали все, но насколько? Знают ли простые смертные хотя бы о том, что после конца страны, само воплощение остаётся живым, не умирает? Пожалуй, есть вещи куда страшнее простых улучшенных физических характеристик. Воплощение само по себе более близко к природе, к миру, к сути существования... многих вещей. Стул слабо скрипел под массивной тушей Союза, сидящего на кухне. На обеденном столе, как и в самой комнате, каждая вещь стояла на своём месте, поддерживая картину порядка, но оттого атмосфера казалась ещё более неуютной, чересчур правильной и тусклой. Вид Союза был уставшим и измученным. Многие года тяжёлой работы плохо сказались на его лице. Воплощения не могут постареть от возраста, но на них серьёзно влияют условия жизни и состояние страны. Сейчас Союзу можно было дать чуть больше пятидесяти лет с его уже достаточно глубокими морщинами вокруг глаз и бровей. Отросшая красная бородка раньше придавала ему более суровый и серьёзный вид, была частью образа, шаг за шагом выстроенного вокруг личности Советов, сейчас же она только прибавляла года виду и так вымотанного воплощения. Его рука, лежащая на столе, слегка потрясывалась, но он не обращал на своё состояние никакого внимания. Голова работала очень быстро, мысль за мыслью проносились в голове, старые воспоминания вплоть до имперских времён, до наставлений дяди Александра, менялись кадр за кадром, словно фильм в ускоренной промотке. Этот сон... Нечто странное, нечто потустороннее и мистическое, злобное... Оно должно было нести какую-то мысль, возможно предупреждать о чём-то, о страшной участи, ведущей к смерти через четыре дня, осознание её было слишком чётким, правильным и истинным. Союз знал о существовании сверхъестественного, но никогда не думал, что столкнётся с ним в таких отвратительных обстоятельствах. Именно сейчас, когда Совет освободился от должности действующего воплощения страны, пережив все возможные невзгоды вместе со своим народом, политические противостояния с другими государствами, даже банально со своим же правительством, он должен умереть по неизвестной причине. Логическая цепочка слишком быстро дошла до реальности, и Союз замер. Комната, в которой находилось воплощение, освещалась лишь рассветом через узкую щель в занавесках, в жилом помещении стоял полумрак. Холод пробирался из-за неплотно закрытых и старых оконных рам, с отоплением в очередной раз были проблемы, из-за этого температура держалась настолько низкая, что никакие тёплые свитера не спасали, но Союзу было, мягко говоря, плевать. Эта московская квартира совершенно обычная, гражданская, двухкомнатная, она являлась чем-то вроде особого места, куда всегда можно было ненадолго убежать после тяжёлого рабочего дня, если он вообще заканчивался, конечно. Последние десятилетия выдались особенно сложными для всех, кто имел хоть какое-то отношение к стране с названием «Советский Союз», что уж говорить о самом воплощении, которое стремилось всегда выкладываться на максимум? Другое дело, что его собственному правительству зачастую было плевать на мнение Советов, слово генерального секретаря партии, конечно, значит больше, чем позиция воплощения государства, на своей шкуре чувствующего проблемы страны. Союз медленно провёл мозолистыми пальцами по своему вспотевшему, чересчур бледному лицу и прикрыл единственный глаз. Вдох. Выдох. Чёлка слегка отросших красных волос в очередной раз скатилась и заслонила обзор, поэтому Совет снова заправил неряшливые пряди за ухо. Это небольшое действие помогло чуть отвлечься, сильно перенапрягать мозг сейчас не лучшая идея. Возможно, именно из-за постоянных переработок, непрерывных мыслительных процессов и напряжения Союз допускал ошибки, которые привели всё к тому, что имеется сейчас. Страну от развала отделяло лишь официальное соглашение, уже подписанное два дня назад. В постоянной политической борьбе не стоит забывать, что воплощения – тоже люди в какой-то мере. Россия... Чем он был так недоволен? Союз всегда старался уделять внимание своим детям, своим республикам, даже в тяжёлые времена Великой Отечественной войны. Он использовал все свои возможности и знания, чтобы воспитать из них настоящих политических лидеров, всегда относился к ним в первую очередь как к людям, даже позволил свободно заниматься делами своих республик ещё до достижения положения действующих воплощений, но сейчас… Почему же все в один миг отвернулись от него, словно выкинув противный пережиток прошлого? Россия. Он был особенным. Самый старший, самый сильный и стойкий, достойный преемник и отцовская гордость. Из всех республик он выразил наибольшую ненависть к отцу, к Союзу. Последние слова сына неприятно отдали в голове, вызывая мигрень. Слишком много неприятных вещей произошло с Союзом за последнее время. И самое страшное из них – сон этой ночи. Страну можно отстроить заново, Россия своё мнение ещё успеет поменять, когда надружится с США, прежних членов партии вспоминать вовсе не стоит. Возможно, Союз думал излишне эгоистично, но вопрос его скорейшей смерти волновал куда больше, чем всё остальное. Действующие воплощения бессмертны. Этот факт всю жизнь придавал Союзу некий процент уверенности, сейчас же... Мысли вернулись ко сну. Союз знал не так много, но кое-что мог определить даже он. Сцена в начале кошмара наверняка отсылала на какой-то важный момент в истории, о котором сейчас возможности узнать не было. Самое главное и заметное – чёрные перья, один из главных символов проклятых немецких нечистей, которых так ненавидят все, кто имеет хоть какое-то отношение к потустороннему миру. Способности к безымянному злому искусству было у них в крови, позволяя всячески вертеть судьбы, совершать зло. Союз знал слишком мало, чтобы строить обоснованные теории. Будто Пруссия, Германская империя или тот, чьё имя лишний раз не стоит произносить – все считались мёртвыми, Третьего Рейха вроде как постигла ужасная участь на краю света, интересно, где это. При упоминании последнего немца в груди странно заныло, но русский отмахнулся от этого наваждения. Германия же вовсе воспитывался под крылом самого Совета, будучи ГДР, и не мог учудить ничего настолько жуткого, как кошмарная вторая часть сна. Он стоял на кладбище, окружённый чернью могил и серостью пасмурного неба. Влажный воздух и тёплый летний ветер предвещали начало грозы, чьи раскаты грома уже слышались где-то вдалеке. Кладбище казалось слишком закрытым, слишком безопасным, но при этом до чёртиков тихим, тот же гром слышался словно под толщей воды. Тропинки между могилами слегка заросли серой травой, а все цветы у надгробий завяли и сгнили до черноты, вся картина в целом лишалась каких-либо красок, коричневое пальто Союза и его красные волосы слишком яро выбивались из общей картины, словно приглашая неизвестность. Совсем не замечая странностей на первых порах, Союз неспеша прогуливался к определённому месту словно в обычном, ничем не примечательном сне. Когда же он достиг нужной могилы, а гроза была совсем рядом, на задворках сознания мелькнула мысль, что он не мог так просто посетить могилу отца, ведь останки того даже не похоронили. А потом взгляд зацепился за надгробие и в ту же секунду каждая деталь сна обрела небывалую чёткость, резкий порыв ветра чуть не повалил мужчину с ног, а сильный ливень больно ударил по лицу. Йохан, 1437 – 1919 – всё, что успел прочитать Союз перед тем, как зажмуриться под напором воды. Серость мгновенно заменилась чернью, но силуэты и очертания всё ещё прослеживались через пелену отвратительного дождя. Союз попытался спрятать лицо в локоть и сделал шаг назад, неприятный шлепок липкой грязи был слышен даже через шум тарабанящей чуть ли не по барабанным перепонкам жидкости. За пределами кладбища, где-то далеко-далеко, за пределами сознания, прозвучал омерзительный, источающий злобу вой, а затем неизвестные цепи звякнули так, что в ушах ещё несколько секунд отдавал противный звон, слившийся со звуком ливня. Этот краткий миг оглушения стал решающим, Союз не заметил, как нечто сильное схватило его за ногу так, что по всей конечности пробежал холод, но не от страха или неожиданности. Эта противная костлявая рука с остатками гнилого мяса буквально вымораживала живую плоть, вызывая волну озноба и боли от в секунды высыхающей, а затем коченеющей конечности. Мысли текли непозволительно медленно, события происходили слишком быстро, Советы просто не мог банально сориентироваться в пространстве, поэтому уже в следующую секунду упал лицом в эту самую на редкость зловонную грязь, которая тут же, ведомая незримыми силами, пыталась забраться как можно глубже в рот и нос. Руки, буквально вырастающие из земли, хватали мужчину за все доступные части тела, сжимая до такой степени, что кости конечностей начинали крошиться. Непроглядная тьма сгущалась со всех сторон, а вопль неизвестного зверя раздался во второй раз, но кое-что перед своим не самым приятным пробуждением Союз всё же успел заметить. Красный. Дождь был красным. Мотивы совершенно не были понятны, ведь тот, кто стоит за этой мерзостью, навряд ли будет предупреждать жертву о грядущей каре… если этот кто-то, конечно, не хочет наблюдать за метаниями и без того разбитого воплощения. Союз повернул голову и окинул пустым взглядом большое зеркало в коридоре, видное через открытую дверь комнаты. Стоящее в тишине, оно не проявляло никаких аномалий. Какого чёрта немцам вообще было до него, Союза, дело? Ясно одно: стоит остерегаться мёртвых, птиц и пить меньше воды. Мужчина вновь вернулся к размышлениям о своём положении в обществе, но куда менее рьяно, менее эмоционально. Мысли об общей картине, о том, что всё не так уж и плохо, успокоили ум, хотя где-то совсем рядом начала подступать тревога. Даже если забыть про скорую кончину, как воплощению в целом мог жить дальше в качестве обычного смертного? Союз много раз представлял свою жизнь на «пенсии», свою свободу от всех обязательств и работ, но реальность оказалась куда плачевнее идеалистических фантазий как минимум в различиях современных реалий и прежних ожиданий. Вчера Советы провёл весь день, разбирая старые пожелтевшие архивные документы, которым посчастливилось оказаться в этой квартире, поэтому из дома он не выходил. Сейчас же желание прогуляться и проветриться, посмотреть на людей с простой смертной «высоты полёта» стало как никогда острым. Может, так он найдёт ответ. Но для начала стоило сделать то, что мужчина откладывал до этого момента, нечто слегка символическое и… неприятное. Большинство людей в советской стране понятия не имели, как выглядит их воплощение. Если высокий рост чуть более двух метров не особо сильно бросается в глаза, то вот с красными волосами точно следовало что-нибудь сделать. Стоя перед зеркалом в ванной, Союз тщательно сбривал свою короткую бороду так, чтобы не проскочил ни один красный волосок. Брови воплощения хмурились, мышцы лица незаметно и нервно подёргивались. И вот он наконец умылся. Не то чтобы воплощению нравилась борода, просто с ней его черты лица казались более мужественными и строгими, пропадало сходство с изящной и аристократической наружностью империй, хотя сейчас он всё равно больше походил на побитую собаку, чем на отпрыска великого воплощения. Советы уже и забыл, как может выглядеть его лицо. Далее в ход пошла чёрная импортная краска, чьей задачей было скрыть алый цвет бровей и волос. Последние капли воды упали в раковину. Союз снова посмотрел на себя в зеркало. Он выглядел как-то по-особенному ново, но кое-что продолжало связывать его с прошлым. Старая повязка на глазу с серпом и молотом, которую давно ещё пора было заменить на обычную коричневую. К сожалению, об этой части своего преображения Советы не подумал, но в пыльной аптечке наверху шкафа в гостиной нашлось полмотка пожелтевших бинтов. Союз оторвал тонкую полоску марли и использовал её вместо резинки для маленького хвостика на затылке, укорачивать волосы не хотелось. Воплощение вернулось к зеркалу и сняло потрёпанную временем повязку правого глаза, параллельно жмурясь. Совершенно не хотелось смотреть на этот ужас, «наследие» Второй мировой войны, поэтому уже в следующую секунду жёсткий бинт закрыл противное увечье. Союз постарался завязать всё аккуратно, так, чтобы чёрные волосы скрыли белые, обмотанные вокруг головы полоски от посторонних глаз. Теперь не стыдно выйти на улицу. Воплощения не нуждались в постоянном потреблении пищи или регулярном сне, воды требовалось вдвое меньше, чем обычному человеку, но всё же потребность оставалась хоть и на своём низком уровне, забывать про неё не стоило. Союз надеялся, что сон сможет заменить еду, потому что у него не было ни сил, ни желания стоять в многочасовых очередях за продуктами. А люди его привыкли. При мысли о положении людей с стране ещё задолго до развала воплощение не удержалось от горькой усмешки, из-за которой какая-то неизвестная, укутанная во все возможные платки бабушка, шедшая на встречу, кинула на мужчину недовольный взгляд. Оно и понятно, смешного ничего нет. Люди вокруг все куда-то спешили. На дорогах скапливались машины, образуя пробки, в которых также застревал и общественный транспорт. Серость и подавленность исходили от людей, летая в воздухе, заражая пессимизмом. Печальные настрои заставляли задумываться о всяком. Утренняя метель только закончилась, толстый слой снега мешал движению, обледеневшие поверхности заставляли поскальзываться, холодный ветер – кутаться глубже в шарф. Союз по своей воплощенческой природе не должен был мёрзнуть, но именно сейчас, смотря на все эти зяблые и безмерно печальные лица, холод пробирал его до мурашек. Серость. Квартира, занимаемая им, находилась в восточной части Москвы, рядом располагался лес. Так уж получилось, что русский случайно забрёл в него, бесцельно петляя между жилых домов. Настоящая заснеженная сказка, коей в этот рабочий день решило насладиться достаточное количество людей. Белый был абсолютно везде, скрывая даже коричневые стволы деревьев, ветви кустов, слишком ярко, болезненно для глаз, но так чудесно. Люди, шедшие ему навстречу, были счастливы, лес, словно отдельное царство, ограждал от прочего мира, полного бед и тяжестей. Только вот Союз как бы не пытался, не мог разделить чувств шедших ему навстречу, мило болтающих, восхищающихся красотой или по обыкновению задумчивых. Просто не трогали его такие мелочи, будто бы очерствел он за все эти годы непрекращающихся тягот. Когда его, Союза, радовало что-либо в последний раз? Люди странно посматривали на угрюмого мужчину, проходя мимо. Хмурый высокий Союз походил скорее на какого-то бандита, члена преступной группировки, чем на личность, терзаемую самыми различными тяжёлыми мыслями. Он вернулся домой. Тяжёлое, мокрое от снега пальто упало на вешалку, с глухим стуком сапоги оказались на обувной полке. Звук органа, играющего одно из произведений Баха, звучал на фоне в голове, Союз пытался расслабиться. То музыкальное образование, которое с таким трудом и упорством впихивал в него отец, наконец пригодилось спустя чуть больше века. Тело непроизвольно содрогнулось. Уже сидя за кухонным столом, вокруг которого когда-то по обычаю собирались они с Россией, дабы обсудить дела политические честно и от души, Союз продолжал думать. От чего же воплощение должно умереть? Произойдёт ли за эти несколько дней нечто, способное за такой короткий период убить кого-то вроде Союза, существа со сверхчеловеческими характеристиками? Будь то повышенная вероятность несчастного случая или высокоуровневая порча, всё требует времени, всего можно избежать, будучи достаточно аккуратным, разве не так? В конце концов, Союз мало что мог сделать, зная практически ничего.***
За большим витражным окном виднелась вода. Чёрная и совершенно плоская, похожая на нефть, она тянулась в бесконечность, отражая красноту кровавого неба. Тут же, вокруг этого чёрного, невообразимо высокого дворца, подпирающего небо, ровными улочками раскинулся мрачный город из тёмного блестящего камня. Словно заражённая какой-то хтонью, его архитектура вилась беспорядочными узорами, вселяющими ужас и отчаяние. Арим, город зла – эти слова мелькнули в сознании в следующую секунду, как он осознал себя во сне. Мужчина сидел за длинным столом банкетного зала совершенно один. Каждое его действие эхом отражалось от массивных чёрных колонн помещения, за исключением этих мелочей, гробовая тишина стояла не только во дворце, но и во всём городе. Совершенно пусто. Союз догадывался, кому принадлежит это место, чуть ли не отдельное скрытое измерение, но сейчас, рассматривая высокие узорчатые стены цвета глубокого и пустого космоса, огромные величественные люстры из неведомого желтоватого и при этом прозрачного камня, разноцветные витражные окна, уходящие вверх на множество человеческих ростов, при этом сохраняющие возможность видеть пейзаж... мужчина находил атмосферу спокойной и умиротворяющей, чересчур домашней и будто бы знакомой, а не зловещей, разрушающей, что соответствовало бы натуре немецкой семьи. Лишь липкое чувство одиночества разъедало где-то там, глубоко внутри под рёбрами, в месте размеренного биения сердца. Ощущения, на удивление, довольно отчётливые, словно наяву. Арим – место, явно очень важное для такой нечисти, как немцы, к чьей крови он не имеет никакого отношения, у Союза нет права находится тут ни в каком виде, только если его не пригласили. — Покажись, — его хриплый и равнодушный голос неожиданно громко раздался вокруг, чуть ли не оглушая самого Союза. Неудивительно, никто не ответил. Союз посмотрел на свои руки. Каждая линия на руке, каждая складка кожи виделась чрезвычайно чётко, по-настоящему. Взгляд опустился ниже, на одежду. Сияющее чистотой и белизной длинное платье, подпоясанное, на удивление хорошо смотрелось на высокой статной фигуре Советов. Словно яркий луч света, ангел, в полном непроглядной тьмы королевстве, он сидел в загадочном и зловещем дворце. На этот раз пробуждение было в разы приятнее, хоть странная пустота будто бы сковала ослабленное сном сознание. По крайней мере, теперь участие немцев очевидно и неоспоримо. Союз медленно поднялся и сел на кровати. Чёрная краска от волос оставила еле заметные следы на однотонной подушке, неприятная мелочь, потом застирает. На секунду показалось, что за закрытым шторами окном мелькнуло нечто, но мысли были слишком далеко от мира, чтобы обращать на подобное внимание. Он устало потёр лицо руками, потихоньку приходя в себя. Гробовая тишина заполняла всё доступное пространство, даже дыхания слышно не было. Темно, солнце ещё не встало. Умывшись и наспех причесав свои кудрявые волосы, Союз зашёл на кухню, отодвинул стул от стола к середине комнаты, сел на него и задумался, запрокинув голову и начиная легонько раскачиваться. Странный ритуал, давным-давно ставший привычкой. Пока взгляд рассматривал трещины в пололке, мозг начал анализировать всё, что произошло с мужчиной за последние двое суток. Два сна. Первый – кошмар, второй – прямой намёк. Имя Йохан, Союз ни разу не забыл про эти пять немецких букв, выгравированных на могиле, которая по тем ощущениям должна была принадлежать его отцу, старшей Российской империи, Николаю. Судя по цифрам под именем и смазанной в памяти фамилии, человек, похороненный в могиле прожил… достаточно долгую жизнь. Йохан… Это человеческое имя Пруссии..? Там, на кладбище, вдалеке орал зверь, безусловно, он представлял собой огромную угрозу, но могила Пруссии была в другом месте, у ног Союза. Могут ли это быть какие-то разборки между членами немецкой семьи? Зачем приглашать Союза в банкетный зал дворца Арима, словно почётного гостя? В целом, вывод о том, что именно Пруссия пытается что-то донести до Союза, навряд ли будет ошибочным. Но какое отношение Союз вообще может иметь к Пруссии? Они даже не были знакомы лично! Чем дольше Советы думал и анализировал, тем больше вопросов появлялось. Неизвестность пугала, с каждым мгновением подкрадывалась ближе на незаметные миллиметры, приближая необратимую участь. Внезапно Союз зажмурился и закашлялся. Чуть не упав со стула, он наклонился вперёд, чтобы занять устойчивое положение. В следующую секунду мужчина уже наливал себе кружку воды прямо из-под крана, дабы смочить сухое горло. Среди шума крана, похожего на телевизионные помехи, послышался неразборчивый шёпот, тихий, почти незаметный. Союз насторожился и выключил воду. В квартире стояла тишина до звона в ушах, никаких отклонений, всё как всегда. Не стоило сегодня выходить из дома. Достав аптечку, Союз выпил несколько таблеток от спазма в животе. После он пошёл заканчивать дело, начатое позавчера: разбор вещей этой старой квартиры. Он закончил только с документами, которые могли представлять важность. Но что можно сказать про остальные вещи, многие из которых бережно хранились Союзом со времён Российской империи? Чёрно-белые личные фотографии не только русских воплощений, редкие музыкальные пластинки, драгоценные украшения, уцелевшие из коллекции Александра, да даже металлические шпаги и ружья, не говоря уже о книгах и глиняных фигурках. Эти вещи переезжали за мужчиной всё время его правления, но момента, чтобы разобраться с ними никак не находилось, работа сжирала всё время и силы. Что-то добавлялось, что-то забывалось на старых местах, но кучи вещей только росли. Логично, что после своей отставки первое, чем решил заняться Совет, это перебор всей его жизни. Союз бережно хранил это как память, несмотря на связанные с некоторыми вещами нехорошие события его детства. Эта квартира имела две просторные ниши и несколько книжных шкафов, где размещались эти драгоценности. Работа руками расслабляла и отвлекала. Перепирая эти вещи, он прибирался не в своей квартире. Воспоминания долгой жизни расставлялись по полочкам. Вот его детский учебник, составленный специально по заказу отца, найденный в коробке, которую в последний раз отрывали в начале двадцатых годов. Какой-то финансовый отчёт 1870х тут же рядом, аккуратно сложенный пополам. С самого начала становилось понятно, что навряд ли что-либо, кроме хлама, он найдёт в этой коробке. Хотя вот на свету жёлтым блеснула какая-то позолоченная побрякушка. Время летело быстро, во второй половине дня Союз решил слегка передохнуть. Картина ровно разложенных на столе мелких вещей радовала глаз, перечитанные детские письма, написанные его идеальным каллиграфическим подчерком, и ответы на них немного поднимали настроение отголосками весёлых воспоминаний. Когда мужчина вставал со стула, его спина громко хрустнула, и Советы чуть не упал обратно. Тело слегка ломило, живот непривычно чесался. Союз дошёл до книжного шкафа, на полке которого оставил недочитанную книгу, думая почитать минут тридцать, попробовать новый способ расслабиться от назойливого параноидного чувства. Мужчина открыл стеклянную дверцу шкафа, но рука замерла в сантиметре от нужной книги. На толстой бардовой обложке неподвижно сидел худой, практически незаметный комар. Лишь на краткий миг он показался Союзу до дрожи противным и грязным, но этого хватило, чтобы всё тело покрылось мнимым чувством того, что по нему ползают бесчисленное множество мелких насекомых, в то время как перед глазами начали плясать разноцветные абстрактные круги, в одну секунду его кровяное давление упало. Мужчина успел отойти до дивана, прежде чем сознание помутилось настолько, что сохранять равновесие было бы чисто физически невозможно. Это состояние прошло так же внезапно, как и началось. Союз сидел на диване в молчании. Возможно, новый сон даст ещё одну подсказку.***
Всю эту ночь Союз резко просыпался и обессиленно засыпал обратно бесчисленное множество раз. Каждый раз сон отличался от предыдущего, но будто плавая глубоко под толщами кровавой воды или же падая в ночном небе, будучи поедаемым мелкими паразитами и насекомыми или разлагаясь слой за слоем под воздействием неизвестных инородных сил, каждый раз сущность Советов невольно вздрагивала, пыталась сжаться и скрыться. Неизмеримая злоба где-то совсем рядом дышала в затылок, скалила зубы, хватала за волосы, заставляла инстинкт самосохранения биться в истерике как вольная птица в клетке. По сравнению с чем угодно эта ночь была бы слишком ужасна для любого. Непрерывные мучительные ощущения, словно каждая частичка внутренностей, органов, мышц, выворачивалась наизнанку, скручивалась и разрывалась, мутировала и стремилась вылезти наружу. Словно вены склизкими змеями вырывались из-под кожи, душа самих себя, выжимая каждую каплю крови, сдавливая конечности. Словно мозговая жидкость разогрелась до невообразимо высоких температур, а затем в миг упала до абсолютного нуля, разрушая череп резким, непропорциональным перепадом температур. Первым делом после финального пробуждения Союз собрал всю свою силу и волю в кулак, борясь со странными смешанными ощущениями глубоко внутри, поднялся с постели и, шатаясь, добрался до туалета, где его стошнило приличным количеством желчи вперемешку с кровью и чем-то противным, похожим на клок грязных запутанных волос. Эти ощущения были бы до смерти гадкими и отвратительными для кого угодно, Союз хотел думать, что для него тоже, но отрицать собственные чувства было бы глупо, ведь иначе как с ними можно справляться? Что-то давно забытое, с трудом подавляемое многие годы начало пробуждаться глубоко внутри, разливаясь по телу приятной дрожью при одних только воспоминаниях о всех видах боли этой ночи. Сидя на коленях перед унитазом, в сонном мозгу всплывали самые различные мысли и воспоминания. С каждой секундой казалось, что все органы чувств бесконечно обострялись, каждое движение суставов отдавало болезненной дрожью во всём теле. Тихий стон был отчётливо слышан в пустоте. Темнота туалета отступала под лучами рассвета, доходящими до мужчины с кухни, покой квартиры не отвлекал, обволакивал страдающий ум, но никак не умиротворял. Тишина будоражила, пугала, давала больше возможностей непонятному шуму, глухому звону в ушах, позволяла ему звучать достаточно чётко, чтобы разбирать отдельные слова. Прежде, чем Союз закопался глубже в анализ ощущений своего утреннего пробуждения, раздался противный резкий звон стационарного телефона. Он неприятно ударил по ушам, заставляя желать зажмуриться, зажать руками уши и опуститься ещё ниже в приступах боли, но Союз нашёл в себе силы встать и ответить на звонок. — Россия? — собственный голос звучал по-предательски хрипло, жалко, непривычно, Союз уже несколько дней ни с кем не разговаривал. — Подъедешь в Кремль, пожалуйста, — совсем неискренняя вежливость резанула по ушам, а после сразу же раздались гудки повешенной трубки. В голове было пусто, слишком пусто. Союз ждал, когда его позовут уладить ещё какие-то вопросы, о которых безалаберные работники не успели позаботиться, но никак не сейчас. С помощью метро Союзу понадобился всего час, чтобы предстать перед Россией, перед своим сыном. Время пролетело слишком быстро, слишком незаметно. Утренние боли всё ещё не отпускали, лишь усиливались от резких или неаккуратных движений, кожу всего тела неприятно тянуло, словно она была покрыта тонкой засохшей плёнкой какого-то липкого вещества. С глубокими синяками под глазом, весь бледный как лист свежей бумаги, в старом свитере и с чёрти пойми чем на голове, Союз был чуть ли не полной противоположность опрятному виду России, который так и кричал о важности его персоны: волосы цвета триколора зализаны назад, взгляд острый, уверенный, дорогой костюм идеально сидел на атлетической фигуре. С тихим хлопком большая деревянная дверь закрылась за Союзом. Кабинет, такой знакомый и незнакомый одновременно, хорошо освещался через большое окно сзади стола, перед которым стоял широкоплечий Россия. — Ну привет. Миленько ты тут в кабинете обосновался, — первым начал Союз, понимая, что только он в этой комнате способен задать не слишком напряжённую атмосферу предстоящему разговору. — Отец… — Россия вздохнул, хмурясь, раздумывая, произносить ли те слова, что так отчаянно вертелись на языке в данный момент, или продолжать придерживаться той манеры поведения, что была выверена и отыграна бесчисленное множество раз. Единственная мысль, которую старший русский мог позволить себе в силу своего состояния, была о том, как сильно Россия походил на своего деда. Изначально Совет думал, что все его задачи закончится на том, чтобы подписать два-три документа, быстро, не читая, но для него подготовили сразу несколько неожиданных сюрпризов. Оказывается, целую серию важных документов чуть не пустили в утиль лишь по той причине, что ответственные лица не понимали, как работать с ними. Россия относился к этим ответственным лицам. Со своей горячей головой Союз выслушивал все возможные претензии России, не всегда касающиеся насущного дела, но голос сына всё равно звучал для него слишком далеко, будто бы под тоннами ледяной воды. Союз терпел, вдумчиво вчитывался в многострочные мудрёные документы, пока внутри в живота продолжались слабые схваткообразные боли. Лоб покрылся испариной, и Союз взмолился, чтобы Россия ничего не сказал про стекающие по коже головы капли пота. С каждой минутой, проведённой с отцом в одном помещении, младший русский становился всё более недовольным. Движения Союза казались слишком медленными, сам он был какой-то заторможенный, но воплощение мало волновали обстоятельства. Он, Совет, был виноват в том, что страна сейчас находилась в таком ужасном положении. Столько всего предстояло сделать, столько исправить, и всё это только потому что… Россия взглянул на худую и измученную фигуру отца. Весь бледный, мужчина выглядел слишком болезненно, контрастировал с той личностью, какую все привыкли в нём видеть. Не лишённый изящества и своей особой красоты, Союз в полной мере казался совершенно другим человеком даже без учёта его небольшого преображения, изначально показавшееся России забавным. Но как бы не хотелось ему в глубине души проявить милость и сочувствие к отцу, внутренний голос, который воплощение считало голосом разума, продолжать твердить о том, что отец – проблема. — Мне кажется, ты слишком рассеянный, — после очередной странной неточности отца Россия не выдержал. — Я, кончено, понимаю твои обстоятельства, но мне бы не хотелось, чтобы она касалась работы, мы тут за людские жизни отвечаем. — Я просто думаю, что нам всё же стоит поговорить… — ложь, но только отчасти. — Нет, не стоит. Я тебе уже отвечал, — чёткая фраза, наполненная едва сдерживаемой агрессией, сопроводилась недовольным вздохом России, он оторвался от документов и посмотрел на Россию — Россия, завтра я умру, — слабый бесчувственный голос Союза плохо соотносился со смыслом фразы, второй мужчина не сразу понял, что имел в виду его отец. В совокупности с прежней беспорядочной речью, эти слова звучали слишком жалко, безнадёжно, но сын был первым живым существом, которого Советы был бы не против посвятить в свои проблемы, только вот сам Россия подобных чувств не разделял. — Что? — холодно и коротко отрезал он, приподняв одну из своих ровных бровей. — Завтра я умру, поэтому давай, пожалуйста обсудим всё сей… — Ты совсем уже свихнулся? — завёлся он, повышая тон и перебивая отца. Союз устало прикрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Это признание было ошибкой. Конечно, Россию же не будут интересовать обстоятельства… Недовольный голос сына ушёл на фон, сливаясь с шумом, доносящимся с улицы, коридора, соседних комнат, этажей, в один миг Союзу показалось, что он слышит все звуки в мире, слишком оглушающе, слишком резко, гул прошёл так же быстро, как и начался. Оставшиеся несколько часов прошли в куда менее дружелюбной обстановке, если её изначально можно было так охарактеризовать. — Не забывайте, ваши дела меня не касаются, товарищ Михаил, — напоследок выплюнул Россия, указывая отцу на выход, в конце встречи. Союз устало вздохнул. Совершенно понятно, что это было его последнее посещение этого места, Россия сделает всё что угодно, чтобы справиться самому впредь, словно обиженный по-детски, только вот младший русский уже очень давно не ребёнок. Вскоре Советы оказался за территорией Кремля. Наконец, он мог слегка расслабиться, не пытаться контролировать своё выражение лица, задыхаясь в приступах внезапной боли. Ноги ужасно ныли, хотелось как можно скорее оказаться дома, но что-то заставило воплощение пройти мимо входа в метро. Мужчина с тревогой посмотрел на солнце, что начало окрашивать чистое московское небо в насыщенные оранжевые цвета. Конец рабочего дня был скоро, но ещё не наступил, в центре оставалось малолюдно. Раньше все эти улицы могли похвастаться прекрасной архитектурой, сейчас же у домов не хватало кусков стен, фасады зданий осыпались практически на глазах. Очевидно, требовался ремонт и реставрация, но кто будет заниматься этим сейчас? Никакие мелкие детали быта простого народа не волновали воплощение сейчас. Союз прошёл мимо православного храма, на секунду задумавшись о том, чтобы провести ближайшие часы в алкогольном опьянении. Пронзительная боль била тело вместе с ознобом, неприятными чувствами в животе и груди. Словно в пьяном угаре, он добирался совершенно обессиленный. Во всём теле чувствовалось давление, тянущее мужчину вниз, прилечь. Но даже если бы сейчас, на холодной заснеженной улице, была возможность заснуть, воспалённый разум Совета навряд ли смог сделать это. Люди не смотрели на него, словно не замечая, проходили мимо, не обращая внимания, будто на месте Союза нет никого, но он их видел. Эти лица, жуткие улыбки мелькали тут и там, оставаясь при этом расплывчатым миражом. Фонари светили зловещим желтоватым светом, отражаемым снегом. Множество теней двигались вместе с фигурой Совета, они пели, плясали, радовались. Воплощение всеми силами цеплялось за сознание, не отдаваясь ощущениям этого странно состояния, этих мерзких галлюцинаций, что возникали в каждом тёмном месте видимого взглядом. Мысли текли непозволительно медленно, контролировать себя становилось всё сложнее, ровная походка так и хотела нарушится, сбиться. Болезненная дрожь мучила тело, заставляла вдыхать глубже, моргать дольше, делать шаги чаще. Слишком. Всего было слишком. Начиная этими режущими ощущениями, заканчивая высоким звоном, раздающимся по всей черепной коробке. Солнце уже давно зашло за горизонт. Русский почти дошёл до дома пешком. Леденящий воздух при контакте с горячей распаренной кожей вызывал странные добавочные ощущения. Пронзительные звуки машин, лая собак, людских разговоров меркли под громкими мыслями и болями. Странные образы не переставали мерещиться ни на секунду, они выглядывали из-под каждой балки, в каждом огне. Они дрались, скреблись, смеялись. Союза тошнило. В горле застрял ком, ощущения, схожие с сильным голодом. С каждым шагом он ускорялся, чуть ли не мчался сломя голову домой, не обращая ни на что внимания. Восприятие закружилось, пошло в обратной перемотке. В какой-то момент голоса стали слишком громкие, Союз зажмурился, с силой закрывая уши. В тот миг всё прекратилось. По инерции сделав несколько небольших шагов вперёд, Союз опасливо оглянулся. Абсолютная тишина стояла между домов, не было ни машин, ни людей, ничего живого и никакого движения. Всё замерло и исчезло. Паника не успела захватить сознание, в следующую секунду он моргнул и его положение вновь изменилось. Звук журчащей воды – единственный ориентир в пространстве, полностью лишённом света. Запах соли и сырости ударил в нос, ноги обнаружили под собой мокрую и скользкую каменную породу. Союз не двигался, прислушивался. Из-за того, что вся прежняя боль в один миг испарилась, мурашки пробежали по всему телу, в облегчении и лёгкости оно расслабилось, ноги совершенно некрепко держали тело, мужчине показалось, что он может рухнуть в любой момент. В то же время помимо густой черноты в воздухе витала странная отвратная грязь, полная злобы, заставляющая скручиваться от её противного запаха, но всё же по сравнению с тем, что воплощение испытало ранее, это было не так ужасно. Нечто холодное коснулось руки Советов, безжизненное и худое. Чья-то чужая рука. Союз вздрогнул, но неизвестный был быстрее, он с невообразимой даже по меркам воплощений силой сжал запястье Советов и уверенно потащил за собой куда-то в сторону. Вымораживающее чувство приближалось с каждым шагом, наступая со всех сторон, незнакомец ускорялся, вынуждая перейти на бег. Теперь, помимо шума воды, от стен отражался хлюпающий стук сапог Советов. Неизвестный, чья рука походила на окоченелую конечность трупа, не издавал совершенно никаких звуков, хотя в какую-то секунду мужчине показалось, что он услышал совсем тихий усталый вздох. Неизвестный петлял в пещере, ведя за собой Союза, весьма уверенно только до определённого момента. Уже через пару минут непрерывного путешествия в темноте, за время которого русский успел так непривычно для себя выдохнуться, устать, загадочная фигура стала резко останавливаться, менять направление всё чаще и чаще. Тем временем холод подбирался ближе, закрадывался глубже. Температура тела Союза наверняка упала чуть ли не на десяток градусов. В добавок к этому внутренние органы начинало выворачивать, острая колющая боль небольшими областями била часто-часто, позвоночник держал вес тела из последних сил. Оглушительный звон металла раздался сбоку, прямо над ухом. Крупные яркие искры, высеченные столкновением оружия на короткий миг осветили пространства пещеры и две фигуры. Этого момента хватило, чтобы Союз увидел их силуэт и попал под влияние сильных агрессивных аур. Незнакомец, всё это время тянущий за собой мужчину, источал чувство леденящего покоя, в то время как второй, размахивающий этими громкими цепями, нёс в себе злобу и мерзость такой силы, что если бы не влияние первого, то, Союз чувствовал это на уровне интуиции, от воплощения осталась бы кучка разложившейся мёртвой массы. Незнакомец отпустил его руку, вступая в жестокую схватку со второй фигурой. Союз попятился назад, хотел найти точку опоры. Голова кружилась слишком сильно, ориентироваться в пространстве становилось всё сложнее. Наконец, его спина наткнулась на что-то твёрдое, но как только мужчина надавил на поверхность своей рука, та начала проваливаться, стена стала мягкой, приятно обволакивая конечность словно дорогой шёлк, покрытый бесконечным числом острых игл. Секунда промедления и Советы отдёрнул руку от стены, отойдя на пару шагов обратно. Не успев придумать ещё что-либо, ватные ноги в конце концов не выдержали веса, и Союз жёстко рухнул на колени. Озноб пробежал по телу. Подступающая к горлу всё это время тошнота больше не могла сдерживаться, в следующую секунду мужчину вырвало вязкой густой желейной массой, оставшейся на языке горьким гадким привкусом, настолько тошнотворным, что позыв к рвоте повторился. Во рту зашевелилось нечто инородное, язык больно кольнуло, машинально вырвалась новая порция желчи, плеском разбиваясь о камень. Всего в нескольких сантиметрах от него прозвенела цепь, с резким, бьющим по ушам скрежетом по камню возвращающаяся назад к своему владельцу. Союз находился в совершенно отрешённым от мира состоянии, все звуки стали для него чересчур тихими, незаметными. Расширенный зрачок проследил за звуком тяжёлой и толстой цепи, проезжающей мимо с огромной скоростью, высекающей уже не искры, пламя. И от этого пламени пальцы холодило ещё сильнее, морозило дух. Взгляд остановился на двух фигурах, так отчаянно сражающихся в темноте. Нечто липкое источалось от этой схватки, растекалось по полу, забивалось в лёгкие и мешало дышать. Ледяная густая слизь незаметно покрыла поверхности пещеры. Союз, опирающийся об пол руками, не сразу заметил нечто инородное на своей коже, потому что рук он в целом практически не чувствовал. Незнакомец, что вёл его по коридору, смог откинуть вторую фигуру, а затем мгновенно схватить Совета и потащить за собой. Игнорируя слабость, мужчина изо всех сил пытался поспевать, но, если бы не сильная хватка незнакомца, навряд ли он смог бы оставаться на ногах слишком долго. Спустя время вдалеке показалась точечка света, увеличивающаяся с каждой секундой, выход. Незнакомец петлял из стороны в сторону, уворачиваясь от продолжающихся атак противника сзади, иногда отражая их своим оружием. Что удивительно, по самому Союзу ещё ни разу не попадали, словно избегая. Пару раз неизвестная фигура использовала эту особенность, чтобы избежать ударов. Свет снаружи уже достаточно хорошо освещал пространство, своим помутнённым взглядом Союз окинул взглядом фигуру неизвестного, покрытую кровью. Размеры пещеры в этом месте были небольшие, неудобные для полноценных сражений. Существо сзади будто бы становилась слабее с приближением к концу туннеля. Чёрная, залитая густой и зловонной чёрной жидкостью цепь по наклонной ударила сверху как раз в руку незнакомца так, что ему пришлось отпустить Союза и отскочить вперёд, одним прыжком он преодолел чуть ли не с десяток метров и этого еле хватило на то, чтобы увернуться от удара лишь потому, как проклятая цепь просто не могла двигаться дальше, сдерживаемая невидимой силой словно барьером. По инерции сделав несколько шагов вперёд, Союз остановился и опёрся спиной на каменную стену, в этот раз надёжную и твёрдую, он отдышался. Проморгавшись пару раз, мужчина наконец смог видеть достаточно чётко, чтобы понимать ситуацию. Свет и правда исходил снаружи, ничего кроме голубого-голубого неба и камня, обрывающегося вниз, видно не было. Неизвестный, так рьяно пытающийся вытащить Союза из этого отвратительного места, был худым, одетым в рваный, весь перепачканный в бардовой крови плащ, одна из его рук крепко сжимала чёрный как смоль меч, опущенный в пол. Светлые растрёпанные волосы были мокрыми, потемневшими от грязи, по верхней части лица стекали струйки крови, тянущиеся вниз по утончённым, аристократическим чертам лица. Взгляд острый, суровый устремлённый на противника, находящегося в противоположном от Союза направлении, на таком же расстоянии. Две чёрные прядки волос и глаз, перечёркнутый тремя ровными шрамами, сразу выдали личность неизвестного – Пруссия. Второй же… Одежда плохо различалась на крупном теле из-за черноты, покрывающей тело, лишь белая рубашка с галстуком просвечивалась в области груди. Цепи, используемые преследователем, обвивались вокруг него же, медленно поднимаясь вверх от ног, утягивая назад, во тьму, но крепкая стойка оставалась непоколебима. Выражение лица спокойное, скрывающее дикость под картиной безмятежности, само оно бледное, чистое, с крестовидным шрамом на носу. Третий Рейх. Нутро замерло, пока взгляд метался между двумя неподвижными фигурами. Через несколько секунд пара немцев, наконец, перевела взгляд на Союза, не забывая при этом контролировать положение противника. Сдерживая друг друга, никто из них не брал на себя ответственность, чтобы выступить первым. Их общая цель, Совет, находился посередине. Его кожа, практически полностью белая, резко контрастировала с непонятным чёрным веществом, в котором была перепачкана нижняя половина лица. За расширенным зрачком не было видно радужки, сбивчивое прерывистое дыхание придавало высокому мужчине ещё более жалкий и хрупкий вид. Как загнанный зверь, он смотрел то на одного, то на второго в ожидании какой-либо реакции с их стороны. Все эти события были чересчур странными и непривычными, пугающими, но сил бояться просто не находилось. Тут в голове Союза мелькнула мысль. Если эти двое сдерживают друг друга, то переменной в данной ситуации… является он сам. Только вот как решить, что делать, если непонятно в происходящем вообще ничего? Язык будто бы приклеился, засох, как и горло, начинающее драть при любом малейшем движении, но Союз всё же смог открыть рот. Эта сухая дрожь, пробежавшая по пищеводу, была несколько приятна. — Кто-нибудь собирается объяснить мне, что вообще происходит? — тихий и слабый голос разрушил мёртвую тишину, создавая для немцев новое поле боя. — Это место – иллюзия, созданная им. — Он хочет принести тебя в жертву. Одновременно прозвучали два обвинения на немецком. — Зачем мне приносить в жертву, кого-то вроде него? — на лице Рейха отразилось искреннее удивление, в то время как Пруссия продолжал гнуть свою позицию. — Этот придурок заперт здесь, а твоя кровь идеально подходит для снятия печати, — взгляд старшего немца быстро метался между двумя воплощениями. Тыкая друг в друга пальцами, перебивая, эта пара вела себя слегка комично и абсурдно, Союз посмеялся бы, если его жизнь не зависела бы от этой странной перепалки. — Как будто кровь может иметь значение для печати экзорцистов, — Рейх расслабленно пожал плечами. — Скорее уж для каких-нибудь злобных ритуалов. Совсем нечисть свою кормить нечем, а, старик? — он ухмыльнулся. — Я пытался намекнуть тебе обратиться за помощью к кому-то из англосаксов, пока этот ещё недостаточно высвободил свои силы, но не учёл того факта, что ты не знаешь… — голос Пруссии стал тише к концу, он прищурил свои глаза в сожалении, склонил голову вниз и продолжил, тяжело вздохнув. — Сейчас я слаб, но прорваться отсюда с тобой я смогу. — Тёмный рыцарь решил заняться благотворительностью? — Рейх рыкнул, насколько бы расслабленным он не пытался быть, Союз чувствовал, насколько тот зол на второго немца. — Хватит нести чушь, мне противно слышать, как ты пытаешься выставить себя хорошим. Союз, ты, никому ненужное бывшее воплощение, идеальная цель для его экспериментов. Всё это время я сражался с ним, чтобы ты не попал к нему в руки, но слегка не рассчитал свои силы, — голос Рейха, резкий, такой знакомый, отдавал чем-то таким родным и настольгическим. Если про Пруссию Советам сказать было нечего, то личность Рейха он знал достаточно хорошо. Они относительно близко общались вплоть до начала Великой Отечественной, особенно будучи ещё РСФСРом и Веймаром. Союз знал, что Рейх никогда не хотел той страшной войны, его ненависть всегда была направлена на кого угодно только не на Советов. Даже сейчас. Рейх, несмотря на свой внешний вид, должен был внушать в разы больше доверия, чем Пруссия, о личности которого мужчина слышал самые различные нехорошие вещи, только вот всегда найдётся хотя бы одно «но». Пруссия был хорошим другом Александра, дяди Советов, которому тот безоговорочно доверял. Одного этого факта было достаточно, чтобы пошатнуть уверенность в своём собственном старом друге, коим в общем случае можно назвать Третьего Рейха. Хотя друг… не самое подходящее понятие. Между ними вообще были очень странные отношения, совсем неподобающие двум воплощениям стран. Союз был скорее рад, что этот немец смог выжить. — Ну что, Совочек, кому из нас ты поверишь? — Рейх оскалился, довольно и уверенно, дико. Союз пропустил момент, когда эти двое сократили расстояние между друг другом и ним самим соответственно. Пруссия сохранял равнодушие, но в том, как он держался, была заметна сталь и напряжение, всё это время он ни на йоту не расслаблялся, сохраняя в своей манере грацию, подобную искусному клинку в руках мастера. Союз хотел ответить, ответить, что он не верит никому из них, но все возможные слова и ругательства застряли в горле. Он молчал не в силах вымолвить хоть что-нибудь, любой малейший звук, пока немцы продолжали перепалку между собой. Небо. Такое голубое и чистое, слишком светлое, будто бы тёплое, прекрасное. Союз нерешительно шагнул в сторону Рейха, до которого неожиданно оставалось не более трёх метров, мужчина и не заметил, как чужие голоса стали звучать совсем рядом, ситуация переменилась ещё в тот миг, когда русский только оторвал ногу от каменного пола. Пронзительный свист раздался рядом, занимая пространство своим звуком, тут же всё окружение погрузилось в прежнюю кромешную темноту. Несколько секунд понадобилось Союзу, чтобы понять, Рейх притянул его к себе и проломил потолок, завалив проход. От резких перемещений всё восприятие закружилось и упало, перед глазами заплясали цветные абстрактные узоры, онемевшие части тела потеряли чувствительность, вместе с этим ненадолго прошла вся противная, одновременно приятная, глубокая, достающая до костей боль, невольно Союз расслабился. Мнимое блаженство и лёгкость продолжались недолго, совсем скоро тело вновь сковала болезненная агония, голова Советов закинулась назад, хватая ртом воздух, что становился всё гуще и холоднее. Череп распирало, хотелось свежести, но вокруг была лишь сплошная, леденящая душу тьма, она словно переходила границу с реальностью. — Давай, просыпайся, — раздался бодрый голос над ухом, после которого всё тело задрожало в судороге, а зажмуренный глаз непроизвольно открылся. Красное свечение исходило от многочисленных белых свечей, расставленных по всему неровному полу пещерного углубления куда больших масштабов по сравнению с тем, что встречались раньше. Цепи, окутывающие тело Рейха, имели своё начало от стен именно этого места. Взгляд переместился на немца, находящегося совсем рядом. Тот лыбился, смотря на Советов в ответ с выражением лица мол «глянь-ка, я такой молодец». Русский наконец смог рассмотреть его нормально своим мыльным взглядом: морда хоть и бледная, но довольно здоровая, кожа мягко блестела в красном свете, заострённая и приподнятая челюсть придавала немцу такой же шарм, как и в начале сороковых. Словом, Рейх совсем не изменился, что никак нельзя сказать о Союзе, даже если не учитывать его нынешнее больное и полутрупное состояние. Будь Союз всё ещё действующим воплощением, он мог бы восстановиться за пару дней, но сейчас, когда все формальности завершены, единственной надеждой была милость Рейха. Когда Советы выбирал именно его сторону, он руководствовался своей уверенностью в том, что этот немец хотя бы не даст ему умереть, сейчас же начали появляться сомнения. — Ничего не хочешь спросить? — немец нёс его безвольное тело на руках в определённом направлении с одному ему известными целями. Слова всё также оставались недоступны для Союза, пришлось оставить при себе гневные проклятья, из последних сил генерируемые воспалённым мозгом, параллельно переваривающим немецкую речь. — Пруссия был абсолютно прав, но мне льстит, что ты всё равно выбрал именно меня, — чуть ли не на распев поделился Рейх. — Честно, все эти годы, проведённые здесь, были такими мучительными… одинокими, понимаешь? Я лежал скованный, — он на секунду замолчал, делая ещё несколько шагов вперёд, — вот в этом гробу, — повернувшись лицом к Советам, он проверил реакцию мужчины. — Кончено, у такого, как я, припасены козыри на любые случаи, но… думаю, я ждал конца твоей страны куда сильнее того же Америки. Кстати, именно его оплошность оставила мне возможность так свободно передвигаться. Правда акция это единичная и скоро подойдёт к концу. Было бы грустно, если после всех этих схваток с Пруссией я провалюсь, просто потому что заговорился с тобой, правда ведь? — Рейх нервно рассмеялся, опуская Совета в просторный полусгнивший гроб. Эта гигантская пещерная комната, несмотря на всё содержащееся в ней зло, была без сомнений наполнена величием, особенно этот большой постамент с гробом, куда вела длинная лестница, пройденная Рейхом в несколько странных, искажающих пространство шагов. Немец опёрся о простые деревянные стенки, которые при нормальных обстоятельствах никак не смогли бы выдержать веса такой большой туши в своём состоянии. — Знаешь, почему именно ты? Обнаружив под собой твёрдую поверхность, Союз смог сбавить напряжение в теле, которое расслаблялось само по себе, конечности окончательно обессилили. Словно все мышцы разом потеряли возможность выполнять свои функции, при этом боль постепенно отступала на второй план, глушилась, но всё также ныла в каждой клеточке тела русского. — Знаешь, Пруссия в целом очень смелый человек, особенно когда дело касается его личной жизни. Представлял ли ты когда-нибудь кого-то вроде него рядом со своим отцом? — взгляд Союза переместился от пустоты к лицу Рейха, — А точнее внутри него, — немец внезапно истерично засмеялся, откидываясь назад, руки, сжимающие гроб, заставили древесину издать жалобный скрип. Николай был самым… чёрствым человеком, которого этот свет мог носить когда-либо. Одной только мысли о нём было достаточно, чтобы Союз начал испытывать фантомную боль в определённых частях своего тела. — Союз, ты знал, что вы, русские, потомственные светлые маги? Как думаешь, насколько особенная твоя кровь? Улыбка Рейха растянулась ещё сильнее. Его рука спустилась вниз, легла на живот Союза, очищая его от остатков рваного свитера и пальто. Он нежно провёл своими длинными пальцами по тонкой шершавой коже, на которой уже давно стали проступать фиолетовые и зеленоватые пятна, первые признаки разложения. Когда рука дошла до края живота, Рейх резко сжал бок. Усилия были излишни, кожа вместе с мясом словно кусок мягкого кровавого пирога оторвалась от тела, ткани совсем не держали друг друга. Хлипкие, они могли бы разрушаться под собственным весом. Немец разжал ладонь, откидывая плоть, после чело вернул кисть обратно на живот. Совет не мог поднять свою голову и увидеть, что делает Рейх. Мучительная боль была столь неожиданной, что мужчина не удержался и издал тихий стон. Взгляд немца медленно переместился на его губы. Не удержавшись, Рейх взял лицо Союза во вторую руку и с силой сжал щёки того. — Союз, ты представить себе не можешь, как сильно я скучал по тебе. Не думаешь, что нам стоит наверстать упущенное? — он повернулся обратно, чтобы бросить взгляд на работу прошедших суток. Среди светло-красных, в некоторых местах жёлтых ошмётков шевелилось нечто белёсое. Рейх улыбнулся, большой палец руки залез внутрь большой раны, обхватывая кожу живота со второй стороны. Граница между красным мясом, которое выглядело как множество желтоватых шариков, скреплённых вместе, и нездорового цвета кожей виделась отчётливо, словно глазурь на разбитой глиняной вазе. Где-то находились крупные области, покрытые белёсым гноем, организм воплощения изо всех сил пытался восстановиться, но прежние раны каждый раз разрывались, новых только прибавлялось. Одним быстрым движением Рейх отодрал полоску кожи живота ближе к центру, которая и без того висела на костях тонкой плёнкой. Внутренние органы, сдутые и размякшие, плавали в кровавой жиже вместе с чем-то жёлтым, рыхлое мясо кишело огромным количеством белых кольцевидных червей, похожих на обрывки мокрой шерстяной нити. Эти тонкие беспозвоночные животные активно и беспрепятственно копошились и размножались во всех доступных областях Союзова тела. Рейх задрожал в приятной истоме, чувствуя каждое движение червей чуть ли не на кончиках пальцев, ведь он всецело их контролировал с самого начала. Союз задрожал, каждое движение немца ощущалось чётко на фоне приглушённых чувств общего состояния, так мучительно, так приятно… Рейх в миг переступил бортик гроба и оказался лёжа, прямо над Советом, лицом к лицу. Немец склонился ниже, слегка касаясь носом уха. Вторая рука всё ещё покоилась на щеках русского так, что мужчина притянул страну ближе. — Давай, тебе же нравится это, я знаю, — такой интимный, порыкивающе игривый шёпот раздался совсем рядом, будто он звучал внутри черепной коробки. Рука, лежавшая на животе, спустилась ниже, забираясь под пояс штанов, прижимая разлагающийся таз ближе к собственному телу, покрытому чернотой. Как только Рейх оказался в гробу, цепи, что плотно окутывали его фигуру, стали эфемерными, а после испарились в воздухе за считанные секунды. Слабая кисть с прохудившейся бледной кожей оказалась на крепкой талии немца. Было понятно, Союз хотел оттолкнуть его, но в следующую секунд Рейх схватил чужое запястье и закинул руку на свои широкие плечи. — По идее, твоя роль заключается в том, чтобы наполнить этот гроб своей кровью, но, думаю, это закончится гораздо быстрее, если я немного помогу твоему организму, — промурлыкал Рейх. Он слегка подвинул Союза, чтобы лечь рядом на бок, размеры гроба позволяли вместиться двум большим мужчинам, чей рост превышал два метра. Рейх шаловливо прошёлся двумя пальчиками, словно передвигающимися ножками, по торсу Советов, устраиваясь на жёстком месте поудобнее. Немец лежал в этом месте совершенно один на протяжении долгих лет. Наконец-то нашёлся кто-то, кто разделит с ним это ложе, пусть и не надолго. — Я не позволю тебе умереть, пока ты не высвободишь меня, поэтому твоим бедным клеточкам придётся усиленно регенерировать ближайшие, — он задумался, — эм… часы? Без понятия, сколько это будет продолжаться. Но есть множество способов скоротать время. Ты так не думаешь? Союз не знал точно, что именно послужило причиной, но после такого тесного контакта с телом бывшего нациста его состояние стало чуть лучше. Конечности потихоньку приходили в рабочее состояние, хотя двигать ими всё равно не хотелось: в бездействии чувствовалась такая сладкая нега, подпитанная ноющей болью по всему телу, чудесное состояние, выбивающее из сознания все мысли. Чужие пальцы оказалась сзади на спине, а собственные руки закинуты немцем на его же плечи. Тонкие фаланги зарывались в кожу, Союз не возражал. Лёжа на боку, будучи прижатым к стенке гроба большим телом, мужчина чувствовал, как нечто уже практически ставшее инородным вытекало из растерзанного живота. Рейх надавливал на позвоночник, вынуждая выгибать спину, подгонять густую жижу, похожую на протухший суп. — Тебе это не надо. Голос Рейха прозвучал над ухом так спокойно, уверенно, Союз хотел ему верить, лишь слабые отголоски трезвого сознания просили подумать ещё раз, не запрещали, уточняли. Жизнь русского полностью зависела от Рейха, доверяет ему Совет, не доверяет, какая разница? Но в Рейхе, самом Рейхе, Союз сомневаться не привык. Да, он мог обмануть, слукавить, обхитрить, но в конечном итоге всё становилось на свои места, Рейх не мог причинить вред Союзу по-настоящему, всегда оставались какие-то видимые одному немцу «но», в корне меняющие ситуацию потом. И Союз поверил, расслабился, принял всю боль, что так терзала разум. Разложение – штука неприятная, но смотря для кого. Конечно же, Рейх прекрасно знал, как именно Союз воспринимает боль, насколько ему она нравится. Попытки русского отрицать свою страсть казались забавными, милыми. Сейчас он больше не действующее воплощение, он может жить для себя, так чего же сомневаться? Внизу у Рейха всё готово к бою. Сдерживаться больше не оставалось сил, Рейх вжал Союза в несчастную скулящую древесину сильнее, не оставляя малейшего расстояния между ними. Русский слишком безынициативный, слишком сомневающийся. Немец вытянул шею и размашисто, грубо впился в сухие губы Совета, так стремительно начиная поцелуй, что голова того с глухим звуком ударилась о стенку гроба. Мокро и пошло, Рейх рыкнул, забираясь своим длинным языком глубже в ослабленный рот. Союз мычал, теряясь в многочисленных ощущениях, инстинктивно пытался ответить на поцелуй, но чужой напор был слишком сильным для ослабленного состояния мужчины, ему нечего было противопоставить. Вкус солёного пота мешался с кровью, образовывая сладостную синергию. Руки с острыми, но аккуратными ногтями вновь пустились по телу, откидывая последние рваные остатки верхней одежды, что давно подверглась коррозии этого проклятого места. Сжимая тонкую хрупкую кожу, Рейх раздирал Союза на части, в самом прямом смысле снимая телесный покров страны. Открытое мясо безмерно щипало при открытом контакте с воздухом и гнилой древесиной, чужие пальцы надавливали, перемешивая мягкие мышцы между собой в кашу, которая всё ещё пыталась сохранить свою твёрдость. Рядом с Рейхом способности Союза к регенерации выросли в разы, но всё ещё недостаточно, чтобы полностью восстановиться от нечистого влияния хотя бы отчасти. Сдавленный, он рефлекторно хватал ртом воздух в промежутках между поцелуями, когда немец отстранялся на считанные миллиметры, чтобы взять разгон и врезаться с новой силой. Ноги Советов, одни из самых целых частей тела по внешнему виду, были широко раздвинуты чужим коленом. Свободные, они судорожно потрясывались в такт смелым движениям Рейха. Немец будто бы отрастил пару дополнительных рук, хватка его пальцев ощущалась по всему телу, оставляя за собой следы остаточной ноющей боли. Кровь была повсюду. Её было настолько много, что тяжёлый запах металла вытеснял всё прочее зловоние гнили. Словно попавшая под влияние неведомой силы, она притягивала к себе весь холод окружающего воздуха. Два тела, полностью измазанные в этой красной жидкости, напротив, только распалялись, будто бы находясь в центре химической реакции. В какой-то момент одежда на Рейхе исчезла, сросшись, впитавшись в его почерневшее тело. Швы на Союзовой одежде перегнили уже давно, оставалось только откинуть надоедливую ткань внизу как упаковку от долгожданного подарка. Рот Рейха спустился ниже по шее, вгрызаясь прохудившуюся кожу. Он чувствовал, как прерывисто вибрируют голосовые связки от томных, измученных стонов. Союз, наконец, расслабился, отдался власти немца, единственное верное решение в этой ситуации. Ткани тела русского перемалывались Рейхом, а после срастались вновь, образуя бесконечный цикл сладостной муки. Нервные окончания отрастали обратно с невиданной скоростью, пробирались сквозь повреждённые мышцы словно тончайшие белёсые змеи, похожие на тех кольцевидных червей, что сдали свой пост Рейху и перестали терроризировать мягкие ткани с прежней интенсивностью. Союз оставался таким же чувствительным, несмотря на все повреждения. Немец любовно провёл рукой по открытым рёбрам. — Ну, — его мурчащий голос, такой довольный, отразился от стен и высоких потолков пещерного углубления. — Что скажешь? — Рейх, — слабый голос прохрипел над ухом немца, — если ты говоришь, что Пруссия мой отец, то разве это не делает меня твоим дядей? Рейх чуть отстранился и странно покосился на Союза. — Не говори глупостей, у тебя голова сейчас плохо работает, — протараторил он с какой-то глупой интонацией. — Ну так сделай эту свою немецкую магию, чтобы она стала работать, — недовольно буркнул Совет в ответ. — … — клыкастая улыбка на припухших губах Рейха застыла. — Хочешь, я тебе лоботомию на время сделаю? Это тоже немецкая магия. Рейх надавил на затылок, протыкая мышцу насквозь, из-за чего Союзу пришлось запрокинуть голову назад. Он издал громкий стон. — Я думал, ты попросишь меня быть нежнее, м, — лукаво произнёс он. Будто бы ругая русского, Рейх ослабил свою хватку на его теле. — Никогда, — Союз ответил ему хрипло, уверенно, а после его рваные губы расплылись в зловещей улыбке, что ничуть не уступала Рейховской со всей этой мерзкой кровью, стекающей по лицу из глаз, носа и рта. Рейх широко оскалился, провёл языком по своим губам, слизывая чужую кровь, и прошептал так пошло и грязно: — Тогда умоляй меня. Одной рукой Рейх разорвал надоедливый окровавленный бинт, вырывая вместе с ним клоки чёрных крашеных волос из ослабленной кожи. Второй же он подхватил таз Советов сзади, закидывая одну из ног себе на плечо, прижимаясь к мужчине, складывая его пополам. Рейх уделял особое внимание тем костям, в которых, согласно его превосходным знаниям в областях биологии, содержится костный мозг. Организму Советов предстояло беспрерывно вырабатывать кровь. Он потёр поднятое колено Союза, потом провёл рукой выше вдоль ноги и вонзил свои пальцы внутрь мягких мышц бедра, где чувствовалось движение крохотных продолговатых паразитов. Черви распространились не только в животе. Правый глаз Советов сочился гноем вперемешку с кровью, эти уродливые неизлечимые шрамы, образующие своим силуэтом свастику, – подарок, оставленный Рейхом Союзу в их прошлую, подобную этой встречу как напоминание того, о чём русский, судя по всему, совсем забыл. Пусть вспоминает. — Давай же. Помнишь, как тебе было хорошо в тот раз? Будто под воздействием сильнейшего наркотика, Союз плавал в своих ощущениях, желая погрузиться в боль глубже, полностью, окунуться с головой в каждое зудящее, ноющее, колючее чувство в своём теле, но голос Рейха, ясный и чистый, не позволял совсем отключиться, возвращая сознание на место в реальность. — Это обязательно? — пробормотал он одними губами. — Просто сделай, как ты умеешь. — Так дело не пойдёт, — протянул он в слегка обиженной интонации. Рейх сделал небольшой толчок, обращая внимание Союза на его эрекцию, что упиралась в Советово бедро. Тот недовольно поморщился, кинул раздражённый взгляд мутного чёрного глаза на немца. Союз дышал часто-часто, мелко, чувствуя каждое сжатие повреждённых дырявых лёгких. Его собственный член был мягким, но не потому что действия Рейха его не возбуждали. Наоборот, каждое жестокое прикосновение отдавало приятным спазмом в мозгу, кружило голову, заставляя желать большего. В организме банально не хватало крови. Рука, что лежала на плече немца, напряглась, Совет попытался притянуть его к себе, но тот не сдвинулся ни на цунь. Лишь смотрел и ждал, доставляя неприятности не только Союзу, но и самому себе. Рейх любил перебирать в воспоминаниях картины того месячного плена, когда он смог схватить самого Советского Союза не самым честным способом. Сейчас же, когда это желанное тело снова лежало перед ним полностью готовое, титанических усилий стоило сдерживать себя. Мгновения пространство пещеры провело в гробовой, во всех смыслах этого слова, тишине. — Пожалуйста, — Союз использовал немецкий, что звучал чертовски сексуально с этой его хрипотой истерзанного горла, — заставь меня кричать. Ему ответили спустя секунды. — Сойдёт на первый раз. Рейх спустил руку ниже и обхватил свой большой, налитый проклятой кровью член, чтобы направить его. Пальцы тут же смочились в густой смазке, предэякуляте. Одним резким движением он вошёл в Союза до громкого шлепка яиц об кожу. Трение не было, оно компенсировалось жидкой кровью, а вот теснота давила, крепко, до боли сжимала член. Недостаточно сильно, чтобы мешать Рейху двигаться. Союз затяжно простонал. Волны мурашек, что пробежали по телу, заставили содрогнуться, он попытался опуститься ниже, но его тело было крепко зафиксировано чужой рукой и собственной слабостью. Рейх чувствовал себя внутри Союза, не мог не толкнуться ещё раз, размашисто, с пошлым шлепком врезаясь обратно в мягкие кишки, которые он специально попытался сохранить хотя бы частично целыми. Он видел, как красноватая головка его крупного члена мелькала сквозь вялые кишки. Мышцы таза разрывало, без всякой подготовки, очевидно, проникновение будет болезненным, как раз то, что нужно этим двум извращенцам. От талии уцелели лишь оборванные гнойные куски, поэтому, чтобы удерживать Союза на месте при таких сильных импульсах внизу, он обхватил рукой позвоночник, обтянутый остатками ещё сохраняющих свою форму мышц. Вторая рука легла на грудь, сжимая её от острых ощущений. Вся дикая натура Рейха в миг вырвалась, и он совсем не боялся случайно разодрать Союза на части. Русский такой послушный, такой податливый, готовый принять от немца всё. Рейх постанывал в такт своим бешеным толчкам, растрясающим последние оставшиеся внутренности Советов. Так грязно, мерзко, жестоко. То, что нужно им обоим. Союз обессиленно хватался за мужчину, стонал мокро и неритмично, то подолгу задерживая дыхание, то часто хрипя. Разумные мысли уже покинули горячую разбухшую голову, осталась только боль и похоть. Рейх ждал этого момента вечность, его хватит ещё надолго. Он не отпустит Союза, пока тот не выполнит свою обязанность, каждую, из своих обязанностей, не отпустит даже после этого. Союз всегда был Рейховской собственностью, признавал кто это или нет, но для немца это было аксиомой многие года, его никогда не волновало чужое мнение. Он, Рейх, достоин самого лучшего, тем более они с Союзом так идеально подходили друг к другу. Мир не в той компетенции, чтобы мешать им. А англосаксы ещё поплатятся.***
Рейх медленно поднялся, вставая перед трупом Союза на колени. Размытые остатки лица русского было таким умиротворённым, совсем не похожим на то, что было совсем недавно. Рейх хорошо поработал, настолько хорошо, что в теле чувствовалась слабая усталость, он уже позабыл это чувство. Свобода ощущалась ярко, остро, до невозможности легко. Груз цепей, сковывающих дух все эти долгие годы, упал в один миг. Воспоминания прошедшей ночи одно за другим мелькали в голове. Как он вгрызался Союзу в горло, вырывал трахеи и бронхи, наматывал кишки на руку. Как он разделил русское сердце на две части, одну запихал в глотку Советам, другую съел сам. Как вскрыл свой живот и перемешал их внутренности. Как… сделал много чего. И трахал, трахал, трахал… Рейх дошёл до того места, где часы назад устроил каменный обвал, запечатав себя в пещере изнутри. Он прикрыл свои красные глаза, щёлкнул пальцами. Камни вернулись в своё исходное положение, словно никто никогда не использовал свою огромную силу, дабы разбить их. — Ты ждал тут всё это время? — Рейх совсем не удивился Пруссии, что с выражением лица мученика сидел у обрыва. Теперь Пруссия уж точно не сможет возражать идеям великого Рейха. Пруссия – «правая рука Господа». Младший немец же совсем скоро будет приравнен к этому самому «Господу». — Я сейчас быстро сбегаю, вступлю в права преемника и вернусь, воскрешу его. Иди пока покарауль тело на всякий случай, — показывая своё пренебрежение к старшему мужчине, Рейх махнул ему рукой и приготовился спрыгнуть с конца этой странной горы, расположенной в нигде. — А что потом? — Что потом? Хм... — пальцы Рейха оказались на его подбородке, он задумчиво покивал. — Я думал попросить Вячеслава быть священником на нашей свадьбе. … Стоя перед поломанным деревянным гробом, из которого так и норовила вытечь густая неоднородная жидкость, Пруссия воскликнул в никуда: — И это ты называешь телом?!
Примечания:
Не ешьте клей, берегите маму
