"Sicut ille lucet stella.."*

Пушкин вновь сбегает с лицея поздно ночью, не предупреждая своего верного друга. Данзас спит мирно в соседней комнате, а Саша что есть силы бежит по снегу в одной рубахе, совсем забыв о мундире. Руки замерзали и шелушились из-за низкой температуры, кончики пальцев покрывались алым цветом, точно так же, как щеки и уши. Озеро. Красивое замерзшее озеро, вот куда сейчас хотел лицеист. Сегодня полнолуние и плюсом ко всему звездопад, поэтому такую возможность не хотелось упускать. Он садится подле края водоема и укладывается макушкой на снег. Кудри красиво распадаются, а взгляд устремляется на небо. Зрелище завораживало, небо наичистейшее, ни одного массивного, да что уж там, ни одного маленького облака. Все пространство предоставлялось Пушкину, который не хотел ни на минуту отрываться. Моментами виднелись плавно пролетающие звезды, некоторые появлялись моментально и так же быстро пропадали в атмосфере. Минуты шли быстро, и когда до молодого человека дошло, что с минуты на минуту его могут поймать за нарушением правил, он садится на снег и опустил голову в низ, закрывая глаза. - Stellae*, подарите мне любовь. - Светло-голубые, считай невидимые глаза из-за лунного отблеска поднимаются наверх, смотря на небо с надеждой. В ту же секунду пролетает довольно яркая звезда. Озаряя небо более светлым цветом и оставляя за собой продолжительный след. Глаза молодого лицеиста загорелись еще пуще прежнего. На лице появилась улыбка, и он, смеясь, начал стряхивать снег с волос, который образовывал «белую голову». Также быстро, как прибыл сюда, побежал обратно. Руки вовсе его не слушались, иногда он жалел, что выходил так поздно, еще и зимой, совсем без перчаток. Он аккуратно залез в окно на первом этаже и на цыпочках пошел по длинному лицейскому коридору. Александр на цыпочках пробирается на свой этаж, но стоило ему подняться на последнюю ступень, слышится до боли знакомый голос. — Кхм, мистер Пушкин, Quid hic agis?* — на плече чувствуется тяжелая рука, из-за чего все тело передергивает. Он оборачивается и становится в полуоборот, смотря в глаза преподавателя через очки. Ком застрял в горле, не давая ничего сказать, даже звука, но кое-что парень всё-таки произнес, одно тихое слово: «Damnare».* Юноша получает пару хлопков по плечу и напряженный заставленный разворот в сторону комнаты. Рядом с ухом чувствуется тяжелое дыхание, из-за которого Пушкину становится страшно и по телу пробегают мурашки. — Завтра поговорил, а теперь быстро в комнату. — Позади слышатся отдаляющиеся шаги в строгих туфлях, каблуки которых цокали настолько противно, что голова начинала раскалываться. Изображая и коверкая учителя, лицеист распахнул дверь к себе, заходя внутрь и закрывая дверь на замок. Он переодевается в ночнушку и ложится на кровать, что находилась рядом с просторным окном. Это давало молодому мальчишке еще немного посмотреть на звезды, засыпая под их вид. Утро. Холодное январское утро. На улице из-за туч блекло светит солнце. Слышится хор птиц, которые всё-таки остались в такое холодное время в Питере. По подоконнике переливается свет от некоторых лучей, которые пробиваются сквозь тучи. Из-под одеяла не хочется вставать. В комнате само по себе холодно, да и преподаватель еще ночью, да и сам лицеист не выспался. Хотя, может быть, сна и хватило бы, если только не стук в двери со словами: «Pushkin, excitare tandem».* Реакция нулевая. Данзас не выдерживает, делает парочку увесистых стуков и довольно громко кричит: «Пушкин, черт бы тебя подрал». Из-за неожиданного громкого звука лицеист чуть ли не падает с кровати и быстро вскакивает с нее. Параллельно он расплетает шевелюру и одевается, на этот раз не забывая про мундир, так как он является обязательным элементом формы. Слышится щелчок замка, и дверь распахивается. Он видит недовольный взгляд друга, но в туже секунду они уже обнимаются и смеются. - Саша, ну наконец, мы и так опаздываем, пошли быстрее. — Данзас треплет мягкие кудри друга и, развернувшись, уходит в сторону класса. Пушкин слегка застопорился, он вспомнил, что вчера говорил, и, посмотрев в окно сквозь дверной проем, улыбнулся, побежав за другом. Несмотря на опоздание, они пытались как можно тише пройти к классу и надеялись, что именно в тот момент, когда они забегут, там не будет преподавателя. Но не тут-то было, увесистая дверь со скрипом открывается, и на них уже глядит злой учитель. Он кивком зовет их в класс и смотрит на проказников. После тяжелого вздоха следует небольшое предложение - Данзас, можешь садиться. - Пушкин с надеждой следует за другом, но его окликивают. - Мистер Пушкин, я не говорил вам садиться, плюс мы не закончили вчерашнее. - Он останавливается на месте, зубы слегка проскрипели. По классу начали шептаться и смотреть на лицеиста, думая, что же он натворил на этот раз. Юноша закатил глаза и повернулся в сторону учительской кафедры и скрестил руки за спиной, готовясь к худшему. Только старший открывает рот, как двери вновь отворяются, и в них показывается другой учитель и выглядывает неуверенная кудрявая рыжая шевелюра. Преподаватели что-то перешептываются, а из-за двери высовывается та самая шевелюра и неловко перешагивала с ноги на ногу. Незнакомец постоянно поглядывал то на учителей, то на класс, полностью не поднимая голову, из-за чего волосы иногда мешали взору. Вот взгляд останавливается на Пушкине, который все это время рассматривал, как он понял, новенького. Заметив, что тот на него очень пристально смотрит, и случайно взгляды, которые пересеклись, рыжий сразу отворачивается в сторону учителей, слегка смущаясь такого внимания. Преподаватель поворачивается внутрь класса, а второй уходит, задевая плечом макушку, и извиняется. Двери захлопнулись, и тот все-таки решился полностью поднять голову и посмотреть на класс. - Pushkin sit, classis silentium*. Знакомьтесь, - он подзывает новенького рукой и ставит на платформу рядом с собой, - Иван Пущин, наш новый ученик и ваш новый друг и одноклассник, относитесь с пониманием. - Преподаватель нагибается к тому и показывает, куда ему нужно сесть. Пущин неловко ступает вниз с платформы и идет к нужному месту. Окна в классе были большие, с полупрозрачными тюлями, через которые хорошо светило солнце, именно в тот момент, когда тот только спустился, показались маленькие лучи, которые с каждым его шагом увеличивались, из-за чего рыжая голова начинала сиять на солнце. Пушкин засмотрелся на все это, и в мыслях пронеслось: «Вчера, вчера это был он. Sicut ille lucet stella...». Время летело быстро, Пушкин старался не подавать виду и не поворачиваться лишний раз на Пущина, но не всегда получалось. Слава богу, он новенький, и это можно было спихнуть на простой интерес к новому лицу, лицеист оправдывал себя так. На первом же перерыве юноша подходит к Данзасу и уводит в другой конец класса, начиная ему что-то шептать, посматривая и показывая на Ивана. Последний в свою очередь замечает это и начинает очень переживать по этому поводу, не догадываясь, что о нем говорят в положительном смысле. Из-за нервов он сжимает лист и перо, дабы не сломать его, он кладет в чернильницу. К нему кто-то подходит, юноша это понимает чисто из-за того, что солнце с окна загораживает силуэт, отбрасывающий тень прямо на его парту. Пущин поднимает взгляд на незнакомца, которого засвечивает солнце, некоторые лучи всё-таки попадают на лицо рыжего, но, к сожалению, прямо в глаза. Сам парень был словно с небес, белокурые волосы, которые светились на солнце еще больше, чем у того. Ангел, одним словом. - Корф, - протягивая руку, мимолетно бросает тот. Из-за смены положения солнце больше не светит в глаза, и можно нормально рассмотреть парня. Пущин тянет руку в ответ, после чего та довольно сильно сжимается. - Приятно познакомиться, - рыжий положительно кивает, а лицеист мило, но в тоже время ехидно улыбается, бросая выигрышный взгляд на Пушкина. Тот в свою очередь уже не выдерживал и, хватая Данзаса под ручку, показывает на этих двоих. – Нет, ну ты смотри, какая наглость, кто вообще с ним дружить захочет, он даже выглядит несусветно. - он фыркнул и отвернулся от парней, смотря на друга. Пушкин не выдерживает и резко начинает идти в сторону того и пихает боком белобрысого, освобождая себе дорогу к Пущину. Юноша бросает завистливый взгляд в сторону Корфа, при этом нервно улыбаясь, протягивая руку новому знакомому. К этому моменту уже подошел Данзас и встал позади друга, выглядывая из-за его плеча, мило улыбаясь. Корф вытирает от себя «бедноту» этого пуделя и кидает агрессивный взгляд, фыркает и уходит на перерыв. Пушкин был доволен результатом и наконец обращает внимание на цель своего внимания. – Привет, Александр Пушкин, приятно познакомиться. - Данзас пихнул того в плечо и начал смеяться из-за такого формального представления парня, из-за его смеха засмеялся и сам Пушкин, но все же ждал одобрения новенького. Рыжий был, мягко говоря, в шоке от такого бунтарского поведения и лишь с открытым ртом смотрел вслед своего нового «друга», который уже кому-то жаловался на лицеиста. После фразы он кидает еле слышимое «А?» и всё-таки поворачивается на друзей. Робко протягивая руку он мягко улыбается, выглядит как лучик света, очень нежно, и светит тоже постоянно, из-за того что улыбка почти не слезает с его лица, каждый раз, когда юноша на него поворачивался, тот всегда улыбался. У него еще не болят щеки? Непонятно, видимо нет, раз еще улыбается и дает Пушкину лишний повод полюбоваться - Иван Пущин, delicate* - неловко проговаривает тот и слабо пожимает руку. «А голос-то какой...» - проносится у кучерявого в голове. Нежный, приятный, очень хорошо подходит для напева какой-нибудь баллады. Все трое заулыбались и переглядывались друг между другом. От Пушкина прилетает неожиданное предложение. - Ты не хочешь экскурсию по лицею? Кстати, забыл представить, Данзас, хороший друг и товарищ, - посмеявшись, сказал тот, показав на друга и ожидая реакции. Пущин не ожидал такого предложения, да и вообще, что их общение продолжится дальше знакомства. Он с удовольствием соглашается, а в глазах сияет надежда на хорошую дружбу, коей давненько не было у рыжего. Лицеист поднимается со стула и слегка разминается и оглядывает друзей. Пушкин с одной стороны, Данзас с другой стороны. Они отлично дополняли друг друга в рассказе о здании, видно, что они долго дружат, и так же видно, что знают историю места, где обучаются. Когда те подошли к комнатам, оказалось, что Пущин, Пушкин и Данзас соседи. Все звонко с этого посмеялись. Пущин стал чуть более открытым, ведь уже успел привыкнуть к новой компании. Лицеисты направились в сторону класса, по дороге обсуждая друг друга, рассказывая что-то о себе, дабы еще больше сблизиться. На самом уроке парни постоянно между друг другом переглядывались и от одного взгляда начинали очень сильно смеяться, а на вопросы и замечания учителя хором говорили: «Так это не я», и так до самого конца дня. Все уже разошлись по комнатам и эта троица не стала исключением. Данзас с Пущиным уснули почти сразу, в отличие от Пушкина. Как только дверь закрылась, он запрыгал по комнате и свалился на кровать с прыжка, зарываясь лицом в подушку и визжа, как девчонка, пытаясь успокоиться. - Да, да, да, господи, это он, это та самая звездочка, то, что я просил... - с воодушевлением проговаривал парень. Он встает с кровати и подходит к окну, открывая его и высовываясь на улицу, устремляя взгляд на все еще звездное небо. Лицеист мягко улыбается, юноша опускает взгляд вниз и складывает руки в замок, дабы «помолиться небу», хотя все, что он хотел сказать, это: - Tibi gratias ago...* - после этого слова он возвращается в комнату и закрывает окно. Вновь ложится в кровать и засыпает до того момента, пока к нему не начнет стучаться Костя или Ваня, а то и вовсе оба. Вообще вставать вовремя был не конек Пушкина, именно поэтому каждый день получал по шапке от друзей.