Академия «Арканум»: Оскал гончей.

      Хруст. Тропа в своих витиеватых изгибах затягивается удавкой волнения на шее. Стягивает нарочито медленно, едва осязаясь кожей, покрытой холодной испариной, чтобы позже — резко вгрызаться в глотку. Бледные ветки под ботинками схожи с обглоданными костями, утопая в молочной густоте утреннего тумана. Воздух настолько влажный и тяжёлый, что лёгкие стиснуты в рёбрах до жжения при каждом рвущимся на ошмётки вдохе.       Одиночество. Оно стало чем-то родным при смене кадров жизни выцветшей плёнки, как приевшиеся солоноватость на искусанных губах с привкусом металлического и характерной шероховатости. Словно проводишь языком по кровавой ржавчине. Такова её зона комфорта и мнимого чувства безопасности.       Академия «Арканум» и она чем-то неуловимо похожи до предвкушения мелкой дрожи. За витражами и каменным фасадом скрывается нечто неприглядное, выстраивая годами дистанцию от общества. Поступить в столь обособленное заведение было крайне сложно. В его покрытых трещинами стенах чувствовалась вековая история, дисциплина и благородная отрешённость.       Ари была из тех, кто склонен ставить цели и видеть препятствия к ним, добиваясь результатов через трудности. «Не можешь идти — ползи». Иначе ты не достоин. Она сквозила строгостью, которая наносила глубокие раны в грудной области. Таков её предел самостоятельности и безысходности. Иначе не смогла научиться к жизни приспосабливаться, взращённая с малых лет в жестокости.       Путь к свету полон теней. Массивные врата академии виднеются впереди. Сырость оседает в лёгких, заботливо укладываясь слоями. Блеклое солнце, едва поднявшись от линии горизонта, пугливо прячется за тяжёлыми облаками. Надвигается дождь. В атмосфере уже чувствуется эфемерность настоящего и густота кислорода под сопровождение расщепления воздуха с последующим резким сжатием. Оглушает гром. Он бьёт глухотой и объёмом по перепонкам, срывая листву с деревьев и их с остервенением, вместе с поднятым ветром, обнажает.       Ладони сжимают металлические прутья калитки, с усилием вперёд её толкая, чтобы добраться до двора до первых холодных капель. Где же её сопровождающий? В письме от приёмной комиссии говорилось, что будет приставлен студент и самый ответственный, конечно, видимо только в её понимании.       Вспышка ослепляет даже днём, пока она перебирает ноги, ускоряя шаг. Первые капли разбиваются синхронно с её намерениями не намокнуть, застилая карие глаза водным полотном сквозь ресницы. Липнет. И белая рубашка, и сбитое, забитое в самую глотку, дыхание к приоткрытым пухлым губам, пока Ари мысленно проклинает того, кто обязан был быть рядом, но предпочёл оставить рядом с ней одну лишь пустоту.       Под крышей внутреннего двора, среди высоких колонн из мрамора, никак не получается выравнять дыхание. Злость заполоняет кровь сполна, оскверняя бледное лицо румянцем, пока ветер путает мокрые волосы в кудрях. — Ты Ким Ари? — вздрагивает от неожиданности, ведь не слышала шагов, и замирает от чего-то с рождения знакомого, но появившегося на данный момент ни с чего. Страха.       Неформальный тон остатки терпения испепеляет наперегонки с рябью мурашек под воротником. В нос с запоздалой реакцией запах бьёт. Шаг. Массивная подошва чужих ботинок скребёт по мраморной плите. Тело цепенеет и холодеет. Ещё один. Табак с примесью чего-то сладкого льнёт в пазухи носа, оседая с вязкой слюной по гортани и на подкорке сознания. И взгляд. Его взгляд исподлобья, колкий, прожигающий своим углём радужек кожу. Парень медленно обходит её и опирается плечом о каменную колонну, держа тлеющую сигарету в изгибе разорванных в уголках губ. Выцветшие шрамы — не уродства отпечатки, а столь хрупкой улыбки, что взгляд непроизвольно цепляется, лишь бы уловить хоть раз её сияние. Прямая спина, чуть наклонённая голова — перехватывает длинными пальцами свёрток табака и ухмыляется. — Сынмин, — небрежно бросает, выдыхая дым. — Я должен был тебя встретить.       Руки чешутся с такой силой, что невидимые иглы вонзаются в кончики пальцев, ведь хочется, так отчаянно хочется, врезать этому бессовестному засранцу. Но вместо действия — оцепенение и бездействие. Ари лишь с презрением наблюдает за юношей со сбитыми до застывшей корочки крови костяшками.       Немая дуэль взглядов. Двое рассматривают друг друга под аккомпанемент дождя и собственных предрассудков. Сынмин ощущается, как дистанция и опасность. Небрежно стянутый вниз галстук на шее, покрытой переплетением нитей чернил. Змеи. Вьют удавку на её изгибах, и это тату — его извращённый выбор. Он странный. Он не цвет, а его оттенок. Он словно не человек, а конкретное настроение. Но какое… не хочется углубляться в него, иначе он утопит собственными руками. Ухмыляется, наблюдая за палитрой мыслей, отображённых в её глазах. Новая затяжка. И облако густого дыма прямо по направлению к Ари, чтобы прекратить этот допрос без слов. — Я покажу тебе кампус, не отставай.       Сынмин в эту же секунду разворачивается спиной и шагает, стряхивая пепел со свёртка. — Не хочешь объясниться? — руки скрещиваются на груди, прикрывая полупрозрачную от влаги рубашки. — По поводу? — раздражённо склоняет голову к плечу, бросая взгляд через него с приподнятой выбритой на виске бровью. — Опоздания. Безответственности. И отсутствия за всё это извинений.       Пауза. А после полный самодовольства смешок. — Голос наконец-то прорезался?       Молчание. А после — уничтожение дистанции в несколько шагов и сжатие в кулаке его и без того мятого галстука. — Да пошёл ты, — сквозь зубы.       Сынмин сверху вниз спокойно наблюдает. Прожигает и испепеляет взглядом, зарывается им и своим присутствием под кожу, чтобы при смене фокуса внимания извнутри обглодать. — Ты полностью мокрая, отпусти, мне неприятно.       Смешок. Будто плевок. Пепел медленно на его белой рубашке оседает, пока он медленно не перехватывает сигарету пальцами, с нескрываемой эйфорией затягиваясь. — Мне плевать, — на выдохе. — Сопровождать тебя не моя обязанность, а наказание. Производить хорошее впечатление я не умею и не горю желанием, поэтому будь хорошей псинкой, не мешайся под ногами. Бегай хвостиком так, чтобы я этого даже не замечал, — без стеснения и смущения наклоняется. — Тогда мы, возможно, и сможем поладить.       Ари медленно в улыбке расплывается на его самовлюблённые реплики, такие примитивные и давно приевшиеся в детдоме, что это лишь распаляет её запал. Мгновение. Удивлённое лицо за секунду до того, как ладонь девушки сильнее впивается в лоскут ткани и резко тянет вниз. — А теперь поговорим, когда мы на одном уровне.       Характер. Оскал. Безумство в глазах. Всё это до скрежета зубов раздражает и одновременно с этим в ядовитой смеси подкупает.       Он не сводит глаз, и между ними повисает тишина, тяжёлая, как влажный воздух под свинцовым небом сейчас. Сынмин затягивается вновь и неторопливо выпускает на этот раз дым в сторону. Спокойно перехватывает галстук из её пальцев и небрежным движением поправляет, будто ничего и не произошло. В воздухе задерживается дым, вязко уже впившийся в кожу и волосы, и Ари невольно моргает, отгоняя его резкость. — Пошли, — наконец произносит он, будто устал от паузы. — Я должен показать тебе кампус.       Он разворачивается так резко, что мокрые капли с его коротких волос брызгами разлетаются в стороны. Широкие шаги отдаются по мрамору гулким эхом, и Ари приходится ускоряться, чтобы не отстать. Ладонь всё ещё саднит от грубого касания с его галстуком, но она прячет пальцы в кулак и держит лицо непоколебимым.       Дождь не утихает. Он медленно, будто в насмешку, усиливается, и дорога к корпусам превращается в вязкую ленту из серых отражений. Каменные колонны и арки академии кажутся ещё более мрачными, когда по ним скатываются длинные полосы воды.       Сынмин идёт чуть впереди, не оборачиваясь. Сигарета в его пальцах догорает, оставляя тонкий след дыма, который растворяется в холодном воздухе. — Академия большая, — бросает он через плечо, не меняя тона. — Потеряться легко.       Его голос звучит так же нерасторопно, как шум дождя вокруг, но в этих словах нет и проблеска заботы и беспокойства — только констатация факта. — Здесь всё разделено по факультетам. Основные предметы — общие. Факультативы выбираешь сама, — он на секунду замолкает, делает ещё шаг и стряхивает пепел. — Обычно туда идут, чтобы хоть чем-то занять свободное время, если не силён в спорте или… — бросает быстрый взгляд через плечо на неё. — В коммуникации с другими студентами.       Ари молча идёт рядом, слушая. Её карие глаза цепляются за детали: как вода стекает по витражам окон, как в трещинах каменных плит застревают влажная листва, как шёпот ветра превращается в гул эха под арками. Академия будто дышит сама по себе — и это дыхание вязкое, тяжёлое, как болотный туман.       Сынмин останавливается у низкой галереи и тушит окурок об подошву, ведя её дальше в сторону внутреннего двора. — Здесь обычно тихо, — почти равнодушно говорит он. — Место, куда преподаватели редко заглядывают.       Его высокая фигура на фоне колонн кажется чуждой — слишком живой, слишком дерзкой для этих мёртвых стен и слишком выходящей за рамки формальностей. Как он здесь ужился, будучи тёмным пятном на идеально выстроенной репутации академии? Силён в учёбе? Умён? Да кто он такой?       Ари впервые позволяет себе вдохнуть глубже. Сердце всё ещё колотится после их стычки, но ритм постепенно сливается с ровным шумом дождя.       Сынмин двигается вперёд по галерее, шаги гулко отдаются о каменные плиты. Она идёт следом, с опозданием в полшага, чувствуя, как он будто специально держит этот темп — не быстрый и не медленный, достаточный, чтобы заставить подстраиваться под себя.       Некоторое время они молчали. Он иногда бросал короткие взгляды через плечо, не задерживаясь, просто отмечая её присутствие. Она же, будто машинально, фиксировала: плечи чуть согнуты, но не расслабленные; пальцы длинные, нервно сжимают и разжимают металлическую зажигалку; в походке — какая-то ленивость, но без небрежности. Всё в нём было противоречием.       Их дуэт свернул к арке, где снаружи открывался вид на внутренний двор. Каменные стены, покрытые тёмным мхом, поднимались высоко, а окна терялись в серости неба. — Какие факультативы есть? — Так значит я правильно подметил, — его улыбка притягивает взгляд впервые за время их знакомства, ведь она была больше искренней, чем нахальной. — Литература. Языки. Ботаника. История.       Ари сжимает губы, чтобы не выдать реакцию, и поднимает взгляд с его губ по направлению к глазам. — Славно, на каком же факультативе ты тогда? — спокойно спрашивает она, искренне делая вид, что заинтересована в ответе.       Сынмин замедляет шаг и смотрит на неё в ступоре, задержавшись так на долю секунды, а после — сощуривает глаза и ухмыляется. И впервые в его взгляде не было колкости — только изучение, с той же отстранённой холодностью, с какой она смотрела на него, и заинтересованностью. — Засчитано, — пауза. — Ботаника.       Ари не смогла не выдать удивления во взгляде. — Почему?       Они выходят во внутренний сад академии, где мраморные колонны растворяются в раскидистых кронах деревьев. Между ними скользит ветер, но здесь, в колыбели свежести и одновременно затхлости листьев, было отчего-то тише. Их шаги отмеряют пространство, утопая подошвой ботинок в грязи. Грязнет. Академия «Арканум» с самого начала по атмосфере была схожа с болотом. Чем дольше ты ходишь по кампусам, изучая её петли троп и погружаешься вглубь жизни здесь — ты вязнешь всё сильнее, хотел ты этого или нет. Однако, болота опасны даже не тем, что они могут поглотить тебя без остатка в трясине: главная опасность заключается в том, что хватит лишь одной маленькой искры, чтобы пламя с ужасающим голодом начало пожирать всё вокруг. Щелчок. Металлическая крышка зажигалки откидывается в его пальцах. Сынмин был не просто искрой, а воплощением пламени. Он подкуривает новую сигарету, прикрывая ладонью её у губ. — Почему? — усмехается, повторяя вопрос. — Мой внешний вид не вяжется у тебя с моими интересами? Так банально. Тебе пора привыкнуть, что не всё является по своей сущности таким, как кажется при первом взгляде. Особенно здесь. — Я тоже увлекаюсь ботаникой, как и ты. — Вот оно как, — Сынмин стряхивает пепел и проникновенно смотрит в глаза. — Значит точно поладим.

***

      Первая неделя в Аркануме далась не легко и тянулась вязко и медленно, слепо игнорируя усталость во всём теле и быстрый темп в обучении. День сменял день, и каждый поход в аудитории походил на вхождение в иную среду — там, где воздух слишком плотный, чтобы свободно вдохнуть кислород, и каждое слово преподавателя было похоже больше на кнут. Строгость, большие ожидания и соизмеримая им нагрузка по материалам.       Общие дисциплины шли чередой: история, древние языки, основы химии и биологии. Ари сидела ближе к окну и не позволяла себе отвлекаться. Она слушала, записывала, запоминала. Взгляд скользил по витражам, по надписям, вырезанным на партах, по залам, где потолки были так высоки, что голоса тонули в их каменных сводах.       Студенты вокруг быстро находили общий язык — переглядывались, переговаривались шёпотом, делились впечатлениями. Ари держала дистанцию. Привыкла с детства не привязываться к людям, ведь у них есть странная привычка — уходить. Это часто не просто оставляло царапины на сердце, нет, оно его болезненно уничтожало. И лучше занимать в театре жизни место в зрительном зале, удивляясь поворотам сюжета, чем быть на сцене потрёпанной тряпичной куклой с дергающимися нитями не на конечностях, а на шее.       И всё же взгляд иногда сам собой задерживался на нём.       Сынмин не искал её глазами и не проявлял никакого интереса. Но стоило им оказаться в одном зале, Ари невольно отмечала, как сильно он отличался от того, каким она его увидела в первый день. Там, под свинцовым небом и тяжестью дождя, он был колючим и чужим. А теперь — в компании, среди знакомых студентов — он становился другим.       Она видела, как он легко перекидывается фразами, как улыбается, когда кто-то бросает в его сторону шутку. Улыбка живая, настоящая — открытая настолько, что казалась чуждой тому самому Сынмину, который курил в лицо и говорил ей «будь хорошей псинкой».       С ним смеялись. Его тянули за рукав, перебивали, спорили. Он отвечал быстро, остро, иногда так заразительно, что выцветшие шрамы становились продолжением его улыбки. Его энергия в этих моментах была почти шумной и зыбкой. И Ари, не желая того, смотрела дольше, чем следовало.       Она возвращала взгляд в тетрадь, в строки конспекта, но несколько секунд ещё ощущала на себе тень его жестов, смеха, движений. И от этого в груди копилось странное ощущение — не зависти и не интереса. Скорее, непонимания. Кто из них настоящий: тот, с холодными словами и сигаретой, или этот — живой, лёгкий, с широкой улыбкой?       Сынмин, впрочем, не менял линии их общения. Если они сталкивались в коридоре, он лишь кивал в знак формальной вежливости. Никаких реплик, никаких провокаций. Словно их стычка в первый день не имела значения, но галстук завязывать он так и не научился.       Ари это устраивало. И всё же взгляд снова и снова цеплялся за его силуэт в толпе.

***

      Факультатив по ботанике, как выяснилось через несколько десятков минут поисков, находился в глубине западного крыла академии. Сырой, влажный воздух теплицы отличался от прочих залов — он тянул сладковато-горьким запахом земли, перегноя, зелени и чего-то чуть пряного, так приятно, что хотелось зарыться в рыхлость почвы и прорасти чем-то новым и незнакомым этому миру. Стеклянная крыша была усыпана каплями влаги, и свет преломлялся так, что всё пространство казалось размытым и туманным.       Мир вокруг будто замедлялся в эти моменты: голоса преподавателя звучали отдалённо, словно сквозь толщу вод. Ари нравилось это чувство — когда внимание сосредоточено на малом, деталях, которые окружающие часто не замечали, но для неё они имели своё очарование.       Только позже она заметила его.       Сынмин стоял в другом конце теплицы, облокотившись на деревянный стол одним бедром. Он не слушал всерьёз, но взгляд его то и дело перескакивал с одного растения на другое, будто он знал их не по наставлениям, а по какой-то другой, своей причине. Его плечи были расслаблены, но взгляд оставался вдумчивым. От влажности его волосы кудрявились на концах, делая его черты лица мягче, но чёрные петли змей, угрожающе выглядывающие из под воротника, добавляли резкости контраста.       Ари опускает глаза в тетрадь, заставляя себя записывать. Но вскоре, когда преподаватель отходит к другой группе, над ней нависает знакомая тень. — Освоилась, псинка? — его голос звучит ниже из-за шёпота, но без прежней колкости.       Ари поднимает взгляд. Он смотрит сверху вниз, не отводя угольных глаз. В этом взгляде не было ни интереса, ни особого равнодушия — скорее извращённая вежливость. — Постепенно, — коротко отвечает. — Ещё раз назовёшь псинкой — я из твоего же галстука сделаю для тебя ошейник.       Усмехается. Озорство искриться в непроглядном омуте тёмных глаз, пока он ненадолго задерживает взгляд на её записях, где ровными строками выведены названия растений и пометки на полях. — Слышала про посвящение?       Ари хмурится, чуть приподняв голову. — Нет. — Тогда оповещаю. Присутствие обязательно.       Ари вновь опускает глаза в тетрадь, но пальцы чуть крепче сжимают карандаш, отчего грифель с хрустом ломается. Сынмин на своё изначальное место ленивой походкой возвращается, и его голос растворяется в общем шуме теплицы. Схематичный рисунок строения борца для ботанического дневника так и остаётся незавершённым.

***

             Приготовления на посвящения начались на следующий день ещё засветло — толстые брёвна складывали крест-накрест, будто основание для жертвенного костра. Но зажгли его уже в полной темноте, и теперь пламя шумело столь громко, что казалось, будто оно повсеместно. Жар с треском вырывался наружу, искры летели в небо и, не долетая едва до звёзд, гасли в чёрной пустоте.              Запах дыма въедался в волосы, в ткань, в кожу. Каждый вдох оставлял ядовитую горечь на языке, навевая Ари воспоминания, о которых вспоминать не следовало. Студенты сидели полукругом: все теснились к огню, когда Ари, наоборот, держалась чуть в стороне, будто пламя могло дотянуться и обжечь.              Смех и шутливое настроение переплетаются с историями. Голоса старшекурсников звучат почти равнодушно, но в каждом слышится то самое нескрываемое удовольствие от того, как младшие замирают, ловя каждое слово. — Стены академии хранят в себе уйму историй, — кто-то говорит лениво, поглядывая в сторону огня. — Они дышат, живут и питаются душами тех, кому не повезло здесь заплутать. И если бродить по коридорам в одиночестве ночью — услышишь к собственным шагам их глухие мольбы о помощи.              Треск поленьев перебивает его голос, завершая историю. Гул шёпотов проходится по кругу, подхватываемый холодным ветром. И только потом, когда он стих, другой продолжает нагнетать атмосферу. — Но главное ведь — озеро.              Глаза толпы устремляются с интересом к рассказчику. Даже смех, ещё звучавший где-то в стороне, растворяется и затухает.        — Раз в году, в полночь с 31 августа, водная гладь озера, расположенного у дальнего кампуса, покрывается зеркальной глазурью, — слова тянутся неторопливо, вторя костровой дымке. — Не приближайтесь к нему, иначе увидите в отражении своё истинное «я» и все уродства, что оно стыдливо прячет. Поверьте, вам не понравится, а прежними вы после этого не останетесь.              Костёр шепчет, выплёвывая искры. Ари сидит неподвижно. Сухой жар от пламени врезается с натиском в кожу, и дыхание сбивается чаще, чем положено. В груди, под ребром, что-то привычно колет осколками прошлого — воспоминание без образов, только осязаемое: хрип дыма в лёгких, оглушающий треск, когда пламя рушится сразу со всех сторон. Она отводит взгляд вниз, на собственные ладони, и сжимает пальцы в кулак.              Наступает самая главная часть посвящения — прыжки через догорающее кострище. Старшие поднимает под руки младших и толкают с побуждающими криками вперёд. Смех звучит громче, чем прежде, выкрики нарочито бодрые. Первые смельчаки преодолевают огонь легко, оставляя за собой лишь всплеск искр. Кто-то спотыкается на взлёте, но всё равно перескакивает, встречаемый гулким шумом одобрения.              Ари поднимается последней. Ступни на камне кажутся тяжёлыми и неподъёмным. Жар ударяет в лицо с новой силой, и на миг дыхание сбивается окончательно. Мир сужается до пламени: густого, яростного, опасного.              Шаг. Потом ещё. И, разбежавшись, она перепрыгивает через костёр. На миг огонь облизывает край её одежды, жар подгибает колени, но тут же отпускает. Под подошвами трещат угли, и шум голосов накрывает её волной.              Сердце бьётся в бешенстве и в панике, но выражение лица остаётся отстранённым. Она возвращается на ступени и садится, обнимая дрожащие ноги за колени, подминая их и упрямо глядя в огонь пустыми глазами.              На краю двора стоит у колонны в тени Сынмин. В полутьме его лицо подсвечивается рыжим, и от этого татуировки на шее выглядят будто живыми, повторяя движения языков пламени. Он заметил. Сынмин хорошо чувствует страх: ему знаком его запах, вкус и даже оттенок, отражённый в её глазах. Красный. Они покраснели от подступающих слёз, которым так и не суждено скатится по её бледным щекам.              Ари сидела в свете пламени, но тень его взгляда приследовала её до завершения вечера и провожала до границ спальни.

***

      Она проснулась рано, ещё до первых голосов в коридоре. Сон был тяжёлым и прерывистым: запах костра будто въелся под кожу и не отпускал своим эхом тревоги даже в тишине комнаты. Она сидела на краю кровати, слушая, как за окном капает с карнизов вода после ночного тумана.              Стук в дверь раздаётся внезапно. Короткий, уверенный, настойчивый. Когда он не сыскал отклика, стук повторяется — чуть громче.        — Ким Ари.              Владелец голоса с хрипотцой после недавнего пробуждения вспыхивает в сознании мгновенно, вгоняя в смятении и недоумение.              Она сразу же поднимается с постели, путаясь в ногах, пока холод пола ударяет по голым ступням. Замешкавшись у двери и не веря до конца в реальность происходящего, Ари замирает, пальцами задерживаясь на ключе и его недоверчиво сжимая.        — Открывай, сколько мне ещё ждать?              Она раздражённо выдыхает и закатывает глаза, отпирая. Когда преграда в виде двери исчезает, в коридоре и в правду стоит Сынмин. Ранний свет из окна за его спиной делает его силуэт резче, подсвечивая его и обрамляя. Плечо нашло опору у стены, руки скрещены на груди.        — Чего тебе?        — Погуляем, — коротко.              Ари хмурится.        — У меня расписание.        — Прогуляем.              Она зеркалит его позу и с возмущением смотрит прямиком в глаза.        — Отказываюсь.        — Отлично, но я не спрашивал. Поэтому одевайся.              Тишина в коридоре становится гуще. Внутри всё сжалось — не от страха, скорее от неожиданности и невозможности отыскать правильные слова. Ари колебается ещё миг, а потом всё же отступает на шаг назад.        — Подожди здесь.

***

      Лес встретил их густым туманом. Он стелился по земле плотными клубами, будто нарочно скрывал тропу, и от этого двигались они медленнее. Влажный воздух лип к коже, оставляя тонкую рябь холода, а где-то сверху капли с ветвей падали с редкими звуками, словно отсчитывали время.       Сынмин шёл рядом, чуть впереди, бесшумно и уверенно, как будто знал каждый изгиб этой тропы. Его шаги не спешили, но и не замедлялись; плечи были расслаблены, а взгляд направлен прямо вперёд, в глубь тумана.       Ари отметила, что он всегда чуть сдвигался в сторону, пропуская её ближе к сухому краю тропы. Иногда ладонью смахивал влажную ветку, чтобы она не задела её лицо. Всё это выглядело небрежно и естественно, словно так быть и должно.       Они почти не разговаривали. Только дыхание, хруст веток под ногами, и редкие звуки леса создавали ритм их движения. — Здесь тихо, — проговаривает Ари, скорее самой себе, чем ему. Сынмин бросает взгляд краем глаза, едва улыбаясь, не замедляя шага.       Тишина между ними была не тягостной — скорее плотной, наполненной. В просветах между стволами туман светлел, и сквозь него пробивалось солнце.       Ветки под ногами хрустнули особенно громко, на что Ари тихо ругается сквозь зубы, чуть не теряя равновесия. Сынмин коротко усмехается — не глядя, но явно слыша. — Что смешного? — спрашивает она, прищурившись. — Да так. Мы почти пришли, смотри под ноги.       Тропа незаметно растворяется в тумане и внезапно исчезает, открывая перед ними поляну.       Лиловое море. Высокие стебли борца тянутся плотной стеной — вся земля покрыта ядовитым покрывалом. Туман цепляется за венчики, превращая их в тусклые фонари, капли стекали вниз по тонким стеблям, оседая в сырой траве. Здесь не было ничего, кроме этого цвета — густого, настойчивого, словно вытеснившего всё живое вокруг. Ари останавливается на краю, не делая шага дальше. — Борец… — тихо срывается с её губ.       Она знала его по книгам, видела в одиночных экземплярах в теплице, но здесь — сотни, тысячи, сросшиеся в единое поле. Это было неправдоподобно и тревожно красиво.       Раздаётся звонкое щёлканье. Сынмин, не торопясь, подносит зажигалку, чтобы привычно подкурить сигарету. Он втягивает дым и на секунду задерживает его в лёгких. — Впечатляет? — спрашивает, выпуская дым в сторону цветов.       Ари не отвечает сразу. Она делает осторожный шаг ближе, вглядываясь в борец, в его ядовитую линию изгиба, и лишь спустя мгновение произносит: — Такого я не ожидала.       Сынмин мягко усмехается, убирая зажигалку в карман. Его поза ленива, почти небрежна — заметно, что ему это место давно известно. Ари переводит на него изучающий взгляд. Этот контраст — её осторожность и его привычность — только сильнее подчёркивает, что для него поляна не открытие. Она была частью его и раз он так стремился её показать, она имела для него особое значение.       Сынмин нерасторопно выдыхает дым в сторону фиолетового полотна. Огонёк на кончике сигареты потрескивает, будто отзываясь на каждое его движение. — Знаешь легенду аконита? — его голос звучит хрипловато и чуть ниже обычного. — Говорят, борец вырос там, где из пасти цербера падала слюна. Яд в самой природе этого цветка. Красота, которая отравляет.       Ари медленно опускается на корточки у края поляны. Её пальцы скользят по влажным стеблям травы, но до самого борца она не дотрагивается. Долго рассматривает венчики, будто ищет в их форме скрытый смысл. — Читала, — тихо отвечает она. — Легенда всегда казалась мне красивой и подходящей этому миру. Красоту часто воспринимают уязвимо, её хотят пятнать, срывать, топтать, но этот цветок в своей красоте ощущается силой. Не зря его называют борцом.       Она поднимает взгляд и смотрит снизу вверх, рассматривая его черты лица. — Он тебе подходит.       Сынмин чуть прищуривает глаза, уголок губ приподнимается в лёгкой, почти насмешливой улыбке. — Почему? — Ты с таким же контрастом, — её голос звучит мягко. Она сама удивляется, как спокойно это произносит. — Тату со змеями, которые оплетают шею, травишь никотином своё тело. Не боишься яда, потому что он тебе привычен? — А ты наблюдательна. Но опасное тебя привлекает, ведь так?       Туман сгущается между ними, и рыжая искра на его сигарете вспыхивает ярче. Он чуть наклоняет голову набок, рассматривая её, будто обдумывает не слова, а то, что прозвучало между ними. Ари отводит взгляд обратно к цветам. Долго молчит, пока дым тянется в сторону поляны, растворяясь среди венчиков. И только потом добавляет: — Странно, но подобное меня вовсе не пугает. Наоборот… хочется изучать и рассматривать.       Ари всматривается, как дым растворяется над полем аконита. Потом, не поднимая взгляда, внезапно произносит: — Угостишь?       Сынмин удивлённо приподнимает брови и уголки его губ искривляются в усмешке. — Попробуй забрать, — он говорит это в шутку, шире расплываясь в улыбке и одновременно ища в кармане потрёпанную пачку сигарет с зажигалкой.       Ожидает возражения, шутки в ответ — но этого не последовало. Ари шагает ближе, встречается с ним глазами и спокойно, без тени смущения, забирает сигарету прямо из его губ. Делает одну короткую затяжку, табак характерно потрескивает, задерживает дыхание и выдыхает дым в сторону лилового поля. Первый вдох обжигает лёгкие, сладковатый привкус тянется на языке, уже ставший чем-то ассоциативно приятным. — Сладко, — тихо говорит. — Я долго думала, что это за запах. Что это?       На мгновение на его лице проступает что-то размытое из смеси эмоций, она сбила его с толку. Он усмехается громче, скрывая за этим непривычное и чужеродное для него смущение, и мягко забирает сигарету обратно, стряхивая пепел. — Гвоздика. Кретек, — его голос звучит глуше обычного. — Они всегда оставляют сладость, из-за гвоздики у них есть характерный треск, схожий с деревянным фитилем.       Сынмин сосредоточенно о чём-то размышляет пару секунд, словно взвешивая за и против, но после всё же решается задать вопрос. — Ты боишься огня. Что произошло?       Она резко поднимает взгляд. В глазах — удивление, как если бы он произнёс вслух то, что всегда было опасно близко на поверхности, как бы отчаянно она не пыталась зарыть это вглубь себя. Сынмин смотрит прямо, спокойно, без давления. Ни жеста, ни усмешки — только тёмные глаза, в которых впервые проскальзывает сочувствие и сожаление.       Тлеющая сигарета трещит в тишине. Ари отворачивается к полю аконита, чтобы не встречать его взгляд, и после долгой паузы выдыхает: — Это так очевидно? — Нет, — он качает головой, глядя в сторону дыма. — Просто я всматривался. Признаться, я был восхищён тем, как ты перешагнула вчера через свой страх. Буквально.       Она молчит ещё немного. Дым расползается над лиловыми цветами, и только потом её голос звучит тише, чем прежде: — Мои родители сгорели в пожаре.       Слова обрываются коротко, будто больнее всего именно произносить их вслух. Сынмин не отвечает сразу. Он просто остаётся рядом, молча выдыхая дым в сторону поляны. — Как давно это произошло? — Достаточно, чтобы принять это и болезненно пережить. Я с малых лет росла в детдоме. Меня брали в разные семьи, пока я была достаточно юной, но всегда находились обстоятельства, чтобы эти люди уходили и меня возвращали. — Поэтому держишься отстранённо? — его взгляд мягок и осторожен, хоть это и не отражается в его позе. — Привычка. К сожалению, детдом не располагает к образованию долгосрочных связей. Только найдёшь человека, который тебя понимает, как его забирают. И ты вновь один. Они никогда не возвращались, но это уже к счастью. — Ты сильная, Ари.       Сынмин впервые позволил себе задержать взгляд на ней, теперь не скрывая этого. Его лицо оставалось спокойным, но в этой тишине не чувствовалось холодности — скорее что-то вроде молчаливого согласия, как будто он услышал и понял больше, чем она успела произнести.       Ари на секунду пожалела, что сказала вслух — слова всегда звучали тяжелее, чем мысли. Но его молчание не резало.       Сынмин сделал последнюю затяжку, затушил сигарету о камень и выдохнул дым в сторону поля. — И всё же я был прав, мы поладим, — сказал он негромко, почти буднично. — Можешь ко мне привязываться, обещаю, что хер ты от меня отвяжешься.       Этих двух фраз оказалось достаточно, чтобы дрожь под рёбрами чуть отпустила.       Они ещё какое-то время стояли в гуще тумана, слушая, как капли падали с листвы на землю. И лишь потом он, не оборачиваясь, шагнул обратно на тропу. — Пошли, — бросил он через плечо, и в этом звучало не отстранение, а будто приглашение идти рядом.       Ари последовала за ним. Туман рассеивался медленно, и шаги теперь звучали одинаково — не вразнобой, а в едином ритме.

***

      Год в Аркануме тянулся вязко и однообразно: пары, длинные коридоры, шумные кампусы и ставшие уже привычными прогулки по лесу. Их редкие словесные перепалки давно потеряли прежнюю остроту, превратившись в занимательную игру для них двоих. Колкость стала языком дружбы, где её угрозы звучали без яда, а его шутки — без грубости.       Сынмин с занятной периодичностью влезал в драки. Чаще не он наносил первый удар, но крайне любил поспособствовать этому словами. В какой-то момент посторонние разговоры начали приобретать странный характер и двоякий подтекст, понять которые Ари так и не удалось. Кто-то из старших, лениво жуя слова, бросил одним днём в его сторону: — Совсем уж ручным стал.       А после, добавил пару нелестных замечаний о том, кто именно «держит его на поводке».       Ари тогда даже не поняла, почему первое слово так выделилось, почему оно прозвучало иначе, чем прочие насмешки. Она только заметила, как Сынмин, неторопливо докуривая сигарету, широко улыбнулся. Впервые его улыбка была столь пугающей и похожей на оскал.       Он не ответил тогда словами. «Такие облезшие собаки не понимают их, привыкшие только лаять трусливо в стае». Вместо слов он выбрал более эффективный способ решения конфликта в его понимании. Он, спокойно перехватив с губ сигарету, резко двинулся вперёд и, всё также широко улыбаясь, ударил в переносицу головой. Хруст перелома стал громче выкриков ранее. И данную тему никто больше не осмелился поднимать.              Ночь 31 августа застыла в неподвижности. Воздух был плотным, будто стеклянным — озеро прятало в себе отражение луны, и казалось, что в воде горит отдельное небо.              Сынмин сидел на камнях у самого берега, чуть подавшись вперёд. Рыжий огонёк сигареты в его пальцах отражался в воде на уровне глаз вторым пламенем, которое тлело где-то в глубине него. Дым клубился и опускался к глади, медленно расплываясь по поверхности.              Он услышал шаги раньше, чем она заметила его. Ари, сама не понимая зачем, вышла к озеру — просто возникла такая потребность, но внутри она стыдливо признавала, что хотела просто побыть с ним рядом. Остановилась в нескольких шагах, не решаясь.        — Ты всё так же любишь уединение? — её голос звучит негромко, разрезая вязкий воздух.              Сынмин оборачивается и усмехается.        — Или просто хорошую компанию, которая всегда приходит сама.              Она села рядом, едва не дотрагиваясь плечом. Тишина сначала давила, потом привыкла к ним обоим, и слова зазвучали уже мягче.        — Год пролетел, — Ари всматривалась в отражение луны на водной глади.        — А ты всё такая же упрямая, — отвечает, стряхивая пепел в сторону воды. — Не думал, что выдержишь здесь так долго.        — А я не думала, что ты способен быть приятным и довольно добрым человеком.              Его смех звучит тихо, хрипло, лаская слух.        — Бываю. Иногда, — он поворачивает голову, задержав взгляд. — Особенно когда меня вовремя хватают за галстук и ставят «на один уровень» с собой.              Ари улыбается, не отрывая взгляда от озера. В отражении пламя на его сигарете вздрагивает и расплывается, как будто и оно стало частью этой зыбкой поверхности.              Они ещё какое-то время молчали, слушая, как лёгкий ветер трогает поверхность воды, и казалось, будто лунный круг дрожит от этого дыхания. — Здесь красиво, — шепчет Ари вполголоса, будто самой себе. — Даже жаль, что мы сидим на берегу, а не в воде.              Сынмин слегка приподнимает выбритую на виске бровь, пока взгляд его устремляется на озеро и задерживается там. — Не советую, — тихо отозывается он, выдыхая дым. — Вода холодная, а место… особенное.              Ари усмехается, склонив голову набок. — Ты звучишь, как те самые старшекурсники на посвящении.              Он на мгновение перемещает взгляд на её лицо, но не отвечает. — Что, боишься утонуть? — продолжает, уже откровенно поддразнивая. — Или испугался тех рассказов? Боишься уже своего отражения?              Его пальцы чуть сильнее сжимают сигарету, пепел с тихим треском срывается в траву. Усмешка трогает уголок губ, но глаза остаются серьёзными. — А если испугаешься ты? — Я? — Ари склоняет голову вбок, улыбаясь. — Значит, ты плохо меня знаешь.              Поднявшись, она стряхивает с ладоней влажные крупицы земли. — Давай, Сынмин. Если уж целый год рядом со мной выдержал, то уж пару минут в озере переживёшь.              Он ещё тянет паузу, смотря на неё из-под густых ресниц. В его молчании звучит не упрямство, а колебание — будто он ищет слова хотя бы в этот миг, которых так и не смог найти за целый год.              Но когда Ари, не дожидаясь ответа, начала раздеваться до нижнего белья и шагнула босыми ногами в воду, он коротко выдыхает сквозь зубы, тушит сигарету о камень и поднимается. — Упрямая, — пауза. — Ладно. Ты сама напросилась.       Ари уже углубилась в воду, оставив за собой лёгкие круги на поверхности. Луна дробилась в них и расплывалась, пока её плечи скрывались под дрожащей гладью. Холод щипал кожу, но в этом было что-то очищающее, и Ари позволила себе улыбнуться в темноту.       На берегу Сынмин сбросил брюки, небрежно уронив их на камни. За ними — рубашка, прилипшая к спине от влажного воздуха. Он расстёгивал пуговицы медленно, не глядя на неё, будто каждое движение требовало отдельного усилия. Белая ткань соскользнула с плеч, и тату змей, обвивающих его руку, чётко проступили в свете луны. Чернильные линии извивались, повторяя изгибы мышц, и казалось, что они оживают при каждом его движении.       Ари замерла в воде, невольно задержав взгляд. Контраст был слишком явным: холодная гладь вокруг и полуобнажённый Сынмин, при взгляде на которого расплывался жар по телу. Она никогда раньше не видела его таким.       Сынмин поднял голову и поймал её взгляд. Не сказал ни слова — только чуть приподнял уголок губ, словно догадывался, о чём она думает.       Закончив, он шагнул в воду, и лёгкая рябь разошлась от его ног. Плечи оставались прямыми, но в каждом шаге ощущалась сдержанная решимость. Когда он оттолкнулся и медленно поплыл к ней, вода сомкнулась вокруг его тела, приглушая дыхание.       Ари следила, как он приближается: тёмные волосы влажными прядями прилипли к вискам, лунный свет преломлялся на каплях, и с каждым его движением рук казалось, что змеи и впрямь двигаются.       Он останавливается рядом, сохраняя небольшое расстояние между ними. — Холодно? — спрашивает негромко, глядя прямо в её глаза.       Хоть холодно и не было ощутимо, но так хотелось ответить «да, согреешь?». — Немного.       Сынмин не сразу заговорил. Он стоял напротив, и в отражении на воде его лицо искажалось: тени вытянули скулы, глаза красным огнём светились изнутри. Ари на миг задержала дыхание — сердце отозвалось тревогой, но она не отпрянула. — Ты спрашивала как-то про шрамы, — его голос низкий, хрипловатый от волнения. — На губах, — он чуть косается уголков пальцами. — Это не драки. Не случайности. Это… отпечатки моей природы.       Он выдерживает паузу, и вода снова дрожит, отразив очертания иного — тяжёлой пасти, разорванной зубами. — Я не человек, Ари. Я цербер. Тот, кто сторожит границы между миром живых и мёртвых. Таково уродство моего истинного «я».       Ари молчала. Слова зазвенели в воздухе гулко и тяжело, но отозвались внутри иначе, чем он, казалось, ожидал. Её дыхание сбилось, в груди стало тесно, но взгляд она не отвела. — Цербер, — повторяет она шёпотом, будто пробуя вкус этого слова. Её глаза скользят по его лицу, по тату змей на руках. — Вот почему… ты всегда казался иным.       Он отводит взгляд, напряжённо вглядываясь в тёмную гладь озера. — Я не жду понимания. Не жду, что останешься рядом. Но мне нужно было сказать. Хоть раз. И быть таким же честным с тобой, как ты со мной.       Ари замерла на мгновение, после чего подплыла ближе. — Знаешь, я думала, что не могу до конца понять тебя. С того самого дня нашей встречи. Но теперь… — она прикусывает нервно губу. — Всё встало на свои места. Ты не кажешься мне страшным, Сынмин.       Их взгляды встречаются. — Сынмин, я тебя люблю, — щёки сгорают в румянце. — Полностью. И то, что ты считаешь своим уродством, я воспринимаю красотой и твоим достоинством.       Первый контакт — не губы. Лоб, прижатый к её виску. Дыхание, сплетающееся в единую дрожь. Вдох. В нём — запах влажных волос, ночи и её, только её.       И тогда — губы.       Не просьба. Не вопрос. Признание. Молчаливое и всепоглощающее.       Сначала — лишь прикосновение. Давление. Ощущение прохладной мягкости, которая тает под его натиском жара, как иней. Растворение границ. Его руки скользят по её спине, посылая мурашки, дрожь, влагу, вдавливая её в себя, пытаясь стереть последнюю преграду — сантиметры расстояния.       Потом — глубже. Язык. Вкус. Жажда её.       Зубы. Нервный, балансирующий на грани боли и наслаждения укус её нижней губы. Ответный. Боль, острая и ясная, как вспышка, прошивающая мрак сознания, чтобы в следующее мгновение раствориться в горячем влажном забвении.       Они дышали друг другом. Запахами, звуками, вкусами. Мир сжался до точки соприкосновения губ, до вспышек за закрытыми веками, до стука крови в ушах, заглушающего всё. Не было озера, неба, звёзд. Была только текстура её кожи под его пальцами, влажность их языков и его сдавленный хриплый стон.