Как всегда

***

Лэмбтон просыпается первым. Как всегда. Он знает, как двигаться, чтобы не разбудить Линча. Осторожно убирает руку, выскальзывает из-под одеяла, будто не оставляя следов. Спина Линча еще теплая, но Лэмбтон не задерживает ладонь, просто проводит пальцами по простыне и садится. Комната наполовину в темноте, наполовину залита рассеянным утренним светом. Солнце пробивается ленивыми полосами через неплотно задернутые шторы, оставляет блики на полу, цепляется за край кровати. Воздух несвежий — в нем пахнет табаком, чем-то пряным, остатками ночи. Линч шевелится. Тело слегка подается в сторону, будто машинально ищет тепло, которое еще недавно было рядом. Он не открывает глаз, только вздыхает, откидываясь глубже в подушку. — Уходишь? — голос хриплый, сонный. Лэмбтон молча застегивает рукав. — Да. как всегда. Линч переворачивается на спину, щурится от света. Его волосы спутаны, щека чуть примята, а правая рука раскинута над головой. Он смотрит в потолок, медленно моргает, будто обдумывает что-то. Кивает своим мыслям, произнося вслух: — Как всегда. Лэмбтон поправляет манжет, убирает невидимую складку на ткани. — Как всегда, — соглашается с ним. Линч не сразу тянется за сигаретами. Несколько секунд просто лежит, потом резко поворачивается, выуживает из-под подушки мятую пачку и находит зажигалку. Пламя вспыхивает с первого раза. Лэмбтон видит, как он глубоко вдыхает, как морщит лоб, будто от неприятного вкуса. — Не кури в кровати. Линч не отвечает. Продолжает курить, наблюдает за ленивыми кольцами дыма, которые поднимаются к потолку. Потом чуть наклоняет голову в сторону. — А вернешься когда? Лэмбтон на секунду задерживается с застегиванием пуговицы. Линч говорит это слишком просто. Без упрека, без скрытого смысла. Он не давит, не просит, не делает ничего, что могло бы заставить Лэмбтона передумать. — Вечером, — отвечает тот. Линч медленно кивает. — Вечером, — Линч словно смакует это слово на вкус, — конечно. Он смотрит в потолок, затягивается глубже. Лэмбтон надевает перчатки, застегивает манжеты. Линч наблюдает. Не спрашивает больше. Не задерживает.   — Поспи еще, — кидает Лэмбтон, подходя к нему. Подтягивается ближе, оставляет легкий поцелуй в уголок губ. А затем разворачивается и также быстро и легко покидает комнату.   Линч докуривает медленно. Вытягивает руку к пепельнице, встряхивает пепел, смотрит, как маленькие серые хлопья оседают на стеклянном дне.   Затягивается в последний раз, тушит сигарету и закрывает глаза.   Но не засыпает.    Он остается лежать, не двигаясь, но сна больше нет. Глаза прикрыты, дыхание ровное — со стороны могло бы показаться, что он снова проваливается в дремоту, но на самом деле он прислушивается. К тому, как Лэмбтон движется по квартире. Шаги глухие, без лишней спешки, но и без заминки. Четкий, выверенный ритм, который он давно запомнил. Стук каблуков по полу, короткая пауза — Лэмбтон, вероятно, поправляет воротник перед зеркалом. Затем еще два шага, щелчок ключей, приглушенный звук ткани, когда он надевает пальто. Ничего лишнего. Все, как всегда. Линч медленно выдыхает, прижимая голову к подушке. Щелкает замок и дверь закрывается. Следом — тишина.   Линч открывает глаза, опускает руку на простыню. Ткань на его стороне теплая, на той, где только что сидел Лэмбтон, уже холодная.   Он выдыхает, садится. Медленно тянется за пепельницей, стряхивает пепел с остывшего бычка. Запах табака все еще держится в воздухе, смешиваясь с чем-то другим — с остатками сна, с приглушенной горечью утренней пустоты.    На полу валяется чей-то ремень. Линч смотрит на него пару секунд, потом наклоняется, подбирает. Гладит пальцем кожу, размышляя, чей он — его или Лэмбтона. На секунду возникает желание оставить его себе, забросить в ящик, спрятать. Но это было бы глупо.    Он бросает ремень на стул.    В ванной он включает воду, но не умывается сразу. Смотрит на свое отражение — заспанные глаза, немного уставшие, темные пряди, растрепанные на висках. Следы от зубов на ключицах, синяя полоса, которую Лэмбтон оставил пальцами.    Линч проводит по ней рукой, нажимает чуть сильнее, чем надо.    Что-то в этом успокаивает.    Лэмбтон придёт вечером.    Как всегда.   Линч возвращается в комнату. Медленно, словно в каком-то полусне, но вполне осознанно. Оставшиеся сигареты лежат на тумбочке, и он, не колеблясь, снова достает одну. Вновь закуривать в комнате не хотелось — слишком свежо, слишком пусто после того, как Лэмбтон ушел. Он идет к окну, открывает его. Летний воздух, холодный и свежий, вползает внутрь. Линч вдыхает. Кажется, так будет легче. Он смотрит вниз, на улицу, на бесконечное движение. Люди спешат, машины останавливаются на светофорах. Всё привычно, как всегда. Мир за окном не знает, что сейчас происходит здесь. В его жизни нет этих задержанных вздохов, нет пустых комнат, нет того, что осталось после их совместной ночи. Линч чувствует, как это его отдаляет, как каждый взгляд сквозь окно делает его еще более изолированным. Вытягивает руку, зажигает сигарету. Делает долгий, глубокий затяг. Курить на холоде всегда немного успокаивает. Сигарета тлеет, пепел осыпается, но Линч не спешит её тушить. Он ждет. Не знает точно, чего он ждет. Просто ждёт. Через несколько минут он возвращается. Сигарета больше не тлеет. На полу остаются следы от сигаретного пепла, но Линч не обращает на это внимания, разворачивается и уходит в другую комнату. На столе стоит начатая вчера бутылка виски. Вечером он не хотел допивать её — тогда было не до того, но сейчас, когда квартира окончательно погрузилась в пустоту, когда Лэмбтон ушел, а его голос растворился в тишине, Линч наливает себе немного.  Глоток обжигает горло, но он не морщится. Компьютер уже включен. Несколько открытых файлов, монтажная программа, в ней — фрагменты последнего похода. Экспедиция, как он её называет. Хотя на самом деле это была просто поездка с Джоном в заброшенный городок, очередная погоня за странными историями. Линч надевает наушники, включает запись. На экране — темный лес, узкая дорога, голос Джона за кадром. Он рассказывает что-то про старую легенду, про исчезновения в этих местах. Камера дрожит, Линч слышит собственный голос — спокойный, почти отстраненный. В какой-то момент они подходят к заброшенному дому, искаженный шум ветра свистит в динамиках. Линч прокручивает фрагмент несколько раз. Ему нравится эта работа. Она его затягивает. Дает что-то, во что можно погрузиться, пока реальность размывается между пустыми сигаретами и выпивкой. Между тревогой и болезненной привязанностью. Он внимательно следит за каждым кадром, убирает ненужное, правит цвет, накладывает шум, где нужно. Джон всегда говорил, что он слишком заморачивается, но Линчу безразлично. Если делать, то делать хорошо.   Время не проходит быстро. Оно утекает медленно, почти незаметно, как алкоголь из бутылки, как сигаретный дым, рассеивающийся в воздухе.    Линч не сразу понимает, сколько часов прошло.    Он сидит перед монитором, глаза немного режет от света экрана, пальцы машинально двигаются по клавишам. Нарезка кадров, правка звука, цветокоррекция. Одно действие сменяет другое, и так снова, снова, снова.    Сначала он монтирует с вниманием, просматривает фрагменты, вырезает ненужное, отмечает моменты, которые стоит оставить. Потом его движения становятся медленнее, взгляд иногда задерживается на паузе дольше, чем нужно. В какой-то момент он просто сидит, уперевшись локтем в стол, разглядывает стоп-кадр: темное здание, силуэты в окне, отблеск фонаря.    Он почти ничего не ел за весь день. Когда только сел за работу, еще помнил, что стоит хотя бы перекусить. Сделал пару глотков холодного кофе, нашел в шкафу что-то съедобное — нечто безвкусное, сухое. Сделал пару кусков тоста, но доел ли их?  Кажется, нет. Остались где-то на краю стола, забытые между файлами и сигаретами. В какой-то момент понял, что желудок тянет неприятной пустотой, но на фоне виски это ощущение стерлось, стало далеким, незначительным. Теперь алкоголь бил в голову сильнее. Не так, чтобы шататься или забывать слова, но мир стал чуть более размытым. Картинка на экране немного дрожала, но не потому, что камера снимала с рук. Даже привычные звуки — шаги по сухой траве, шелест одежды, голос Джона — казались чуть глуше, будто записаны через толстое стекло. Линч прищуривается, сосредотачивается на монтаже. Старается держать голову прямо, но на мгновение закрывает глаза. Просто пару секунд. Потом открывает.   Когда он последний раз смотрел на часы, было еще раннее утро. Теперь — темнота за окном, свет фонарей отражается в стекле.    Линч не удивляется.    Половина бутылки исчезла где-то между вторым и третьим дублем. Оставшиеся капли ушли на последних правках. Теперь пустая бутылка стоит на столе, прямо перед монитором.    Он ее не убирает.    Пускай Лэмбтон увидит.    Слишком тихо.    Линч наклоняется вперед, прокручивает видео назад, снова включает звук. Ему кажется, что если заполнить комнату голосами — своими, Джона, шуршанием шагов по гравию, даже шумом ветра — пустота станет не такой явной.    Вряд ли это сработает.    Но он все равно включает запись.   Линч заполняет одиночество звуками. Слышать собственный голос с экрана — приглушенный, чуть искаженный микрофоном, но живой, — ощущается страннее обычного. Он говорит о странных находках, о следах на земле, которые могли оставить животные, а могли и нет. Где-то в записи звучит голос Джона — спокойный, но с легкой ноткой скепсиса. Вдалеке слышатся отдаленные звуки ночного леса. Комната оживает, хоть и ненадолго. Линч замирает, глядя на экран. Виски тяжелеет в крови, мысли плывут медленнее. Где-то в этот момент он слышит, как щелкает замок. Глухо, ровно, без лишнего шума — это так, как всегда делает Лэмбтон. Линч не двигается сразу. Только слегка подается назад, осознавая, что момент ожидания закончился. Шаги за дверью — уверенные, неторопливые. Лэмбтон снимает перчатки, кладет их на стол у входа. Выражение лица, скорее всего, такое же, как всегда: спокойное, уравновешенное, с той самой отстраненной сосредоточенностью, которая раздражала и притягивала одновременно. Еще один звук — пальто оказывается на вешалке.  Лэмбтон заходит в комнату. Останавливается в дверном проеме. Линч не поворачивается сразу, но чувствует его присутствие. Пустая бутылка на столе стоит слишком явно. Тишина затягивается на пару секунд. — Поздновато, — говорит Линч, голос немного осипший от сигарет и виски. Лэмбтон не отвечает сразу. Его взгляд задерживается на бутылке, потом на Линче. — Не спишь.   Линч моргает медленно, устало. Виски все еще тянет голову вниз, но он держится. — Работаю, — отвечает он, не убирая взгляда с монитора. На экране застывший кадр. Ему нужно было что-то поправить, но он уже забыл что. Лэмбтон молчит. Проходит чуть дальше в комнату, его шаги четкие, размеренные, но без напряжения. Он ничего не спрашивает, но Линч чувствует, как тот изучает все вокруг. Бутылку. Недокуренные сигареты. Монитор. — Опять выпил, — наконец произносит Лэмбтон. Не вопрос, а скорее факт. Линч чуть качает головой, цепляется пальцами за край стола, как будто это поможет удержать равновесие. — Почти ничего, — отвечает он, хотя оба знают, что это ложь. Лэмбтон не реагирует. Просто смотрит. Линч не любит этот взгляд. Точнее, любит, но не в такие моменты. — Тебе было чем заняться, — говорит Лэмбтон, кивая на экран. — Угу, — коротко отзывается Линч. Он нажимает на пробел, снова включая видео. В динамиках звучит его собственный голос, но сейчас он не слушает. Он просто делает вид, что все в порядке, что нет никакой пустой бутылки, нет этой тишины, которая кажется тяжелее, чем должна быть. Лэмбтон какое-то время не двигается, но потом, кажется, принимает решение. — Ты ел сегодня? Линч скользит взглядом по столу, находит кусок недоеденного тоста, забытого с утра. — Да, — снова ложь. Лэмбтон не верит. Но ничего не говорит. Только медленно выдыхает, будто пропуская что-то мимо себя. — Тебе лечь бы. — Я не устал. И опять ложь.   Лэмбтон не спорит. Не поправляет, не говорит, что Линч выглядит так, будто уснул бы прямо за столом, если бы чуть сильнее прикрыл глаза. Не напоминает, что виски на голодный желудок — не лучшая идея. Просто стоит рядом. Линч чувствует его присутствие боковым зрением. Чувствует, как тот оценивает его — спокойным, внимательным взглядом, в котором, возможно, есть что-то еще, но Линч слишком устал, чтобы разбирать. В видео снова звучит голос Джона, потом какой-то шум — ветер, шорох листвы, отдаленный хруст шагов. Лэмбтон переводит взгляд на экран. — Это когда было? — Неделю назад, — Линч слегка двигает мышкой, прокручивая кадры, пока не находит тот момент. — В старом городке, помнишь? Джон говорил, что там что-то странное. — Джон частенько говорит, что там что-то странное. — На этот раз кое-что действительно было. Лэмбтон не отвечает, только продолжает смотреть на экран, следя за движением в кадре, без выражений. Линч чувствует, как его взгляд скользит по тому, что происходит за пределами видео. Как будто это все не имеет значения. Его реакция, как всегда — спокойная, размеренная, чуть отстраненная. И это было бы вполне нормально, если бы Линч не начал чувствовать, как напряжение накапливается внутри, как что-то теплое и злое становится на пути к горлу. Лэмбтон не говорит ничего, но взгляд на пустую бутылку на столе сразу становится тяжелым, ощущение в голове тоже растет. Он берет бутылку, ставит ее чуть подальше от края стола, как будто на самом деле убирает после себя, но жест этот слишком громкий. — Ты решил за меня прибираться? — его голос звучит слабо насмешливо, но Лэмбтон наверняка знает, что это не совсем шутка. Лэмбтон не отвечает, его внимание все еще на столе, как если бы это было важнее. — Ложись. Не споря, но и не повинуясь, Линч снова возвращается к экрану, не смотря на то, что видео уже не имеет смысла. Тишина между ними становится ощутимой. Лэмбтон не уходит, не делает больше шагов. Стоит, не двигаясь, как всегда, пока не понимает, что Линч не будет двигаться первым. Он чувствует, как его нервная система отказывается поддаваться, как будто все это — какая-то странная игра, но он не хочет в ней участвовать. Сейчас не хочет быть уязвимым. Сейчас не хочет, чтобы Лэмбтон видел, что его слова, его молчание, эта его нахлынувшая отчужденность — все это его злит, разъедает, заставляет чувствовать себя пустым. Сейчас он не собирается показывать, что это его беспокоит. Возможно, через десять минут он поменяет свое мнение. Плевать. Но внутри начинает прорастать растущее раздражение, которое он не может осознать. Он кидает взгляд на Лэмбтона, стоящего рядом, и это моментально усиливает ощущение какого-то глубокого разрыва. — Линч, — Лэмбтон говорит спокойно, но голос его становится тише, ниже. — Если ты решил устроить из этого молчаливую демонстрацию, то я уже все увидел. Линч сжимает губы, его пальцы чуть сильнее захватывают подлокотник кресла. Лэмбтон знает, что он не собирается сдаваться, но взгляд его остается ровным, как всегда. — И что ты… — речь пьяная, замедленная, — с этим сделаешь? Лэмбтон молчит. Он убирает пустую бутылку с стола, и затем берет тарелку с остатками завтрака, уносит ее на кухню. Не произнося больше ни слова, не жестикулируя. Словно это часть привычной рутины — взять, унести, вернуться. Линч сидит в кресле, его взгляд застывает на пустом экране. Он не двигается, только ощущает, как тянет его к пустоте. В голове немного мутно. Он редко напивается до едва вяжущейся речи, никогда не пьет на голодный желудок, но теперь все это зацепляет, цепляется за нерв. Он слышит, как шумит вода в другой комнате. Лэмбтон снова возвращается, и вот в этот момент Линч ощущает, что как-то сильно пусто. Тело замедляется, а чувство — подавленное.  Его нет рядом, но при этом он снова с ним. Линч знает, что его не спросили, не поинтересовались, почему он снова пил, почему не ел. Он ведь сам этого не сказал. И возможно, Лэмбтон бы все равно не понял. Линч чувствует это. И его это еще больше раздражает. — Тебе все равно на меня, — констатирует Линч, но его слова остаются проигнорированы. Лэмбтон ничего не ответил, можно было подумать, что он не расслышал, но Линч знал — он услышал. Но просто стоял. Был всё тот же. Немного отвёл взгляд, но быстро вернул его на Линча.  что-то не так. — Ты пьян, — говорит Лэмбтон, проходя мимо. Настолько нарочито спокойно, будто это уже привычка. — А ты снова ушел, — отвечает Линч, не поворачивая головы. — Где был?  почему он молчит? почему… Лэмбтон не сразу отвечает. Он как будто пытается понять, что стоит за этими словами, насколько это важно. Он взвешивает каждый момент в голове, решает, нужно ли ему что-то говорить. Но все, что он делает, — это кидает взгляд на Линча, такой спокойный, что даже это спокойствие кажется натянутым.  — По работе, — наконец говорит он, спокойно. Линч не реагирует сразу.  работа. опять эта работа. Слова ударяют, но он не может понять, что с ними делать.  — Конечно, — выдыхает он, и голос его становится почти сдавленным. — По работе. У тебя всегда работа.  Это выходит как эхо, застывает в комнате. Линч ощущает, как раздражение заполняет его все больше, но что-то внутри продолжает терзать. Это не успокаивает. Это не дает никакого облегчения, а лишь еще сильнее разжигает злость. Сейчас, когда Лэмбтон молчит, Линч понимает, что всё, что осталось, — это его собственная ненависть. К себе. К нему. К этому молчанию. К их бесконечному разрыву. К бесконечному чувству одиночества. он ненавидит меня? точно ненавидит. — Я ненавижу тебя, — слишком тихо. Линч повторяет громче: — Ненавижу. И это выходит слишком быстро. Слишком резко. я скажу это быстрее, чем ты. главное, не смотри… не смотри на меня не смотри.. не смотри. Лэмбтон чуть моргает, почти усмехается, но прячет усмешку в томном вздохе. Его взгляд кажется спокойным, но в нем есть что-то, что Линч не может понять. И от этого становится только хуже. — Значит, сегодня ты меня ненавидишь, — говорит он, будто это не имеет значения. Линч даже не думает. Ответ выходит сам собой. — Да, ненавижу. Это звучит громче, чем он хотел. Резче, чем он хотел. Но уже поздно. Он не может отмотать назад. Лэмбтон чуть кивает. Без удивления. Без раздражения. Без всего. Он смотрит так, как всегда. Линч снова не понимает, что это значит. И от этого, как всегда, становится только хуже. — Ты всегда такой, — говорит Линч, не сдерживаясь. — Ходишь, смотришь, думаешь, что знаешь обо мне всё. Лэмбтон молчит. И это раздражает Линча ещё сильнее.  почему молчит? почему он не отвечает? — Думаешь, что я всегда один и тот же, — продолжает Линч, сжимая пальцы. — Но я меняюсь. Я изменяюсь, понимаешь? Лэмбтон смотрит спокойно, даже немного отстранённо. Он не видит, не слышит, не чувствует, как Линч переживает это. — Да, — говорит он почти без паузы. — Каждые пять минут. Линч резко поднимает голову. Всё внутри его холодеет. Почему он сказал это так? Как будто всё это — не важно. Как будто Линч и правда не изменился. Он не понимает. Ему больно. Хочется кричать. — Ты, блять, о чём вообще? — Линч едва сдерживает злость. Лэмбтон делает что-то вроде вздоха. Как будто ему это уже начинает надоедать. как будто ему плевать. как будто он насмехается надо мной. как будто клал он на все мои проблемы не скажет ничего и оставит меня наедине с моими мыслями с моими дырами и пустыми бутылками как всегда когда он уходит на работу а я снова остаюсь один в этом доме который становится всё более чужим чужим чужим чужим. — О том, что сегодня ты меня ненавидишь. А вчера был уверен, что не сможешь без меня.  Линч не отвечает.  Не сразу.  не смогу не смогу не смогу не смогу не смогу не смогу не смогу  не смотри на меня так пожалуйста не смотри умоляю так безразлично так как будто ты правда меня ненавидишь. скажи что любишь умоляю скажи скажи скажи скажи Потому что сказать что-то — значит признать, что Лэмбтон прав.  А он не прав.  Он не может быть прав.  Линчу все равно, сегодня он его ненавидит.  А Лэмбтон молчит. Линч остается лишь сжимать кулаки.  — Так с кем ты виделся?  Лэмбтон не моргает. Не двигается.  — Ты же меня ненавидишь. Какое тебе дело?  не злись, прошу, не злись на меня. Голос ровный. Как будто бы это не имеет значения. Как будто бы это не важно. Линч чуть усмехается.  — Для тебя — может быть и никакого дела. А для меня это важно.  Он чувствует, как голос слегка дрожит.  от алкоголя точно точно только от него всему виной этот ебаный алкоголь это он заставляет меня думать это все из-за него из-за него генри больше не любит меня. Лэмбтон снова взвешивает что-то в голове. Или делает вид, что взвешивает. Потому что он уже знает, что ответит.  — Я говорил с коллегами. Простая фраза. Просто слова. Но они как-то скользят по его ушам, заставляют что-то внутри заскрипеть. Неважно, просто слова. Но Линч чувствует, как они цепляются за его грудь, как будто эти слова не просто слова. Он не может сразу понять, что именно вызывает этот холод. Это не так важно, но почему-то с каждым моментом в голове всё больше шумит, и вот уже у него на языке: — Одна из них занимается тем же, что и ты. Линч не сразу отвечает. Он просто молчит. В голове — почти ничего. Как будто всё это не имеет смысла, но всё равно он должен что-то сказать, а что-то цепляется в горле, и вот это выходит. Неужели… это важно? — Женщина? Точно, он сказал это. Это слово вылетело, как будто не он его выговорил, а кто-то другой, кто-то, кто не думает о том, что это может значить. Женщина. Это как-то странно. Он не ждал, что это будет так важно. Но почему-то, когда он это сказал, почувствовал какой-то... холод. Лэмбтон, как всегда, не удивлён. Молчит. Вот и всё. Как будто всё это не имеет значения. Как будто ничего не случилось. Линч не может понять, зачем он вообще это сказал, что он ожидал услышать в ответ? конечно не удивлён ему как всегда пофиг и было пофиг на меня на мои чувства на то кто я есть на самом деле на то как я себя чувствую. он просто молчит и уходит на работу а мне остаётся снова сидеть здесь снова думать что я пьяный снова не могу объяснить себе зачем всё это я ведь ему не нужен я ведь не значу для него ничего. — Это важно?  Линч хмурится.  — Да плевать, кто она. да, плевать. пусть со своими шлюхами хоть каждый день там проводит. Линч замирает, но не может избавиться от чувства, что эти слова его задевают. И вот, Лэмбтон задаёт вопрос. — Тогда зачем ты спрашиваешь? Он не уверен, почему он вообще это сказал. Может, просто не может остановиться. Или это нужно было услышать. Ответ он всё равно знает, но не может не спросить. потому что ты должен быть со мной. Тишина. Линч чувствует, как что-то в груди сжимается. Как будто теперь каждый взгляд, каждое слово превращается в что-то другое. И отвечает: — Просто так. Он не понимает, зачем это говорит, но не может остановиться. Кажется, что это — правда, и всё вокруг вдруг становится менее реальным. — Глупый вопрос. Твоя работа всегда важнее меня.  я не хочу жить. сдохну и тогда генри пожалеет что поступал так со мной. и я буду нужен. и в мире станет намного меньше проблем. Тишина. Лэмбтон смотрит на него, слегка изогнув бровь. Просто смотрит. Как будто в этом есть смысл. Как будто бы это что-то значит.  — Ты знаешь, что это не так.  Линч не отвечает. Потому что не знает.  Потому что не может знать.  Он чувствует, как внутри всё холодеет.  Он не хочет этого признавать, не хочет признавать, что всё это правда. Что он снова сидит, снова пьёт, снова думает, что он никому не нужен. Что Лэмбтону, в конце концов, всё равно. И вот эта пустота снова наполняет его изнутри.  Линч тянется за двумя оставшимися в пачке сигаретами. Руки дрожат — то ли от выпитого, то ли от злости, то ли от чего-то ещё, чему он не может дать названия. Просто хочется затянуться, вдохнуть, почувствовать хоть что-то настоящее. Хоть что-то, что можно контролировать.   Но Лэмбтон останавливает его.   — Хватит с тебя на сегодня.   Слова звучат твёрдо, без колебаний. Линч хнычет от досады, когда Лэмбтон забирает пачку и прячет её в карман. Подальше от глаз. Подальше от него.   — Генри, пожалуйста…   Линч даже не осознаёт, что его голос звучит так тихо. Почти жалобно. Он пытается сделать шаг ближе, хотя сил нет даже на то, чтобы встать, но Лэмбтон уже смотрит на него с каким-то раздражённым непониманием.   — Что?   Фраза холодная. Отрешённая. Будто Лэмбтону уже давно надоело это слушать. Будто ему уже всё равно.   — Дай мне последнюю.   — Нет. Накурился уже сегодня.   Лэмбтон говорит это с таким видом, будто закрывает вопрос раз и навсегда. Будто это даже не обсуждается.   Линч обессиленно свешивает руки вниз, смотрит в пол. Он чувствует, как с каждой секундой ему становится хуже. В глазах темнеет, в горле встаёт тошнота. Всё напряжение скручивается внутри тугим узлом, и он не может его развязать.   После всего сказанного хочется курить. Выкурить всё. Пропустить дым через лёгкие, до боли, до головокружения. А потом… потом, может, извиниться.   За всё.   За эти дурацкие слова. За эти ещё более дурацкие отношения. За собственную беспомощность. За собственные навязчивые мысли. Генри отходит в другой угол комнаты. Держит руки за спиной, как делает это всегда, когда хочет что-то обдумать. Линч чувствует, что тот думает. Это почти физически ощутимо — напряжение в воздухе, молчание, которое кажется слишком долгим.   — Ты сильно злишься? — спрашивает он, почти шёпотом.   Лэмбтон не сразу отвечает.   — Пожалуйста, ложись уже спать, — вымученно произносит он, и это звучит не столько как просьба, сколько как усталый приказ.   Линч моргает. Перед глазами всё размыто — слёзы подступают к векам, но он сдерживается.   Пытается встать. Подойти.   Но мир резко накреняется, и он едва успевает схватиться за край стола. Колени подгибаются, дыхание сбивается. Всё тело ощущается чужим, как будто он больше не контролирует его.   — Я больше не буду пить, правда, — слова срываются с губ невнятно, будто бы их кто-то вытолкнул наружу без его ведома.   Лэмбтон следит за ним. Спокойно. Будто изучает. Помогать не спешит.   — Ты ведь знаешь, что я не люблю пустые обещания.   И это звучит так просто.   Будто Лэмбтону теперь действительно плевать. генри. генри. генри. пожалуйста. я не знаю о чем прошу тебя но умоляю генри пожалуйста. — Нет, послушай, пожалуйста…   Линч чувствует, как в груди сжимается что-то тугое. Как будто внутри него растягивается слишком натянутая струна, готовая лопнуть.   — Линч.   нет. нет-нет-нет. мне нужно чтобы генри меня услышал. нужно чтобы он понял.   — Я не буду. Завтра при тебе всё до последней капли вылью в раковину.   Линч говорит быстро, торопливо, боясь, что Генри перебьёт его раньше, чем он успеет договорить. Слова путаются, слипаются, в них слишком много отчаяния.   — Линч.   просто поверь мне. просто скажи что веришь. и что любишь. и что ты со мной до конца. — Больше никогда, никогда… Я…   Линч чувствует, как дыхание сбивается, как голос начинает дрожать. почему? почему он молчит? почему не отвечает?   — Линч!   И вдруг его мир встряхивает.   Он вздрагивает, паника вспыхивает во взгляде, он судорожно вдыхает, как утопающий, что-то слишком быстро мелькает в голове — ему страшно, что он говорит не то, что Генри уже устал, что он сейчас уйдёт, что он его бросит, потому что он слабый, потому что он жалкий, потому что он опять обещает, обещает, обещает и, наверное, всё равно сорвётся.   А Лэмбтон… Лэмбтон стоит перед ним, обеспокоенный. Чёртов этот внимательный, изучающий взгляд.   Генри медленно подходит ближе. Осторожно. Так, как будто Линч — это что-то хрупкое, что-то на грани.   А ведь он и правда на грани.   Тёплые пальцы ложатся на его запястье, чуть сжимая. Осторожно, но достаточно твёрдо. Не давая потеряться.   — Ты на грани срыва, — голос Лэмбтона ровный, мягкий, будто он говорит очевидную вещь. — Пошли, я тебя умою.   Линч моргает. Всё вокруг плыло, плыло, плыло, а теперь будто бы возвращается в реальность. Всё ещё туманную, но уже не такую шаткую.   Ему хочется сказать «прости».   Но голос застревает в горле. — Не могу. Не могу идти, — выдавливает Линч, — Мне очень, очень плохо. Генри нервничает. По нему видно. И Линч ненавидит себя за то, что на самом деле рад такой реакции.  Лэмбтон молчит. Не спрашивает ничего. Лишь осматривает его. Кладет руки на его плечи, поглаживает мягко, почти невесомо.  — Помоги… Помоги мне сесть, — просит Линч, его голос срывается, почти неразборчиво. Он чувствует, как всё тело как-то отказывается двигаться, как будто оно слишком тяжёлое.  Лэмбтон не отвечает сразу.  Подхватывает его бесшумно, без колебаний, точно заранее знает, что делать. — Тошнит? Кружится голова? Принести воды? — голос Лэмбтона всё тот же, ровный, как всегда, но, как бы Лэмбтон не злился, беспокойство ощущается.  — Да… да, — Линч кивает, хотя и не уверен, на что именно он отвечает.  Движения Лэмбтона чёткие. Он усаживает его на кровать, придерживая за плечи. Линч чувствует, как тело становится чужим, будто принадлежит кому-то другому. Мышцы слабеют, голова кажется тяжёлой.  Он опускает её, лбом утыкается в плечо Лэмбтона, просто потому что не может удержать её прямо. Лэмбтон ничего не говорит.  Только снимает с него кофту, ткань липнет к разгорячённой коже, но он не обращает на это внимания. Потом отходит — уходит на кухню. Линч остаётся один. Воздух будто давит. Всё вокруг зыбкое, нечёткое. Лэмбтон вернётся. Или нет? Если он не вернётся, то, наверное, это будет справедливо. Но он возвращается. В одной руке — стакан воды, в другой — ведро.  Линч не смотрит на него, но чувствует, как пальцы осторожно убирают его волосы назад.   Он слышит, как вода звучит в стакане, но не может сосредоточиться на этом. Лэмбтон помогает ему выпить воды, придерживая кружку одной рукой. Линч пытается проглотить воду, но почти сразу его желудок отказывается.  Он чувствует, как тошнота нарастает, а его тело начинает судорожно реагировать. Вода в горле не остаётся — она выходит, и он чувствует, как отрывается всё внутри. Лэмбтон молча держит его, не осуждая, но и не говоря ничего.  Тошнота не уходит. Линч пытается отдышаться, ощущая, как ещё один порыв заставляет его согнуться. Лэмбтон просто стоит рядом, его руки остаются в его волосах. Линч не может понять, что он чувствует — облегчение или раздражение, но Лэмбтон всё равно рядом.  — Ложись, — произносит он, голос мягкий, не требующий объяснений. Линч не отвечает. Не может ответить.  Он чувствует, как слабость окутывает его, как его тело хочет только одного — чтобы всё прекратилось.  Лэмбтон, не ожидая, что Линч сам встанет, помогает ему снова лечь. Линч не сопротивляется. На этот раз он не в силах даже поднять взгляд. Лэмбтон присел на край кровати, его взгляд всё тот же — спокойный, немного усталый, как всегда.  Он смотрит на Линча, который с трудом открывает глаза, тяжело вздыхая. Лицо Линча словно утопает в подушке, его кожа на ощупь кажется холодной, ещё не отошедшей от тошноты.  — Мы обязательно поговорим, но не сейчас, — говорит Лэмбтон, как будто решает за него, будто уже слышал этот разговор раньше. Линч едва заметно кивает.  Веки у него закрыты, длинные ресницы дрожат, почти незаметно. Лэмбтон вздыхает, его пальцы едва касаются лба Линча, и, кажется, на секунду его тело почти забывает о тяжести ситуации.  Он оставляет лёгкий поцелуй на лбу — не страстный, скорее, заботливый, почти невидимый. Линч всё равно чувствует его тепло, и это как-то расслабляет. Уходит напряжение, хотя и не сразу. Он всё-таки кивает, но не открывает глаз. Он не может сейчас думать. Всё слишком расплывчато.  — Тебе не противно? — шепчет Линч, но слова теряются в воздухе.  — Спи, Линч. — Лэмбтон тихо отвечает, но это не успокаивает.  Линч снова пытается что-то сказать, но слабость сковывает язык.  — А ты ляжешь со мной?  Лэмбтон молчит на мгновение, потом отвечает спокойно:  — Лягу. Спи.  Линч, не понимая, почему, всё-таки тянется к ответу:  — А утром опять уйдешь?  Лэмбтон не спешит с ответом. Он просто смотрит на Линча, потом говорит, уже более мягко:  — Линч.  — Мне одиноко, — шепчет Линч, не в силах ничего больше придумать. — Побудь со мной ещё немного.  Лэмбтон ничего не говорит. Всё тихо. Тишина затягивает. Последнее, что чувствует Линч перед тем, как провалиться в сон, — чужие пальцы в своих волосах. Лэмбтон двигается медленно, осторожно. Большим пальцем водит по виску, как будто стирает что-то невидимое, приглаживает прядки, перебирает их, будто проверяя, на месте ли они.  Длинные, тёплые пальцы скользят по коже, останавливаются на несколько секунд, снова двигаются дальше. Линч пытается понять, делает ли Лэмбтон это осознанно. Или просто машинально? Хотел бы он остановиться, если бы осознал, что делает? Но думать уже сложно. Движения Лэмбтона размеренные, почти усыпляющие. Веки Линча тяжелеют, дыхание замедляется. Пальцы в волосах. Большой палец у виска. Шелест ткани. Тепло. Тишина. Он засыпает. И на утро, просыпаясь в полном холоде, стыд не проходит, но Линч отодвигает его куда-то вглубь, как отодвигают мысли, которые не хочется анализировать. Он садится на кровати, медленно проводит руками по лицу, затем машинально тянется под подушку. Но пальцы нащупывают только холодную ткань наволочки.   Он замирает, чуть сильнее вдавливает ладонь в матрас, пытаясь понять — куда? Потом вспоминает.   Лэмбтон.   Лэмбтон вчера забрал последнюю пачку и убрал её в пиджак.   Линч вскакивает так резко, что на мгновение темнеет в глазах, но он не обращает внимания. Холод в комнате неприятно обволакивает разгорячённую кожу, но это тоже неважно. Он направляется к шкафу, резко дёргает дверцу. Внутри — несколько пиджаков, ровно висящих на вешалках. Лэмбтон всегда всё развешивает аккуратно, тщательно.   Линч шарит по карманам одного, второго, третьего — ничего. Находит носовой платок, какие-то мелкие бумажки, но не пачку.   Тревога постепенно растёт, нарастает, заполняет грудь. Он движется дальше, подходит к столу, начиная перебирать вещи, переворачивая их, заглядывая за стопки бумаг. Открывает ящики, вытаскивает документы, проверяет между листами. Чувствует, как дыхание учащается, как начинает раздражаться.   Постель. Может, пачка провалилась под подушку, запуталась в одеяле? Он поднимает его, встряхивает. Матрас пуст.   Линч уже почти срывается на негромкое ругательство, когда двигается дальше, к полкам в прихожей. Заглядывает в ящики, в небольшие коробки, даже в карманы верхней одежды. Ничего.   — Господи, куда же он их положил… — вырывается у него вслух, когда он, наконец, замирает.   В груди неприятно давит. Мысль о том, что Лэмбтон мог забрать сигареты с собой, раздражает ещё сильнее, чем сам факт их отсутствия. Это значит — магазин, значит — выходить из дома, значит — снова начинать утро не так, как он привык.   Но тут голос.   — Он положил их на тумбочку у стола. Тебе стоит быть повнимательнее.   Линч вздрагивает, оборачивается на звук.   Лэмбтон стоит в дверях на кухню, как всегда спокойный, не торопясь ни с движениями, ни со словами. В руках у него кружка, от которой идёт лёгкий пар. После душа, в халате, чуть влажные волосы прилизанно зачёсаны назад.   Линчу требуется мгновение, чтобы заметить — пальто и туфли в прихожей. Рабочая форма висит в шкафу. Как он сразу не понял, что Лэмбтон дома?   — Ты никуда сегодня не едешь? — первое, что вырывается у него, без раздумий.   — Как видишь — не еду.   Лэмбтон делает глоток кофе, чуть медленно моргает, не отводя взгляда. Линч молчит, но внутри что-то непонятно сжимается. Линч стоит в нескольких шагах от Лэмбтона, всё ещё пытаясь осознать, что тот не ушёл. Что стоит перед ним, будто вчера не держал его за волосы, будто не смотрел с той же странной смесью раздражения и заботы. Бросает короткий взгляд на его халат, на волосы, всё ещё немного влажные после душа. Значит, был здесь всё утро, просто Линч его не заметил.   Слишком поглощён был паникой, слишком занят тем, чтобы найти сигареты, убедиться, что они всё ещё у него есть.    — Давно проснулся? — вылетает у него прежде, чем он успевает подумать.   Лэмбтон лениво оглядывает его с ног до головы, и от этого взгляда внутри что-то сжимается.   — Я — достаточно, ты — судя по всему, нет, — в его голосе нет укора, но есть что-то ещё, что-то, от чего Линч чувствует себя неуютно. — Думал, ты будешь плохо себя чувствовать, а ты, как огурчик. Или дело в сигаретах?   Лэмбтон говорит спокойно, почти рассеянно, так, будто вопрос не требует ответа, но Линч всё равно отвечает:   — Ну, да, я поднялся, чтобы их найти.   Он говорит это слишком тихо, как-то неуверенно, потому что уже понимает, как жалко это звучит. Опускает взгляд, разглядывает пол, стену, мельком ловит отражение в зеркале. Выглядит он отвратительно. Бледная кожа, спутанные волосы, тёмные круги под глазами. Как вообще можно было подумать, что он выглядит «как огурчик»?   Когда Линч снова поднимает голову, Лэмбтона уже нет — он ушёл на кухню, и звук его шагов быстро растворился в утренней тишине.   Линч делает глубокий вдох и поворачивается обратно в комнату. Находит сигареты на тумбочке, пачка чуть примята, в ней осталось всего две штуки. Он нервно закусывает внутреннюю сторону щеки, долго смотрит на них, но не закуривает. Не сейчас. Не после вчерашнего.   Он идёт на кухню, чуть тише, чем мог бы.   Лэмбтон сидит за столом, сосредоточенно смотрит в телефон. На Линча не реагирует. Может, ждёт, пока тот что-то скажет, а может, и вовсе не ждёт.   Линч машинально тянется к бутылке воды, вытряхивает на ладонь таблетки, проглатывает их, запивая жадным глотком. Горло пересыхает, но он не уверен, от чего именно.   Открывает холодильник, шумно, демонстративно, хотя сам есть не хочет.   — Ты завтракал? — спрашивает он, просто чтобы нарушить молчание.   — Да, — короткий ответ, от которого у Линча внутри всё переворачивается. — Тебе не делал, сделай сам.   Он кивает, хотя Лэмбтон уже снова уткнулся в телефон и не видит. Закрывает холодильник, будто вопрос решён, и садится рядом с ним.   Несколько секунд просто сидит, слушает, как тикают часы, как за окном гудит машина. Лэмбтон не двигается. Линч чувствует, как у него напрягаются пальцы, как что-то внутри сжимается всё сильнее.   — Генри, — говорит он, наконец.   Лэмбтон не сразу поднимает голову.   — Что ещё?   Его голос ровный, усталый, почти отрешённый, но Линч всё равно вздрагивает.   — Прошу, давай поговорим.   Лэмбтон выдыхает, медленно, почти беззвучно. Кладёт телефон на стол, сдвигает его в сторону, как нечто лишнее, несущественное. Смотрит прямо на Линча — долго, выжидающе, но в этом взгляде нет ни нетерпения, ни злости. Только усталость, глубокая, тянущая, та, которая копится месяцами.   — Знаешь, — говорит он наконец, голос ровный, почти ленивый, — я всё же не думаю, что в этом есть смысл.   Фраза звучит как приговор, и внутри Линча всё сжимается. Что-то дрожит в пальцах, нога начинает нервно подрагивать, взгляд цепляется за лицо Генри, пытаясь найти в нём хоть что-то, что говорило бы об обратном.   — Почему ты…   — Потому что всё повторится так же, как всегда. Как повторяется каждый чёртов раз.   Лэмбтон не повышает голос, не меняет интонации. Он даже не выглядит раздражённым — лишь холодным, уверенным, окончательно решившим для себя этот вопрос.   — Я бросаю пить, — пытается напомнить ему Линч, не узнавая собственного голоса.   Лэмбтон кивает.   — И? Что это поменяет?   Это звучит не как вызов, не как упрёк — скорее, как факт. Как утверждение, которое не требует ответа. Но Линч всё равно ловит в этом что-то, что заставляет его паниковать.   — Рад, что ты решил бросить, — продолжает Лэмбтон, — но твоё отношение ко мне не изменится.   — О каком отношении ты говоришь? — в голосе Линча проскальзывает едва уловимая дрожь.   Лэмбтон смотрит прямо на него, но теперь как-то отстранённо, будто говорит с кем-то другим.   — О твоём потребительском, — отвечает он, без нажима, просто констатируя факт.   Линч не знает, как на это реагировать. Глядит куда-то сквозь него, в стену, в пустое пространство, в ничто.   — Я устал не меньше твоего, Линч, — продолжает Лэмбтон, чуть склонив голову набок. — Устал от твоих постоянных перепадов, от нестабильности, которую ты сам создаёшь, а потом сам же на неё жалуешься.   Линч слушает его, но не уверен, что понимает смысл слов. Гораздо чётче он слышит собственное сердце — оно стучит слишком громко, глухо, будто где-то внутри, под рёбрами, что-то трескается.   — И самое печальное, — Лэмбтон говорит медленнее, чуть тише, — что я даже не злюсь на тебя. Не могу себя заставить. Потому что привык к такому отношению.   Воздух в комнате кажется тяжёлым, слишком плотным. Линч не двигается, не моргает, почти не дышит.   не бросай меня. Потом, спустя долгую паузу, наконец выдавливает:   — Ты меня бросаешь?   Лэмбтон смотрит на него, чуть щурясь, словно оценивая. Вздыхает, коротко, мотает головой.   — Нет, Линч.   Это звучит мягко, но не так, как должно бы. не бросай пожалуйста прости прости прости главное не бросай я не смогу без тебя не смогу  В глазах Линча застывают слёзы, но он не двигается. Не может. Хочет что-то сказать, но в горле стоит ком, а грудная клетка будто сжалась, не позволяя дышать. Он делает попытку встать, отодвигает стул назад, чтобы уйти, скрыться в ванной, спрятаться хотя бы на пару минут, но его останавливают.   — Прости меня, пожалуйста.   Голос срывается, звучит тише, чем он ожидал. По щеке скатывается слеза, и Линч быстро вытирает её тыльной стороной ладони. Не хочет этого. Не хочет, чтобы Лэмбтон видел, не хочет вызывать жалость.   Генри смотрит на него долго, изучающе. В его взгляде нет осуждения, нет злости, только глубокая усталость, почти безнадёжность. Это тот самый выраженный, тихий отчаянный взгляд, в котором читается всё сразу — понимание, принятие и осознание, что ничего уже не изменится.   И от этого взгляда становится ещё хуже.   — Прости, Генри. Прости.   Линч говорит это снова и снова, как мантру, как заговор, словно если повторять достаточно раз, это исправит ситуацию, заставит Лэмбтона поверить, что на этот раз он действительно сожалеет. Он прячет лицо в ладонях, в запутанных прядях волос, не в силах смотреть на него.   — Прекращай это, Линч.   Лэмбтон говорит ровно, но не отстранённо. В голосе нет приказа, только усталость.   — Не могу, — Линч шепчет, чуть слышно. Слёзы текут уже неконтролируемо, и он прячется ещё сильнее, сжимается, будто это поможет спрятаться от самого себя. — Мне так жаль.   — Я знаю, всё-всё, — голос Лэмбтона смягчается. Линч чувствует, как его ладонь ложится ему на плечо, мягко, аккуратно. Как будто он хрупкий, как будто его можно сломать ещё сильнее. — Хватит с тебя.   Линч не хочет, чтобы Лэмбтон видел его таким, не хочет показывать себя в этом состоянии. Но что тут терять?   Это же Генри.   Человек, которого Линч будил среди ночи в слезах, к которому прижимался во сне, как ребёнок, боящийся остаться один. Тот, кому рассказывал всё — от бессмысленных, глупых снов до историй своей родословной, в которых сам уже начал путаться. Тот, перед кем он никогда не стеснялся ни своего тела, ни мыслей, ни страхов. Первый, к кому он тянется, когда плохо, и к кому идёт, когда хорошо.   Лэмбтон видел Линча разным. Злым, пьяным, рассерженным, в эйфории, в истерике. Видел его после драк, после опасных вылазок, с разбитым лицом, с грязной одеждой, с окровавленными руками. Собственноручно обрабатывал ему раны, дул на ссадины, промывал разбитые костяшки. Знал каждый шрам на его теле и предысторию каждого из них.   Лэмбтон никогда не говорил громких слов, не делал признаний, не обещал чего-то вслух.   Ему не нужны были слова, чтобы показывать свою любовь. Руки обхватывают его аккуратно, но уверенно. Без излишней жалости, без утешающих слов, но и без отстранённой строгости. Просто так, как нужно. Так, как Линчу всегда помогало.   Тепло проникает сквозь ткань, через тонкую футболку, и он ловит себя на том, что жадно вдыхает запах Лэмбтона. Чистый, привычный. Гель для душа с лёгким древесным оттенком, свежесть пены для бритья, лёгкий, почти неуловимый аромат кофе, смешавшийся с естественным запахом его кожи.   Линч прижимается крепче, зарывается лицом в его плечо, чувствует, как ладонь Генри проходит по его спине, чуть сильнее сжимая ткань на лопатках, а затем медленно поднимается вверх, запускаясь в его волосы. Пробирается сквозь пряди, чуть сжимает их, проводит пальцами по затылку. Спокойно, размеренно. Линч не уверен, это жест осознанной заботы или просто машинальная привычка.   Он что-то шепчет, но даже сам не уверен, что именно. Слова срываются с губ бессвязными обрывками. Лэмбтон не отвечает, но не отстраняется. Он молча ждёт, пока Линч выдохнет всё, что скопилось внутри.   А затем, так же легко, как прижал его к себе, отстраняется. Словно почувствовал, что больше не нужно.   — Порядок?   Голос ровный, тихий. Без давления, но с лёгкой нотой контроля. Линч не сразу реагирует, медленно кивает, будто пропуская слова сквозь себя. Всхлипывает, стискивает пальцы, боится поднять глаза, боится снова увидеть в этом взгляде ту усталость, которая больнее всего.   Но он больше не плачет. Больше не дрожит. Глубоко вдыхает, осознавая, как неровное дыхание постепенно приходит в норму. — Пойдём покурим? — голос Линча звучит хрипло, но в нём уже нет прежней дрожи.   Лэмбтон не отказывается. Линч первым выходит на балкон, втягивая в себя холодный воздух, от которого тут же начинают мерзнуть пальцы. Оглядывается через плечо — Лэмбтон задерживается в комнате ненадолго, а затем выходит следом, набрасывая пальто прямо на голый торс, не утруждая себя поиском рубашки.   Линч закутывается в тонкий плед, запахиваясь так, словно это может хоть как-то спасти его от пронизывающего холода. Лэмбтон же, кажется, его просто не чувствует.   Тишина между ними плотная, но в ней нет неловкости. Только остатки усталости, всё ещё не до конца рассеявшейся в воздухе.   Линч вытаскивает из кармана мятую пачку, выуживает последнюю сигарету, затем протягивает Лэмбтону вторую. Тот принимает её без слов. Линч подносит зажигалку к губам, загорается ровное, дрожащее от ветра пламя, и они закуривают вместе, не сговариваясь, от одного огонька.   Первый затяг — глубокий, жадный. Дым режет горло, обжигает лёгкие, но от этого становится даже лучше. Хоть что-то в этом утре ощущается привычным. Лэмбтон же курил не для удовольствия. Это было ему не нужно, как не нужно было и стойко держать сигарету, проглатывая дым с каждой затяжкой. Он не был таким, как Линч, который мог делать глубокие вдохи, не испытывая дискомфорта. Лэмбтон делал это для того, чтобы быть с ним, чтобы разделить этот момент. Только и всего. Но для Линча это было важно, и он позволял себе быть с ним так. Он смотрел на Линча, заметив, как тот расслабленно выдыхает дым. Взгляд Линча был устремлен в пустоту — на людей, на прохожих, словно на сцену в кинофильме. Лэмбтон оглядывал его профиль, внимательнее присматриваясь к деталям, которые казались важными в этот момент: нос, слегка приподнятый, заостренный, и линия губ, слегка покачивающаяся, когда Линч делал очередной затяг. Вдруг Лэмбтон нарушает молчание. — Я взял отпуск в следующем месяце. — Голос его ровный, не спешит, словно эта информация не несет большого значения. Линч, не сразу реагируя, переводит взгляд на него, и в его глазах скользит удивление. — Сможем съездить куда-нибудь, если ты тоже отгул возьмешь. Линч, не сразу осознавая, что ему говорят, поднимает брови. — Правда?  Лэмбтон продолжает, но не завершает свою мысль. Он даже не пытается. Он хотел сказать больше, но слова будто застряли на губах. И Линч, решив, что не будет ждать, пока Лэмбтон скажет всё, что хотел, обрывает его. Целует. Мокро, но легко, как это всегда делал Лэмбтон, как он любил. Целует так, что Лэмбтон, возможно, ничего не почувствовал бы, если бы не вкус. Соленый, горький, с оттенком сигарет, который так приятно обжигает и вызывает странное ощущение покоя. Когда они отстраняются, Линч почти невольно шепчет в его губы: — Спасибо. Он не двигается, не отходит, словно хочет остаться в этом моменте. Упирается головой в его плечо, скрываясь от собственного стыда и напряжения, которое до сих пор не отпускало.  — И прости меня, — шепчет он снова, не осознавая, что повторяется.  — Ты это уже говорил, — Лэмбтон отвечает ровно, с легкой усмешкой. Снова затягивается. Пальцы его свободной руки скользят по волосам Линча, будто пытаясь дать понять, что ничего важного не происходит. Линч, не отрываясь, отвечает мягко: — И еще скажу. Линч смахивает пепел в пепельницу, его движения становятся более размеренными, когда сигарета догорает, оставляя за собой тонкую линию дымки. Он выравнивает спину, пытаясь как-то привести себя в порядок. Половина сигареты была выкурена слишком быстро, и теперь, когда жар ее почти поглотил, Линч чувствует на языке легкую горечь. Лэмбтон не сводит с него глаз. Он наблюдает, как Линч с маленьким движением стряхивает пепел, следит за каждым жестом. Потом говорит, его голос выходит спокойным, но с некой тяжестью, как будто слова даются с трудом: — И ты прости, что вечно оставляю тебя. Линч чувствует, как его грудная клетка сжимается. Эти слова звучат так редко, что они проникают внутрь, и будто прощение сразу же проникает в самые глубокие уголки души. Он мог бы надеяться на это, мог бы даже требовать этого, но Лэмбтон никогда не говорил ничего такого прямо. Он замаливал это взглядом, поцелуями, дорогими покупками, но не словами. Все оставалось невыраженным, неоткрытым.  И вот теперь, услышать эти простые фразы, было как глоток воздуха после долгого подводного пребывания. Линч почувствовал, как внутри что-то освобождается, и эйфория, пусть и вызванная скорее никотином, чем самими словами, накрывает его. — Я пусть и сам себе начальник, но работаю без выходных. Устаю, но редко задумывался, как это влияет и на тебя, — продолжает Лэмбтон, его голос, теперь, звучит тише, почти задумчиво. — Мне… жаль. Линч кивает, замедляя движение. Его взгляд останавливается где-то на полусгоревшей сигарете, но мысли бегут быстрее, чем он успевает за ними. Он обрабатывает слова, но не знает, что на самом деле они для него значат. Сигарета угасает до самого фильтра, и Линч делает последнюю затяжку, ощущая, как дым острием проникает в легкие, а затем безжалостно покидает его, оставляя лишь горечь на языке. Он тушит сигарету о собственное запястье — болезненная, но быстрая боль, которая возвращает его в реальность. Линч вздрагивает, но не отводит руки. Рука покрыта красным пятном, и Лэмбтон, не успев понять, что произошло, уже смотрит на Линча с явным непониманием. То на его руку, то на лицо, будто пытаясь распознать, что в этом моменте не так.  Он тушит бычок, но о пепельницу. Делает это аккуратно, чтобы не оставить следов на одежде. Тянется к Линчу, кладет его руку в свою, словно пытаясь вернуть ее себе, вернуть его внимание и заботу. Слегка дрожащие пальцы, которые осторожно держат его, заставляют Линча почувствовать тепло. — Не делай так больше, — говорит Лэмбтон серьезно, и Линч не может сдержать легкую улыбку, которая невольно появляется на его губах. Линч сдвигается ближе, тянет к нему тело, обвивает его руками, словно жадно пытаясь схватиться за нечто неподвижное, за его присутствие.  И снова целует. Мокро, но в этот раз долго. Больше не нежно, а упорно. В его губах больше страсти, чем мягкости, и Лэмбтон отвечает, его руки захватывают шею Линча, прижимая его ближе. В конце поцелуя, их губы отстраняются с громким звуком, как если бы воздух вновь вернулся в их легкие. Линч выдыхает, ощущая, как его грудная клетка наполняется, а тело освобождается от тяжелых эмоций. Тихо, почти шепотом, Линч говорит: — Люблю тебя. Эти слова не звучат как откровение, скорее как подтверждение того, что и так было понятно. Лэмбтон на мгновение застывает, затем на его лице появляется легкая, почти незаметная улыбка. Она медленно расплывается, и он вновь наклоняется, целуя Линча в ответ, крепко, будто и не было расстояния между ними.