способность не любить

— Если меня спросят, почему именно Ремарк, я вряд ли смогу сразу собраться с мыслями и ответить. Потому что этого не объяснить. Ты это больше чувствуешь, нежели понимаешь головой. Ремарк — это пасмурное небо, поздняя осень, холодный ветер, задувающий под воротник пальто. Это замёрзшие руки, дождливый вечер, дешёвая забегаловка. Это маска хладнокровия на бледном лице для спасения своей жалкой души. Эта маска необходима. Без неё не выжить в мире лжи и невкусной лести. Эта маска нужна, очень нужна. Для того, чтобы казаться безразличным, для того, чтобы не было задето собственное хрупкое эго. Для того, чтобы не подумали,что ты слаб, беспомощен, одинок. — А ты одинок? — спрашивает Арсений, поправляя свою чёлку — Да. До мозга костей. До самых солёных, скупых слёз из глаз. До дрожащих пальцев. До обветренных, незацелованных губ. До обморока, до эмоциональных звонков посреди ночи с признаниями в любви вперемежку с отчаянием, чувством вины и этой пронзительной болью в груди, от которой не вздохнуть и не пошевелиться. Она где-то там, под рёбрами; затерялась среди нервов, её не вытащить, не излечить. Слышу, как он хмыкает. Видать его забавляет мой поэтизм. Ну что ж, он никогда не воспринимал всерьёз всё, что я говорю. — Как ты словами стелешь. Надо же. — Книжек много стал читать, — «особенно после того, как ты меня бросил» хочется добавить мне, но оставляю как есть. — А ты сейчас влюблён? — ранен. Это ведь морской бой на словах. Хотя, знаете. Всё-таки нет, не ранен. Первый однопалубный корабль убит. — Нет. Я никого не люблю. — Обычно так говорят, когда раньше очень сильно любил, — вот же вертихвостная сучара. Знает же, как его любили. Как я всё что угодно был готов для него сделать. Хочется тоже спросить, мол влюблён он сейчас в кого-то. Пытается ли Арсений запутать своими чарами какого-нибудь долбоёба. Если и да, то я такой же ничем не отличающийся долбоёб. Меня также запутали. Или впутали. Да так, что до сих пор вылезти не могу. — Или из-за неспособности любить, — всё же отвечаю я, произнося как можно пафоснее. — Любить — это способность по-Вашему? — вот какой, вы на него посмотрите, как заговорил, на «Вы» обращается. — А по-Вашему нет? — отвечаю на его манер. Арсений стоял, облокотившись. И сверлил меня своим тяжёлым, острым взглядом. С его сигареты легко упал пепел. Так и он: легко выпрямился, развернулся и начал смотреть перед собой, вдаль, изучая серые дома. Иногда подносил сигарету к губам. Но было видно: он о чём-то очень усердно думает. Я поглядывал на него сбоку. Заворожённо смотрел на его острый профиль. — И что ты никогда не любил? Ни разу? — круто повернувшись в мою сторону, сказал он. После недолгого молчания его слова прозвучали довольно громко. Особенно этот переход на «ты» после высокопарного «А по-Вашему» — Ни разу. — без тени сомнения произношу я и уверенно смотрю ему прямо в глаза. Ранен и ещё раз ранен. Знаю, что он так просто не отстанет. Знаю, что его такое заводит. Докапываться до правды. Выпытывать из человека по капле из его тёмного прошлого. Он хотел меня прочитать. А я ему разрешил. — Ты врёшь. Врёшь и не краснеешь. — Ты меня этому и научил. Его широко открытые глаза. — Ты не был против, — снова хмыкает. — А ты не то чтобы меня спрашивал против я или нет. — Это потому что нужно высказывать своё мнение, а не набирать в рот воды и стоять тупым истуканом. — Хорошо. — зачем-то сдаюсь я. Нет, правда. Зачем? Я думаю, этому есть объяснение, просто я сам боюсь себе в этом признаться до сих пор. — Да, я до этого соврал. Но сейчас врёшь ты, — особенно выделяю интонацией конец предложения. Отрываюсь от стены и подхожу ближе. Никогда бы не подумал, что старенький балкон может показаться таким тесным. — К чему все эти бессмысленные разговоры, — выкидываешь окурок вниз, в темноту и обходишь меня, становясь на то место, где я стоял. Меняешь позиции. Пытаешься уйти от потенциальных прикосновений и близости. Ведь стоило мне сделать шаг, и мы бы оказались лицом к лицу. — Ты первый заговорил. О любви, — ставлю руки на перила. Смотрю вперёд, как две минуты назад смотрела ты. Твоего лица не вижу, но предположу, что прямо сейчас ты кусаешь губы. — Не стоило говорить ничего. Это было бесполезно. Не удивлюсь, если у меня на спине отпечатались твои колкие как снег ярко-голубые глаза, учитывая, как пристально ты смотришь. А в том, что ты смотришь на меня, я уверен. — Да, милая беседа вышла, — и улыбаюсь специально, хоть ты и не видишь. — Раньше ты не был таким саркастичным, — слышу, как говоришь это совсем близко. Чувствую, твоё горячие дыхание у меня на лопатках. — Зато ты был. И не только саркастичным, а ещё надменным, эгоистичным, высокомерным и бессердечным, — так сильно сжимаю челюсть, что аж зубы неприятно трутся друг об друга. Агрессивно стряхиваю пепел, как только сигарета не выпадает. — Прости меня. Если бы можно было вернуться назад… — ладонь на плече и подрагивающий голос. Поворачиваю голову, встречаясь с твоими глазами. Они блестят от света хиленького фонаря. Вдруг фантомный запах сирени с того самого мая и как будто бы даже то тепло, и нет этой противной декабрьской изморози и пропитанного табачным дымом пальто. — Мне всегда нравился твой этот одеколон. — Это другой. Тот я давно уже сменил. А, может, это луна? Вряд ли фонарь так сильно будет светить. Отражая в больших зрачках небо и оставляя блики на влажных губах. Я как вкопанный. Твоё дрожащее на предновогоднем холоде тело. Поцелуй в уголок губ, оставленный как вслепую. И исчезающие ладонь на плече и горячее сбивчивое дыхание. И скрип двери. И усиливающийся дождь, отбивающий свой такт на окнах. И рука, в очередной раз тянущаяся в карман за пачкой. И щелчок зажигалки. И выдыхаемый дым. И Ремарк с потрёпанными страницами, спокойно лежащий на табуретке, здесь, на забытом богом, старом балконе. И странное чувство внутри. Это всё, что у меня осталось. Остальное ты забрал. Да что мне остальное? Ты забрал то, что мне было нужнее всего. Ты забрал себя. И как только у тебя так получается? Даже когда уже кажется, что ты разрушил меня всего, когда уже кажется, что я весь и полностью тобой переболел, ты снова приходишь и снова уходишь, чтобы оставить меня ни с чем. Ты уходишь оттуда, откуда уже ушёл. Ты хуже любого яда, любого самого страшного кошмара, опаснее самого могучего урагана. Ты хуже всего, что было у меня. Что было со мной. Помнишь я говорил, что больше всех я ненавижу себя? Так вот это не так. Больше всех я ненавижу тебя. Прощай и больше никогда и ни при каких обстоятельствах не смей возвращаться. Потому что ты мне не нужен. Я тебе тоже не нужен, это само собой разумеется. Но знаешь, что самое интересное? Это то, что раньше ты был нужен мне. Раньше, но всё же нужен. Я же тебе никогда. — Ты был нужен мне раньше. Раньше, — и стряхиваю пепел.