Однажды в Калимдоре

      В дождливые осенние дни леса Калимдора были царством сна. Не в силах пробиться сквозь плотный многослойный полог, приглушённая дробь дождя шелестела где-то высоко в вечнозелёных кронах – единственный звук в затихшей по дождю чаще. У земли, лес застыл в полумраке теней и обманчивых силуэтов, где было трудно отличить куст от зверя, а замшелые камни древних развалин, оплетённые и расколотые могучими корнями, казались зыбкими, как клубы дыма. Среди неохватных стволов, что пристыдили бы иную крепостную башню, воздух тяжелел сырыми, свежими запахами мха и прелой листвы. К которым примешивался едва заметный букет из оттенков озона, гнили – и крови.              Иной путник, по глупости или неудаче забредший бы в такую глушь, увидел бы черноту, услышал бы тишину, а из запахов уловил бы лишь вездесущий аромат мха. Если, конечно, он бы в принципе прожил в дикой чаще достаточно, чтобы найти эту укромную поляну. И самые мирные рощи Ашенваля порой не прощали неосторожность даже своим обитателям – что уж говорить о бродягах-чужаках и дальних чащобах?              Первобытное диколесье Калимдора таило в себе много опасностей. Поселения в нём часто скрывались в плотных зарослях или кронах деревьев – и далеко не всегда там были рады гостям. Даже ночные эльфы, существа безусловно цивилизованные, смотрели на нарушителей своих невидимых чужаку границ поверх тетивы лука – но они, в отличии от более диких жителей леса, хотя бы удостаивали гостей грозным окриком. И будь поселение дружелюбным или нет, к нему не вели дороги – в лучшем случае тропы, чужаку вовсе незаметные. Ими можно было плутать днями напролёт, не встречая никого, кроме насекомых и птиц, и ничего, кроме темноты, листьев и замшелых камней: так, пока даже не зверь – голод и жажда не заберут заблукавшего беднягу. Страннику пришлось бы брести, полагаясь скорее на удачу: понизу, густой пахучий полумрак таил в себе кочки и ямы, а ветви кустарника могли открыться пастью оврага – или пастью куда более буквальной и голодной.              Впрочем, не все опасности этого места могли похвастаться зубастой мордой. И от отсутствия таковой в своей опасности не умалялись – напротив. Ведь что есть пасть против кривого меча, направляемого умелой рукой, и колдовства, которым владел острый ум?              Добыча – вот что.              - Эх!              Одинокий вздох нарушил шелест дождевых капель. Темнота меж корней одного из деревьев, что оплело корнями огромную каменную голову забытого эльфийского героя, блеснула сталью и зашевелилась. Что-то двинулось вперёд, ртутно и стремительно, на более освещённый пятачок, куда едва-едва добивали лучи солнца.              Не что-то – кто-то. На краю теней, попирая опалую листву могучими копытами, на корточках сидела сатирка по имени Ракка. Даже в потёмках была видна её фигура: хвостатая-рогатая, стройная-рослая, мохноногая; из одежды – лишь бюстгальтер из пушистой шкуры и тканевая набедренная повязка. Большего не требовалась и зимой – настоящая дикая дочь чащи, она была столь же крепка, сколь и стремительна: холод едва докучал ей, а иная птица не могла угнаться, особенно среди стволов родного леса.              Зарокотал гром и подул ветер, принося озон и редкие капли дождя. Свет пробился сквозь загудевшие кроны, получше осветив одинокую фигурку – и детали её облика, по сатирским меркам весьма нетипичные.              Ракку можно было назвать альбиносом – насколько этот термин был применим к таким необычным существам, как сатиры. Она была красноглазой и белокожей, а её волосы, заплетённые в две могучих косы до колен, были белыми до половины, после плавно переходя в красный – красной была и пышная кисточка, венчавшая её длинный хвост. Шерсть раккиных ног также отличалась белизной, лишь у щиколоток приобретая более свойственный сатирам бурый цвет.              Но, пожалуй, самым необычным элементом её внешности были рога. Сатиры могли похвастаться рогами на всякий лад – прямые, кривые, кручёные-верчёные, похожие на рога антилоп, коз и баранов; но чаще всего – мощные, загнутые назад рога горных козлов. Ракка же носила на голове сразу три пары небольших, устремлённых вверх, чуть загнутых внутрь рогов: маленькие на лбу, крупные по бокам макушки и чуть поменьше – над затылком. Настоящая корона, придававшая образу сатирки некоторую царственность.              Даже лицо её отличалось не по-сатирски мягкими, округлыми чертами. Не было там ни грубоватой остроты, такой типичной для её народа – наследия и демонов, и калдореев – ни присущей ему же неукротимой свирепости, никогда не покидавшей глаза и губы многих сатиров. Напротив, жила в нём редко прерываемая злостью созерцательная меланхолия души, без сомнений, не обиженной жизненным опытом и оттого склонной к размышлениям.              И только в глазах, под которыми точно следы слёз красовались две сужающихся красных черты татуировок, горел самый что ни на есть сатирский огонёк – обещание озорной забавы и угроза первобытного гнева разом.              Вот только сейчас на лице Ракки не читалось ни забавы, ни гнева, ни меланхолии – только досада. Сатирка мела воздух увенчанным кисточкой хвостом, поднимая прелые листья, а её красные глаза изучали большую зазубрину на любимом кривом мече.              - Эээх…              Хоть попавшийся ей громоящер и был молодым, громоящером он от этого быть не переставал. Нанесённый из засады единственный точный удар в шею раскрыл плоть и рассёк сосуды, обрекая зверя на быструю гибель. Настоящая, по-сатирски хорошая работа – кровавая, жестокая и выверенная, не оставляющая добыче не единого шанса.              Однако же этих грозных рептилий не зря боялись по всему Калимдору. Смерть громоящера – не угасание, но всплеск первобытной ярости, способный смести с пути погибающего зверя даже крепостные ворота. И последний резкий рывок добычи заставил Ракку уйти в оборону, выставив перед собой меч.              Который и принял удар не отросшего как следует, но уже достаточно крепкого рога на носу рептилии. Когда зверь наконец замер, а охотница – выдряпалась из тех кустов, куда её отправила внезапная атака, пришлось немало повозиться в поисках отлетевшего клинка. Вот заветное лезвие блеснуло-таки в кустах, и!..              Обнаружилось, что проклятый зверь испортил её любимое и совершенно незаменимое в лесу оружие! Придётся теперь возвращаться в племя раньше положенного – такую зазубрину на коленке точилом не выправишь, сколько не кресай!              Сердце не грели ни трофеи: несколько крепких спинных пластин, полезных в ритуалах, ни возможность от души наесться жёсткого, но такого желанного для сатира мяса. Осталась одна досада, вязкая и тяжёлая, как налипшая на копыта речная грязь, и такая же противная.              - Ээээхшш!              Очередной вздох перешёл в злое шипение. Злость – подруга для сатира верная и старая, подарок чужедальней родни поневоле, демонов. Жившая в крови рука об руку со Скверной, она приходила всегда, пусть порой и непрошенной, как метель среди лета.              Унять её было непросто, но Ракка знала один отменный способ.              Музыка. А вы о чём подумали?              Всё-таки сколько другие народы – особенно надутые кузены-калдореи! – не обзывали сатиров дикарями, было в их натуре место и утончённой стороне. По причинам, которые едва ли понимали даже создавшие их в стародавние времена эредары, мохноногое калимдорское племя отличалось удивительной тягой к духовым инструментам.              Сатиры знали их великое множество! Простые деревянные дудки и окарины из речной глины, всевозможные рога – порой взятые у менее удачливых сородичей – и пугающе пронзительные сигнальные трембиты и горны. А ещё разномастные свирели и флейты: особенно многоствольные пан-флейты – не было инструмента более знакового для их племени!              В дело шло всё. Все материалы, которые мог подарить лес: глину и дерево, кость и рога, даже куда более редкий и дорогой металл – за ценой сатиры не стояли. Музыка была одним из двух любимых диким племенем способов унять злость – и самым, пожалуй, безопасным.              И уж на музыкальном-то поприще Ракка среди сородичей исключением не была! А потому в её походной сумке помимо трофеев с убитого ящера и вещей, необходимых для выживания, место нашлось и собственной флейте. Простому деревянному инструменту, который её умелые руки столетия назад выточили из лиловатой древесной плоти уснувшего навеки энта, чья врождённая магия по-прежнему жила в трубке. Ни острые когти хищников в час неудачных охот, ни острейшие – времени, не сумели оставить следов на древесине, что даже обработанная зарастала сама собой, вечно храня искорку жизни.              Закрыв глаза, она поднесла инструмент ко рту, целиком сосредотачиваясь на музыке. Её губы коснулись мундштука из кости хранителя рощи, что приносил особое успокоение при долгой игре, а ловкие цепкие пальцы заплясали по древку. Воздух наполнился старой мелодией, мечтательной и меланхоличной – так, казалось, тоскуют по чему-то, что было очень давно или чего вовсе никогда не было.              Но этого маловато было! Потратив – а скорее даже убив – на музицирование добрые десять минут, Ракка не то что не испытала привычного облегчения – ей показалось, что кровь лишь сильнее взъярилась. Будто идея настолько спокойного времяпрепровождения самой её дикой сути в тот момент показалось глубоко оскорбительной. Даже мундштук со спящей внутри него магией не помог!              Рычала кровь, ярилась. Ишь, мол, чего откаблучивает, дуделка рогатая – а ну буянь иди! Полон лес рогов неломаных да морд небитых! Крови хочу! Буйства! У-у-у!              - Эээээх…              В этом звуке была вся глубина печального смирения Ракки со своей натурой – таких глубин не знали даже самые любознательные путешественники из наг. Посему, вернув флейту к остальному скарбу, она перешла ко второму лучшему способу унять внутреннего зверя.              Подавив навязчивое желание рвать и терзать, сатирка сосредоточилась на чём-то более сладком, плотском и горячем. Она бросила по сторонам осторожный взгляд и уселась на корень, откидывая набедренную повязку – бедная ткань уже и так едва сдерживала то, что скрывалось под ней. Из-под одежды, на тусклый свет калимдорского леса вывалилась массивная плоть, делившая размер и форму с жеребцами восточного континента.              Самый настоящий конский член. А вы чего ожидали?              Не самый по конским меркам толстый, зато весьма длинный, он прятал два огромных, с крупное яблоко размером мохнатых яйца, что наливались под его основанием. Орган твердел и набухал, на глазах вырастал приливом крови – распаляемый огнём в раккиных венах, он не нуждался в дополнительной ласке. Так, не найдя выход в насилии, злость напитывала другое качество, присущее всем сатирам: похоть, ненасытную и яростную точно лесной пожар.              Да, Ракку трудно было назвать женщиной в привычном понимании. Однако, не стоит удивляться – или цепляться за привычное! Среди диких сатирских девиц нередко встречались носительницы ничуть не женских достоинств – мужедевы: радость понимающего любовника и неприятный сюрприз попавшего в плен врага. И уж в этом-то отношении устроившаяся на корне почти-альбиноска вовсе не была чем-то в этих лесах непривычным.              Стоило ловкой белокожей руке лечь на массивный член, как тот дёрнулся, разбрасывая белёсые капли с плоского кончика. Сатирочка прикусила губу – азарт схватки и досада от повреждения любимого меча распалили её чувства, и теперь этот жар тяжело оседал в ней, накаляя чресла. Её ладонь на подрагивающем от возбуждения органе ощущалась одновременно и раскалённой, и ледяной, и до одури гладкой, и до боли шероховатой. Казалось, пара движения – и её тугие мохнатые шары не выдержат, отстрелявшись семенем.              Но минуты копились, а гулявшая по члену рука не приближала разрядку. И не переставала ощущаться на члене с такой мучительной, многогранной сладостью, до чуть прокушенной губы и закатившихся глаз. Лишь сильнее взъярившись, Ракка простонала что-то невразумительно-расстроенное и поскидывала свой скудный, пропотевший гардероб, после чего взялась за дело обеими руками.              Мало оказалось и двух рук. Пока наверху всё сильнее шумели ветер и дождь, и ярилась, грохоча и сверкая, гроза, внизу сатирка по-всякому пыталась ублажиться. В один момент она сжимала свою покрывшуюся гусиной кожей грудь, соски которой стали что два кремня – хоть искры высекай! В другой – сжимала мошонку, погружая пальцы в густую мягкую шорстку и перекатывая налитые шарики. Затем, удостаивала своё конское достоинство визита обеих рук, работавших то в унисон, то вразнобой – без толку!              Лишь сильнее распалилось её желание, а заветная черта едва приблизилась. Так либо силы раньше закончатся, либо буйная кровь окончательно возьмёт верх над той, в чьих жилах текла, и белокожая выйдет на охоту диким, не разбирающим преград зверем. Даже хвост пришлось пустить в дело, пушистой кисточкой теребя-лаская попеременно крупную мошонку и чувствительную головку члена, бегая густым меховыми объятиями вдоль всего ствола – а разрядки всё не было и не было.              Без толку! Недовольно рыкнув, Ракка прекратила ласкать себя и отвесила члену чувствительный сердитый щелбан. Тут же зашипела – проклятый орган качнулся, посылая в мозг разрывные молнии сигналов, что были и приятны, и болезненны в равной степени.              Оперевшись спиной на изгиб корня, она сердито посмотрела на своего дружка. Тот, если можно так выразиться, поиграл с ней в гляделки большой каплей предсемени, скопившейся у входа в уретру. Сила тяжести быстро взяла своё, и бельмастый «глаз» вытек на землю, оставив после себя лишь темноту широкой дырочки.              - Ну и что мне с тобой делать, «дружок»?              Эх… Порой такое случалось с ней – страсть столь сильная, что никак не желала униматься даже на мгновение. Обычно ей приходили на помощь подруги-соплеменницы, с которыми время всегда улетало так незаметно и приятно.              Но здесь? Оленя поймать, что ли? Так ведь с такой елдой даже ходить неудобно! А вдруг найдёт кто – зверь, эльф или сородич-недоброжелатель?              Так бы Ракка и продолжала дуться на своего неуёмного одноглазого приятеля, если бы природа не решила охладить её страсть достаточно пикантным и буквальным образом.              - ОЙ!              Сатирка вскрикнула, едва не отпрыгнув в темноту от внезапности ледяного прикосновения – дождь, окончательно ставший ливнем, пробился-таки сквозь лесной полог. Одинокая, но очень крупная и по осени льдисто-холодная – калимдорский лес, вечнозелёный и неувядающий, не был чужд смене времён года – капля нашла дорогу вниз. Падая с листа на лист, обтекая покрытые мхом ветви и сбегая вдоль мелких веточек, она повисла на сучке, чтобы затем сорваться и безошибочно найти свою цель.              Ледяная капля ударила точнёхонько в по-конски широкую дырочку уретры. И не просто ударила – постоянное извержение предсемени расслабило вход внутрь раккиного член, превратив его в настоящие ворота. Вода проникла внутрь на добрый палец, разнося пронизывающий холод, от которого и волосы, и шерсть на ногах сатирки встали дыбом. Её яйца и вовсе стали походить на тех надувающихся рыб, которые калдорейские рыбаки ловили на восточном побережье – ежики стоячего меха.              Но самое удивительное – это резкое, неестественное проникновение приблизило мужедеву к долгожданной цели сильнее, чем всё её старания.              - Серьёзно?..              Ракка сердито посмотрела на свой член, и в красноте её глаз отразилось неверие. Предательский капризный орган, всё так же отказывающийся опускаться, насмешливо глядел в ответ тёмной «глазницей» уретры. Спустя какую-то секунду, та наполнилась, и белёсая жидкость заструилась оттуда обильнее прежнего, густо обтекая ствол.              Чувственные губы сатирки надулись. Порой ей хотелось выть, проклиная свою скверную, ярую кровь, вечно не дававшую покоя. Ишь какую каланчу надуло – ублажай, не ублажай, мясо безмозглое себе на уме!              Она подавила новый порыв злости, ударами воли перековав ту в похоть, что наполнила голову сладкими образами. Спасибо её по-сатирски активной любовной жизни, то были больше воспоминания, нежели фантазии – но распалённым умом её в итоге овладел плод и того, и другого. Смутная, не до конца сформировавшаяся тень мысли, внезапная, как недавний удар ледяной капли, заставила её по-иному взглянуть на своё неопадающее достоинство.              Ещё точнее – на ту самую дырочку, куда угодила капля. Ни разу прежде ей не приходило в голову ничего подобного! Член…              Как то, что принимает.              Ракка задумчиво скользнула коготком по нижней стороне члена, где продолговато выступала уретра. Задержалась у уздечки, лениво её теребя, раз-другой дёрнула широкий край головки – каждое касание точно ушат льда и лавы по чувствительной плоти. И замерла в считанных миллиметрах от заветной дырочки, не решаясь воплотить в жизнь настолько сумасбродную мысль. Её член был твёрд, нетерпелив и насмешливо требователен – но черта, которую ей требовалось пересечь…              Дикость даже по сатирским меркам. Белокожая улыбнулась – и своим желаниями, и своей нерешительности их воплощать. Надо же было такому в голову прийти! Надо же было обычным методам не сработать…              В конечном счёте, любопытство победило – как оно могло не победить, когда страсть точно штык толкала его в спину? Юркий коготочек сатирки нашёл вход в её достоинство, аккуратно подцепляя краешек дырочки. Ракку будто током пронзило – всё она подскочила, а улегшаяся было шерсть вновь встала торчком, раздув мохнатые «штаны» на ногах. Даже хвост без ведома хозяйки принялся землю мести – такими острыми были ощущения.              Снова заколебалась душа – уж до чего безумная идея! Ещё поди пойми, как подступить, чтоб приятно и безопасно было! Но лед уже тронулся, подтаяв в жаре страсти, и никакие неудобства или опасения не могли остановить разгорячённую дочь леса. За первым пробным подцепом пришёл второй, третий – чуть глубже, чуть смелее.              Чуть острее – Ракка выстонала в голос настоящую мелодию. Это было интенсивнее любой прежде распробованной ею ласки, до такой степени, что мужедеве впору было бояться за свой рассудок. Только опаска в горячую рогатую головушку так и не пришла – как часто бывало в жизни сатира, это чувство робко встало в очередь за похотью и злостью. Раккино достоинство отозвалось на ласки, встретив коготок обильным потоком скользкого предсемени, отчего тот провалился внутрь целиком.              Сатирка чуть не стекла с корня – не мышцы стали, кисель! Затуманенным взглядом она глянула на член и принялась надрачивать его свободной рукой, не прекращая теребить уретру – теперь, её палец ходил вверх-вниз, трахая дырочку когтем. Ей казалось, что она стала соглядатаем в собственном теле – оно двигалось практически без участия разума, повинуясь лишь зверю, что жил внутри каждого сатира.              И ох же каким изобретательным умел быть этот дикий похотливец! Когда и такие комбинированные ласки провалились, он быстро подсказал Ракке следующий ход. Теперь ей пришлось закусить кулак, чтобы не закричать от удовольствия: внутрь члена, растягивая тугие, не предназначенные для таких проникновений стенки, вошел уже не коготь – палец; для начала – всего на одну фалангу.              По-сатирьи узловатый и жилистый, он был трудным гостем даже для просторного конского члена. Его крупные костяшки, одна шире другой, протискивались внутрь с болезненным, сладчайшим усилием. Обильно смазанные потоками предсемени, они уходили в жаркий узкий тоннель поочерёдно, под пошлое влажное хлюпанье. Так, пока весь указательный палец не оказался внутри члена до основания, а костяшки других пальцев не упёрлись в головку.              - Оооооох!.. – Выдохнула Ракка, чей взгляд блуждал меж крон, глядя сквозь все мироздание. – Как я?.. Раньше не додумалась?..              Действительно, это было куда острее всего, что ей доводилось пробовать прежде. Тугие задницы, мокрые мохнатые влагалища, умелые рты и языки, чужие крепкие члены в собственных отверстиях – ничто из этого не возносило её так высоко на пик блаженства. Острота ощущений, чувство чего-то нового – и запретного! – всё это становилось дровами для костра раккиной страсти.              Ещё бы её страсть в этот день было просто утолить! Уже белокожая трахала своё достоинство пальцем, но разрядка приближалась медленнее, чем нарастало неудобство в непривычной к таким шуточкам уретре. И это не было тем сладким неудобством, какое могли, к примеру, доставить умело применённые оковы или верёвки – а порой и её собственные предлинные косы – или аккуратная грубость, столько свойственная сатирской любви. Слишком новое, оно грозило в какой-то момент перевесить удовольствие, сделав страсть Ракки поистине неутолимой.              Опять необходимо было принимать меры, но полудурая от сладких ощущений сатирка уже едва соображала – куда там до придумок! Надрачивая и трахая пальцем член, теребя пушистым хвостом тугие шары, она больше не сидела – силы подвели её, и мужедева стекла к основанию корня. Чуть раскинув ноги, она лежала на опавшей листве, выгнув спину дугой от удовольствия.              Из этой позиции было легко кинуть взгляд назад, к основанию дерева-исполина. Там, небрежно положенная меж корней, темнела фурболговой шкурой раккина походная сумка, открытая нараспашку. Там, среди полос вяленого мяса и набором незамысловатых зелий на все случаи жизни белели костяные пластины, добытые у громоящера – и костяной мундштук флейты.              Ласкаемый член сатирки дёрнулся от возбуждения, стоило красным глазам сосредоточиться на предмете. Медленно, от удивления её ласки сошли на нет, перестав заполнять незаполняемую пустоту, которую в её естестве прогрызла похоть.              И оставив мужедеву наедине с очень, очень и очень странной идеей. Такой странной, что впору обалдеть даже дикой лесной хищнице вроде неё.              - Да не может такого быть…              Потрясённо произнесла белокожая, когда до неё дошла полнота пришедшей к в её похотливую голову идеи. Тут с Раккой было сложно не согласиться – трахнуть собственный член собственной же флейтой?..              Даже по меркам сатиров это было поводом задуматься о собственном благоразумии.              Но к сомнительному счастью самой сатирки и к несчастью её члена, «задуматься» в густом страстном дурмане её мыслей было задачей совершенно непосильной. Такой же, как попытка этим самым членом перебить хребет самой Изере – хотя, конечно, среди её народа нашлось бы немало желающих посмотреть на такую попытку.              Но были ли это вообще возможным? Флейта – не палец, потолще, а кость и дерево – не плоть, потвёрже. Того и гляди порвётся что-то, а лечебные микстуры не были чем-то, что в траве валялось…              Белокожая освободила уретру, подцепила её края двумя коготками и раздвинула пошире – до боли. Взгляд внутрь явил уже приличной растянутый, густо покрытый предсеменем розовый провал, что спазматически пульсировал. Казалось, в том бессознательном движении было приглашение продолжить, требовательное и нетерпеливое.              Барьеры в голове Ракки окончательно растаяли. Прикусив губу, она ещё шире растянула вход в уретру, после чего прибегла к новому трюку.              Сатиры многое унаследовали от калдореев: высокий рост и ловкость, идеальный баланс движений и стремительность, неукротимую дикость и первобытную стойкость. А также талант к магии, который спал в каждом из них и пробуждался во многих – хотя иные смотрели на то, как именно проявляется сатирская магия, и говорили, что талант к волшебству достался им от демонов.              Кто именно был прав, белокожую мало волновало даже в менее озабоченные сексом минуты. Сосредоточившись на флейте, она мыслью заставила ту взмыть в воздух и пролететь несколько шагов – на лету, инструмент естественным образом высвистывал подобие мелодии. Наконец, настал тот час, которого с таким трепетом ждала её горячее душа – сужающийся к концу костяной мундштук завис прямо над входом в член.              Сатирка сглотнула, ощутив последнее, краткое колебание. Дикая, дикая идея – но уже поздно было передумать! Не уймётся теперь дружок, если этого не сделать!              Выбора не оставалось – дикая страсть обуздала всякие мысли; все оказалось предрешено стоило её магии коснуться инструмента. Колебания растаяли как дымка на солнце, и, закусив губу, Ракка медленно опустила флейту в отверстие.              Это был взрыв сладкого, жёсткого трения и болезненной, противоестественной полноты. Её красные глаза расширились, едва не выкатившись из орбит, а зрачки стали двумя точками – взгляд пронзил темноту чащобы и ушёл куда-то в эмпиреи за пределами мира. Клык же пронзил мякоть губы, пустив струйку крови, ярчайше красную на молочной белизне её кожи. Всё тело сковал паралич – мышцы напряглись, заклинив каждую конечность и каждый сустав – а хвост встал торчком к небу. Кисточка на его конце, равно как и шерсть, и волосы сатирки, встала дыбом, шариком, точно её шандарахнули зарядом электричества. Даже дыхание замерло, запертое в клетке рёбер, где сердце считало частые-частые удары, а мысли улетучились из головы. С ними улетучилось и заклинание, удерживающее флейту, но погрузившийся в плоть инструмент уже не мог выпасть сам.              Новый вздох, вздох после, был длинным, шумным и прерывистым – даже мышцы груди едва подчинялись ей. Дочь леса взнуздала разбежавшийся сквозь небо взгляд и направила его вниз, к члену.              Увиденное заставило дыхание замереть ещё раз. Почему-то, сатирка была уверена, что увидит самый кончик флейты, торчащий снаружи – столь сильны были ощущения. Вместо этого, даже мундштук не успел погрузиться в её плоть целиком, и самая широкая его часть по-прежнему грозила отверстию немыслимыми ощущениями. Ушедшей в член полированной губами кости хранителя хватило лишь на то, чтобы флейта не вылетела наружу.              Впереди был ещё долгий путь внутрь, и распалённая мужедева уже не могла остановиться. Возвратив контроль над магией, Ракка ввела инструмент глубже.              Это был новый взрыв ощущений – да что уж там, целая цепочка взрывов! Когда широкая часть мундштука погрузилась в уретру, ей пришлось сделать новую паузу, наполненную охами и стонами, тяжёлым прерывистым дыханием и хаотичным сокращением мышц. В её член, казалось, воткнули что-то и ледяное, как вершины гор, и раскалённое добела – куда там пальцу! Оно казалось гигантской сосулькой и докрасна-горячей кузнечной крицей, и толстенной боевой палицей.              Когда флейта протиснулась глубже ещё на сантиметр, Ракка порыкивала сквозь плотно стиснутые зубы, рассекая хвостом воздух. На два – начала трахать пустое место, рыча в голос и колотя ладонью по корню; глубже – принялась даже не кричать, а по-животному повизгивать, скребя копытом укрытую листвой землю.              Раккина уретра испытывала такую бурю ощущений, к какой было не подобрать слов. Флейта – не палец: грубая, жёсткая и куда, куда как более толстая, она безжалостно скребла чувствительные нежные стенки уретры. Каждый миллиметр, каждый не до конца затёртый пальцами сатирки сучок, край каждой дырочки – все это щекотало и цепляло как ничто прежде, будоража кровь и туманя разум. Каждый был взрывом и каждый расходился по нервам кольцами страстного пламени – тело точно пруд, проникновение точно кинутый в него камень, один из множества.              Похоть, и прежде ярко горевшая, стала всепоглощающим пожаром. Корни покрылись глубокими царапинами от когтей – любому следопыту счастье – земля была взрыта копытами, листья – сметены хвостом. А флейта всё углублялась, урывками, что прерывались мгновениями сладкого делирия и утраты контроля. Ракка больше не видела, не слышала и не обоняла леса – вскипячённые страстью, всё её чувства потеряли остроту и форму; лес, прежде чёткий и понятный, переродился сонмищем дурных фантомов прошлого и придуманного, реагировать на которых не было ни сил, ни желания.              Проскрёбывая стенки уретры со сладостью и болью, умаслённая предсеменем флейта продолжала свой склизкий путь в недра раккиного члена. Десять сантиметров, двадцать, полметра – вся длина; инструмент скрывался в громадном достоинстве Ракки долгие, сладчайшие, мучительнейшие минуты. Так, пока последние миллиметры полированного дерева не скрылись в жаркой и тесной плоти.              Но погружение не было завершено даже тогда. Ещё несколько сантиметров – мундштук изнутри целует основание члена; ещё десяток-другой – с огромным, полным криков уже не столько удовольствия, сколько боли усилием пробивается в простату. Закипавшая всё введение инструмента похоть достигла наконец высшей точки – и излилась.              Нет, изверглась! Столь сокрушающе мощно, что выгнувшая дугой, заоравшая до надрыва связок сатирка захрустела перенапряжёнными суставами, а её ставший твёрже дерева член задрожал столь дико, что его сокращения заметил бы и крот. И никакая блокада на единственном пути к выходу не сумела бы сдержать тот поток, что рвался изнутри громадных, отчаянно пульсирующих мохнатых яиц.              Особенно, если блокада не была сплошной, как не была таковой флейта. Изнутри члена Ракки раздалась самая странная, булькающая мелодия, когда устремившийся наружу поток нашёл мундштук. И, точно в насмешку над музыкой, пронёсся по всему инструменту, заполнив каждый выточенный в дереве миллиметр. Семя било из пальцевых отверстие, щекоча сделавшиеся сверхчувствительными стенки на пути к выходу, найдя который со свистом устремилось наружу.              Ох, что началось! Семени в давно негулянном раккином хозяйстве накопилось на целое племя, а отверстие флейты было куда меньше уретральной дырочки. Посему, ударившая изнутри струя обладала таким давлением, что легко преодолела пару десятков миллиметров, на которые ушёл инструмент, не касаясь стенок. И вылетела наружу тоненькой-тоненькой, но такой мощной струйкой, легко добившей до кустов по ту сторону поляны.              Вот только давление внутри члена орущей сатирки было слишком большим. Яйца не успевали опорожниться, а основание члена раздувало от напора – боль стала перевешивать, она била набат в мозгу, стращая рвущейся плотью и кастрацией. Это создало в голове столь заморочливый, одуряющий коктейль, что разум Ракки в нём чуть ли не расплавлялся.              Но по счастью мужедевы, природа и тут нашла выход – а точнее, помог сам инструмент. Бившая из боковых отверстий сперма скапливалась меж стенками флейты и члена, постепенно образовывая слой, что стал смазкой. Под мощным семенным давлением, инструмент начал двигаться к выходу, всё быстрее и быстрее.              Крики стихли – у Ракки больше не было сил кричать. Если ощущения от введения были умопомрачительными, то уж на выходе, во время оргазма, сделавшего её достоинство чувствительней некуда… Бедной сатирке-экспериментаторше казалось, что её несчастные нервы вот-вот зажарятся, а рассудок распадётся на животные, безумные части. Флейта скребла и щекотала каждый микрон её уретры, и движения полированного дерева были мозгоплавяще медленными.              Спустя то ли минуту, то ли вечность, фонтанирующий кончик флейты показался на воздух поляны. За первым густо выбеленными склизким сантиметром показался второй, третий, больше – так, пока наконец не выглянуло первое отверстие. Тут же уменьшилась главная струя, но к ней добавилась новая, бьющая куда-то вбок, а после ещё одна и ещё, и ещё, всякий раз чуть крадя длину и напор у предшественниц. Когда снаружи оказались все шесть, член Ракки со вставленным внутрь инструментом стал настоящим многоструйным фонтаном – семь потоков били из него вперёд и в сторону, постепенно уменьшаясь.              Дальше флейта не пошла – мундштук накрепко застрял под самым выходом. Так эта конструкция и простояла на поляне – гордый монумент неуёмной страсти! – пока семяизвержение окончательно не иссякло, и флейта не выпала из начавшего опадать члена.              Что же до виновницы торжества… Судя по закатившимся глазам, опустевше-сладкому выражению лица и по-сатирски длинному языку, вываленному набок, равно как и по частым спазмам по всему тело, она была на семьдесят седьмом небе от счастья – счастлива в кубе, так сказать.              Сколько времени улетело после, пока белокожая – ну, если не считать обильнейшего румянца по всему телу – медленно приходила в себя, сказать было трудно. Первые движения её были куда менее уверенными, чем даже движения младенца – скорее, гордая дочь леса в тот момент являла собой не могучую хищницу, а детёныша-слепыша. Это не было далёким от истины, ведь чувства к ней тоже вернулись не сразу, их путь из царства горячечных грёз был долог и тернист, и полон обманных фантомов, что порой заставляли неокрепшее тело делать ненужные движения.              Первая попытка встать хотя бы на четвереньки закончилась лицом в прелых, пахучих листьях. Успешной оказалась дай лес десятая, а уж сколько ушло на то, чтобы перевести себя в сидячее положение – не сосчитать. Но и этот рубеж был взят раккиным упорством, и полубессильная, тяжело дышащая, одуревшая сатирка с усилием расположилась на корнях, окидывая поляну усталым взором.              Флейта была одним из первых, чего этот взор коснулся. Ракке захотелось расхохотаться – да где сил взять? – равно от досады и забавы.              Какая нелепая, идиотская, извращённая мысль пришла ей сегодня в голову! В теле будто свинец разлили, член – горит огнём и пульсирует раздутой, раздражённой дырой, в шарах мохнатых – приятнейшая пустота. А флейта, её любимая, старая, верная флейта вся пропиталась спермой – ну что за ерунда! Да-а-а, пожалуй, чем-то таким не стоило делиться даже в приватных беседах – даже в приватных беседах меж сатирами! Шутка ли – сыграла на флейте членом!              Нелепица! Ракка рассмеялась своим мыслям, прыснула смехом, развеяв всю серьёзность, запретность сделанного и остатки напряжения. Сущая нелепица…              Но смеяться-прохлаждаться времени не было. Если не промыть инструмент до того, как густое сатирское семя подсохнет, задача по очистке станет тем ещё приключением. Ей было немного жаль выливать почти все остатки своей воды из бурдюка, но ситуация требовала – к тому же, лес напоит, она его тропы и ручьи знала как свои пять пальцев.              Однако, вопрос очистки флейты недолго царил в её шестирогой голове.              Это случилось, когда она рассматривала вымытый инструмент на предмет недочистков семени. Её чувствам уже вернулась привычная бритвенная острота, и лес снова обнял её: мшаными запахами, полумраком, шумом бури с редко долетавшими холодными каплями. Новый звук вклинился в это – гул высоко в небе.              Гул чего-то большого и едва знакомого, чему в этот час не было места так глубоко в лесу.              Ракка подняла голову – в созданной ветром прорехе в кронах на фоне туч высветился молнией огромный силуэт. Бокастый, узкоголовый, он походил на здоровенного тунца – даже что-то похожее на плавники тут и там выступало. И, точно тунец, он, казалось, изгибался, несясь сквозь бурю, оставляя за собой шлейф из мелких точек.              К земле, осенило Ракку. Ещё её осенило, что таких воздушных тунцов-великанов она уже видела и даже порой с ними торговала – то был гоблинский дирижабль! Терпящий бедствие посреди чащоб!              Усталость как рукой сняло: сатирка вскочила и, торопливо пособирав вещи, неслышно понеслась сквозь темноту чащи. Меч блестел в её руках, полные губы играли улыбкой, а кровь – азартом. Новое пламя горело в ней – недоброе и мощное, какое не утолить было телесными ласками: только пролитой кровью.              Дирижабль значил одно – добычу.              Жирную, богатую, но также, увы, и крайне заметную, на какую сбегутся все, кто только смогут – медлить было нельзя! Лес то и дело наполнялся треском веток, изредка сопровождавшихся криками – шлейф, что плёлся за летающим транспортом по небу, состоял из обломков и членов экипажа. Не совладав с бурей, творение гоблинских мастеров рассыпалось на лету, щедро осыпая лес своим содержимым – не ровен час, оно вовсе развалится, так и не достигнув земли.              Ракка металась с достойной хищника прытью, следуя звукам падения, едва пробивавшимся сквозь шум бури. Часто ей попадались обломки корпуса и снастей: дерево и ткань, медь и железо – если везло. Плотный полог калимдорских лесов сожрал многое из того, что на него летело, и большая часть упавшего осталась где-то в темноте веток. Но тратить время и карабкаться наверх в надежде найти что-то стоящее дева леса не собиралась, а потому бежала дальше, по следу транспортника.              Треск и грохот где-то далеко впереди, гулко отдавшиеся в земле, развеяли её самые большие опасения – лакомая добыча не стала-таки украшением веток, а долетела до земли. Сатирка прибавила ходу, плюнув на незаметность и принявшись ломиться сквозь кустарник, поднимая такой шум, что её бы и сквозь бурю услышали. Обломки стали попадаться чаще – ящики с простым скарбом, тканью да утварью на продажу, и бочки с рыбой и черепашьей солониной; всё разбитое в хлам и смешанное с обломанными ветками да грязью подмокшего-таки леса. Бестолковые, разочаровывающие трофеи, ради которых не стоило даже бег сбавлять – и дальше лучше не стало.              Впервые, труп попался ей, когда она пересекала ручей – и находка удивила её настолько, что Ракка остановилась.              Разбившийся о валуны бедолага не был гоблином, хоть и делил с мелкорослыми носатыми торгашами цвет кожи. Бугай совершенно незнакомого Ракке вида при жизни был, вероятно, хоть и ниже её, но куда мускулистее – сказать наверняка было трудно, ведь падение о камни с большой высоты обезобразило его. Тело было изломано в подобие мясного иероглифа, вместо лица – кровавая, ощеренная дроблёнными костями кальдера. Лишь крупные клыки нижней челюсти можно было опознать – при жизни летун-неудачник явно любил мясо не меньше сатиров.              Вот только кровь из раны на месте лица едва текла, а плоть на ощупь оказалась едва тёплой. Эта деталь удивила сатирку – здоровяк не разбился, но погиб наверху, на борту дирижабля! Вернее, был убит – под переломанный нижней челюстью обнаружился аккуратный разрез поперёк горла, заливший грудь кровавым фартуком. Должно быть, зеленокожий сидел, когда смерть настигла его, что и позволило крови так залить туловище.              А когда Ракка осмотрела труп подетальнее, то обалдела. Бугая не просто убили – на его запястьях и щиколотках ещё остались верёвки; и сатирка была готова поклясться, что многие ушибы не были результатом падения. Как и многочисленные порезы, из которых успела натечь немало крови – сделанные в самых чувствительных местах, они складывались в жутковатую историю, полную боли.              Но не криков – кто-то «заботливо» лишил несчастного возможности говорить. Или глядеть – на трупе не было ни следа языка или глаз, и белокожая не сомневалась, что те не могли пропасть совсем даже от такого страшного удара оземь. Их удалили целиком, вырезали из живой плоти точно из убитой добычи.              Повинуясь инстинкту, раккина рука покрепче сжала рукоять меча. Погибший был пленным, и обошлись с ним крайне паршиво – на том самом дирижабле, к месту падения которого она так спешила. И где по-прежнему могли оставаться такие вот любители «поухаживать» за незваными гостями.              Дальше она двигалась без лишней торопливости – один бес ничего пристойного ей среди нападавших вещей так и не попалось. Зато попались трупы – обильно! И гоблинские и те, побольше – каждый со следами насилия, в лучшем случае быстрого и жестокого, вскрывшего глотку или проникшего меж рёбер в сердце или трахею.              Картина не складывалась, порождая в голове такую сумятицу, что даже огонь в крови угас. Если первый труп мог принадлежать невезучему пленнику, а другие здоровяки – быть его сородичами, что разделили с ним ужас заточения, то как объяснить гоблинские тела, убитых теми же аккуратными ударами? Да ещё и такое их изобилие – да тут, наверное, большая часть команды на ветки намоталась!              Что-то вырезало весь транспорт, как проникшая в птичье гнездо лиса. Ракке, бегущей среди всё более крупных и частых обломков, вдруг показалось, что она переходит границу леса. Что там, где упал этот проклятый летающий «тунец» из дерева и металла, правит нечто иное – чуждое лесу, но не менее опасное, чем его обитатели.              Бег среди руин и смерти замедлился, перейдя в осторожную поступь. Путь сквозь лес привёл сатирку к полосе свежеупавших ветвей, над которым вперёд уходила всё более глубокая просека, раздевшая верхушки деревьев. Дождь лил вовсю, и ветер шумел в ушах вместе с кровью – кровь же тут и там капала с поломанных ветвей, с которых вместе с обрывками и обломками обшивки свисали изувеченные тела.              Стук крови в ушах становился сильнее, пока страх не пробудил злость, придавшую сил. Она была дочерью леса – истинной, сильной и дикой! Не ей было бояться – зверей неведомых и в чащобах Калимдора хватало!              Что бы ни спустилось с неба, едва ли было страшнее местных обитателей. Едва ли было страшнее её, Ракки.              Просека оборвалась на краю крупного оврага, ярко освещённого пожаром, погасить который не сумел бы даже самый обильный ливень. Внизу-то и нашёлся дирижабль – вернее, лишь груда ярко пылающих развалин, что обязательно станет маяком для всех, кто был достаточно близок: от других сатиров до зверья и проклятых калдорейских охотниц. Несчастный летающий «тунец» на всём своём немалом ходу вмазался в каменистый склон брюхом и носом, и сила удара сплющила его корпус, разбросав кучу валунов и воспламенив что-то очень и очень горючее.              Ракка догадывалась, откуда взялось столько огня. Гоблины, вот уже несколько десятков лет активно летавшие в Калимдор со своих островов в далёком океане, использовали какие-то масла, чтобы привести в движение свои машины. И точно – знакомая вонь заставила поморщить нос! Мерзкие смердящие микстуры, которые коротышки добывали откуда-то из-под земли и которые годились лишь на смазку и топливо – их резкий запах для чутких сатирских носов был той ещё пыткой.              И ничего больше. Шум пламени и бури, запах дождя и смрад горючего, бьющий по коже проливной дождь и прохладный ветер. Никто не стонал, не звал на помощь, и какие бы сокровища ни хранил трюм воздушного судна, теперь они нашли надёжное огненное погребение. Пробежка сквозь дождливый лес к чертовски заметному ориентиру, немало повышавшая шансы нарваться на стрелы кузенов, не принесла, кажется, совершенно ничего толкового.              - Проклятье!              Под досадливый комментарий, пинок крепкого копыта отправил в овраг каменюку. Сатирка проследила за тем, как та катиться по склону, шурша в кустах и громыхая среди обломков. Пока, наконец, не скрылась где-то в небольшой боковой расселине.              Но Ракка этого уже не увидела. Вместо созерцания камня, её взгляд зацепился за что-то, чего она встретить уже никак не ожидала – выжившего.              Держась за грудь и тяжело дыша, меж камней ниже по склону сидело существо, вид которого кольнул сердце сатирки неожиданным и недобрым узнаванием. Похожее на неё саму, оно обладало и хвостом чуть покороче её собственного, и копытами, и рогами, пусть и совсем мелкими. Цвет кожи существа был лиловым – там, где его можно было рассмотреть под слоем крови и грязи и бурыми от них же лохмотьями. И бинтами – лоб и плечи были замотаны грубоватыми, явно поспешно сделанными повязками.              Их с Раккой сходство не было случайным – в овраге сидел эредар! Такой, какие когда-то вложили частичку себя в первых сатиров, навечно запятнав их племя Скверной и придам им черты собственного облика.              Холодок пробежал по спине сатирки, более сильный, нежели холод ледяного ливня и пронизывающего ветра – что здесь забыл такой гость? Встречи с кузенами редко сулили что-либо, кроме бед – даже если эти кузены были из Пылающего Легиона и не вели на них охоты. Эредары были чудовищами из чудовищ, могучими завоевателями, которых боялась вся вселенная. И они умели быть столь жестокими и непредсказуемыми, что и самый дикий из сатиров убоялся бы.              На раккин народ они глядели в лучшем случае как на бедных родственников. В худшем – как на расходный материал, пешку в планах, что тянулись сквозь тысячелетия, метя прямиком в вечность.              Ракка знала, что ей нужно было делать. Даже в таком виде, эредар был угрозой – для неё, для её племени, для леса и всех его обитателей. Даже будучи кузенами, а временами и покровителями в войнах с калдореями, эредары были и оставались чужаками.              А чужаков лес не любил, оставляя от них лишь мимолётную память. Благо что есть ещё один труп посреди такой бойни?              Ободрённая чувством долга, подначиваемая зверем своей крови, Ракка начала осторожный спуск, тщательно выверяя каждый шаг. Её голова была холодна, мысли – стройнее сосен, а пламя в венах служило лишь опорой. Сила была в её руке, и крепок, хоть и надколот, клинок; и с каждым шагом приближалась добыча.              Вот уже несколько шагов разделяло их, позволив получше вглядеться в цель. Девчонка на две головы её ниже, молодая и худощавая – пацанка, в которой была едва заметна женственность. Вблизи, она смотрелась ещё хуже – окровавленная, перебинтованная, одетая в грубые лохмотья не по размеру, растрёпанная, битая-перебитая. Не открывая глаз, с хрипловатым и шумным дыханием она держалась за бок одной рукой, другой же…              Сатира была непросто застать врасплох. Им благоволили рефлексы даже более острые, чем калдорейские – и сейчас эти самые рефлексы спасли Ракке жизнь.              С кровью, вскипевшей боевой яростью, белокожая рванула вниз и в сторону, махнув в воздухе косами. Место, где она стояла, рассёк здоровый нож, что ещё миг назад скрывался во второй руке эредарки. А та уже вскочила, сверкая глазами цвета аквамарина, на ходу срывая лохмотья, «раны» и «синяки» под которыми большей частью оказались банально намалёванными. И одёжка у неё имелась, куда как более чистая и опрятная, пусть и сшитая с явной грубостью: коротенькая блузка да шорты, препоясанные крепким, обрезанным на конце ремнём, явно снятым с кого-то покрупнее.              На этом-то ремне, переложенные кусками ткани, тихо блестели разномастные, хорошо заточенные ножи. Их становилось меньше с каждым ударом сердца – ловкие худые руки лиловокожей эредарки плясали по поясу, срывая то один то другой в вихре стали и смерти. Ракке пришлось попотеть, уклоняясь и отбивая ножи мечом; её кровь кипела, застила глаза, а злость туманила разум, растворяя мысли в ядовитом пламени.              Проклятая хитрая тварь специально выманила её сюда! На участок склона, где не было ни деревьев, ни крупных кустов! И теперь вовсю пользовалась отсутствием укрытий, осыпая потоком снарядов плясавшую меж камней, рычащую сквозь зубы сатирку. Которой пару раз пришлось прибегнуть к магии, чтобы отвести в сторону смертоносные «подарки», свистевшие в опасной близости от кожи – на некоторых из них блестела какая-то мазь, ядовитая природа которой была очевидна.              За несколько секунд пояс с ножами опустел – остались лишь пара кривых тесаков покрупнее, явно прежде принадлежавших кому-то из тех бугаёв. И злость в аквамариновых глазах, что набирала силу с каждым мигом, вполне отражая такую же, бушующую в красных глазах сатирки. Две противницы рванули друг на друга с первобытным рыком и первобытной яростью, и со сверкающим в пламени пожара оружием наперевес. И закружились в боевом танце, стремительном как сам ветер.              И вот тут-то опыт взял верх над внезапностью и прытью. Не все ранения эредарки были фальшивыми, да и сил после падения – и, несомненно, жестоких схваток – на дирижабле оставалось мало. Вонзившись в рукопашную со своей рослой визави, лиловая быстро оказалась в роли, привычной для раккиных оппонентов – добычи. Безбожно недостающие в длине, тяжёлые парные ножи оказались бессильны перед кривым мечом, и скоро бойкая падалица была прижата спиной к склону – и зависшим выше обломкам.              Единственный жест узловатых белых пальцев – и вот эта груда валится вниз, погребая ойкнувшую нарушительницу лесного спокойствия. Пара секунд грохота – из звуков остаётся лишь буря, пламя да тяжёлое сатирское дыхание.              - Ха!              Ракка усмехнулась, выдыхая. Всё тело горело от напряжения, какого сегодня ей не дарила даже охота. Одежда её взмокла, как и она сама – шерсть и ткань мокрые равно от дождя и пота, слипшиеся в холодящий кожу слой промозглости. Жар схватки и пронизывающий холод бури сливались воедино, расходясь по телу сладкой дрожью. Набедренная повязка зашевелилась – о, как же ей сейчас хотелось полюбовно отведать чужой плоти!              Или хотя бы повторить тот сладкий запретный трюк, которому она научилась на поляне.              Кавалькада её приятных мыслей была безжалостна разгромлена внезапным копошением. Куча ткани, дерева и металла, которая рухнула на её соперницу, начала шевелиться – откинув кусок древесины, эредарка вновь ступила на озаряемых пожаром склон.              И вот теперь она действительно оказалась битой-перебитой. Бинты на лбу и плечах разошлись, обнажая страшные раны – целые ломти срезанной кожи. Еле плетясь, с расфокусированным взором, побитая и окровавленная эредарка в изодранной одежде плелась вперёд. Без оружия – с одной злостью в глазах и сжатыми кулаками.              Меч сатирки уже взмыл в воздух – начатое нужно было закончить. Эредары славились своими уловками и опасными переставали быть, лишь умерев – и даже в том Ракка не была уверена. Но зато она была более чем уверена, что единственного точного удара в шею хватит, чтобы лиловая голова покатилась…              Так и вышло – вернее, покатилась вся лиловая, целиком. Выжившая в крушении просто рухнула на подкосившихся ногах, и проехалась по камням склона прямиком к копытам белокожей. Очевидно, что по-настоящему отключившаяся, а ещё совершенно беззащитная и не представлявшая более никакой угрозы.              Да и была ли вообще эта угроза? Глядя на оппонента сверху внизу, Ракка застыла, не зная, что делать. Что увидела эта девчонка: кучу врагов, страх крушения – и лесную хищницу, с мечом наперевес идущую по её жизнь? Как бы она сама поступила на месте девчонки? Едва ли ведь завела разговор о погоде!              Лес не прощал ошибок. Ими были возлюблены хитрые, осторожные и не обременённые лишними сантиментами – хотя уж о последнем применительно к ней соплеменники могли и поспорить. Подманить жертву поближе, изобразив слабость, а затем ударить раз и наповал – такую тактику испокон веков успешно применяли сатиры. Немало гордых калдорейских охотниц в погоне за отступающим кузеном находили внезапную смерть на клинках – или участь пленниц для утех. А то и участь пополнить племя, став жертвой их проклятья.              Губы Ракки растянула улыбка. Нет, рано этому свалившемуся с неба недоразумению умирать! Уж больно по-сатирски хороша была эта бойкая злая мелюзга – губить такую зазорно. А там – кто знает, может и толк из этой встречи выйдет.              Повертев рогатой головой и прислушавшись, рослая дочь леса вернула меч на пояс, взвалила свою оппонентку на плечи и ускакала в темноту чащи. Вовремя – сверкнув глазами из подлеска, она увидела крадущиеся по оврагу тени, которые даже её чуткое зрение едва различало.              Закутанные в маскировочные плащи, к месту крушения шли охотницы ночных эльфов. Первые по опасности хищники, которых можно было встретить в землях Калимдора. И единственные, кого боялись даже сатиры.              А потому, Ракка вместе с добычей скрылась в темноте под стук сердца. Всем этим самым сердцем надеясь, что среди калдорейских патрульных не было кого-то достаточно опытного и горячего на голову, чтобы взять её след.              Но такого не оказалось, и только хвост и косы мелькнули средь кустов, уносясь вслед за своей стремительной хозяйкой.              

***

                    Ночь нашла Ракку и её пленницу далеко от места крушения. Устроившись на корне дерева, белокожая неторопливо мешала в котелке варево – мясо да коренья, да ароматные травы. Лиф и повязка её были разложены на корнях рядом, у огня, и сама она была совершенно голой, если не считать длинных кос, в которые решила завернуться – не от холода, просто забавы ради.              Разбуженная вкусными запахами, темнота по ту сторону костра наконец соизволила шевельнуться. Эредарка, чьи плечи и лоб закрывали свежие повязки, раскрыла глаза и, мигом вспомнив недавнюю схватку, тут же попыталась вскочить – не тут-то было! Руки и ноги любительницы ронять дирижабли были связаны за её спиной и привязаны к корню – сколько мелкая ни брыкалась, сделать с путами не могла ровным счётом ничего.              Ракка улыбнулась – с узлами она обращаться умела. И её добыча, и её партнёры были тому свидетелями.              - Не трать силы, незнакомка. Уверена, у тебя их немного осталось.              Голос сатирки, утолившей за день и похоть, и голод, и кровожадность, был спокоен – пожалуй даже заразительно. Пленница тут же затихла, с опаской сверля лесную обитательницу глазами, но не спешила отвечать.              - Не прикидывайся, дитя Легиона. Мы говорим на одном языке.              Сказала белокожая – и не соврала. Знание эредуна, языка эредаров и всех демонов Пылающего Легиона, в сатиров вкладывало то скверное колдовство, что и породило их на свет. Её пленница знала его – во всяком случае, должна была знать.              - Орган в твой отверстие задница, фекалий! Любит твой матер!              Пробовавшая похлёбку Ракка чуть не выплюнула варево. И это – эредун?! Дерьмо фурболга это, а не эредун! Каждое слово звучало неправильно, искажённо – будто тот самый фурболг действительно переварил эредун, сходил им под куст и попытался выдать помёт за язык!              - Тебя разговаривать учили так же, как драться?!              Колкость нашла цель – пленная мелюзга разразилась потоком брани, из которой на эредарскую походила лишь малая часть. Остальная же ругань была не просто иноязыкой – собранной с бору по сосенке из целой кучи непохожих языков. У лесной девы даже не было уверенности, понимала ли её собеседница их все, или просто швырялась случайными словами.              Подобрав с земли мелкий камушек, она зарядила им по лбу попавшей в плен машины по изрыганию сквернословий. Та заткнулась, надулась и обиженно засопела, сердито глядя на кухарящую сатирку…              А потом широченно улыбнулась, усаживаясь напротив неё – от верёвок ни следа.              Ракка от такой наглости впала в ступор. Её больше-не-пленница сидела у костра, не делая ни малейшей попытки атаковать или сбежать – только принюхивалась к аппетитному вареву да плела что-то странными щупальцами, что росли у неё по краям лица.              Злость вернулась, как возвращалась всегда. Саргерас раздери, эредарка вела себя так, будто сама была в лесу хозяйкой – да как она смеет вообще?! С шерстью дыбом и молотящим воздух хвостом, Ракка вскочила, магией отправив лежащий у корней меч себе в руку…              Лишь чтобы мелочь улыбнулась ещё шире, глядя прямо на её здоровенный член.              - Мой – больший!              Ответственно заявила эредарка, вскакивая на ноги и прямо в движении сбрасывая одежду. Миг спустя она стояла в таком же неглиже, как и своя пленительница, совершенно наглая и бесстыдная – как большая лиловая кошка.              С конским членом. Почти таким же, как у Ракки, только чуть короче и заметно толще. Который, как и член самой Ракки, стоял твёрдым мясным колом, наливаясь предсеменем.              Капля которого угрожающе нависла прямо над котелком. Охренев от происходящего ещё сильнее, сатирка сделала первое, что пришло её в голову – смахнула непотребство хвостом, погладив чужую головку под приятное мурчание лиловокожей мелюзги.              Чтобы тут же расстроенно скривиться от вида склеившейся белым «клеем» шерсти на любимой пушистой кисточке.              Переводя взгляд с испачканного хвоста на лыбящуюся падалицу и обратно, Ракка окончательно потерялась в идиотизме происходящего. Меч был в её руке, магия была с ней, а потерпевшая крушение стояла не то что без оружия – голой! Но никаких действий так и не последовало – тут даже злость всплеснула руками и поспешила забиться в дальний угол сознания, не желая связываться с явной посланницей безумия. Которая вовсе не спешила действовать – просто стояла, лыбилась и в гляделки глядела.              Коварная, в общем, тварь – пользуясь замешательством сатирки, ловкий эредарский хвост скользнул вокруг костра. Понизу, где пляска полумраком в свете костра делала движения более размытыми, похожими на случайную игру света и тени. Неторопливо прокравшись сквозь разделявшие их шаги, гибкий отросток нашёл свою цель.              Прежде, чем белокожая спохватилась, её мошонка оказалась оплетена – аккуратно, но надёжно. И пока глаза расширялись по мере осознания ситуации, улыбка на лиловом личике стала такой широкой, что грозила порвать его до самых ушей. Наличие меча в руках оппонентки её ничуть не смущало.              - Мы говорит. Другой случай – чвяк. – Для пущей убедительности, эредарка посильнее сжала большие мохнатые шары и чуть подёргала их вверх-вниз. – Твоя умный… Непонятност рогатый дреней, который болет?              Уже-совсем-точно-не-пленница демонстративно подпёрла лицо рукой и смерила сатирку заинтересованным и весьма игривым взглядом. А потом махнула рукой – буквально – вернувшись к более насущным делам, а именно – старательному тисканью чужих яиц. Обалдевшая практически до паралича Ракка так и застыла с мечом наперевес, пока безумное эредарское нечто хвостом до боли сжимало ей мошонку.              Вот так день! Вот так безумный день! Охота, услада, погоня, драка – теперь это! Осталось лично Кенариуса встретить, чтобы картина бредового сна стала полной!              И злость тут же вернулась, заодно вернув контроль над телом из цепких лап замешательства. Чертова чужачка возомнила о себе невесть что! Снова!              - Значит, говорить хочешь?              Поинтересовалась она у чуть напрягшейся гостьи. Зубастая улыбка заиграла на раккином лице, а её собственный хвост – на чужих шарах.              - Вот теперь можно и говорить. – Сатирка сжала чужую мошонку чуть сильнее, задвигав кольцами хвоста туда-сюда, пробуя. После чего улыбка её стала ещё зубастее. – Знаешь, а ведь у меня побольше будут. Эй!              Зубастее стала и улыбка лиловокожей – а хватка на мохнатых сатирских яйцах усилилась. В наглейших аквамариновых глазищах – ни намёка на испуг, колебание, сомнение. Впервые Ракка почувствовала что-то, напоминавшее страх – эредарка оказалась наглухо двинутой, и как иметь с ней дело было решительно непонятно. Меч в руке – да на кой хер он ей нужен?! Мелюзга ведь её не атаковала даже!              - Тебе мозги дирижаблем оторва?!.. Ах! Чтоб тебя!              Кольца хвоста на её яйцах задвигались, одновременно усиливая нажим и щекоча её хозяйства. А оказавшийся свободным кончик быстренько нашёл основание её собственной пятой конечности и, чуть там потанцевав, со всего маху всадился в укрытый шёрсткой анус. Насухо всадился; и тут же заходил туда-сюда, резко и грубо – даже привычная к грубым ласкам сатирка обалдела от внезапности.              - Оторва, оторва!.. – Произнесла лиловая с явной насмешкой, которая тут же переродилась задумчивостью. Будто и не давила она никому шары, и не трахала никого хвостом в задницу. – Позитивный слово… Нраица! Ай! Блудница!              Ракка знала, что пожалеет об этом. Но со злости повторила одно к одному и эти действия чужачки – судя по расширившимся глазам и прикушенной губе, к большому удовольствию последней. Ещё бы – не каждый день эредарке теребили простату пушистой кисточкой!              Бедный её пушистый хвостик! Как же хорошо, что совсем недалеко протекал ручей…              Вот только что делать дальше понятнее не стало. На поляне повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь треском костра и шипением падающих в него капель предсемени – а ещё звуками лилового недоразумения, которое принялось насвистывать какую-то песенку. Даже ночные птицы не подавали голос, то ли не решаясь привлечь к себе внимание двух похотливых рогатых мужедев, то ли слишком увлёкшись происходящим.              Дочь леса понятия не имела, что ей делать. Даже слово «странный» для сложившейся ситуации не подходило – тут царило форменное безумие, к какому даже сатиры не были привычны.              - Капат внутр съестное.              Съестное? «Капат»?              Брошенный вниз взгляд подтвердил худшие опасения. Обе мужедевы стояли слишком близко к костру, и их длинные конские достоинства щедро кропили и его, и…              Похлёбку. С тихими, почти беззвучными всплесками приземляясь прямёхонько в варево.              - Проклятье! – Вскричала пришедшая в движение сатирка. А потом ещё раз, громче: - ААА!!!              - ААА!!! ЛЮБИТ ТВОЙ МАТЕР!              Ракка попыталась одновременно сделать шаг назад и отпихнуть от себя эредарку. Напрочь забыв о том, что их гениталии и хвосты в данный моменты были очень пикантно повязаны. Резкий рывок почувствовали обе мужедевы – да ещё как! Схватившись за промежность и повизгивая, и дочь леса, и его гостья принялись подскакивать рядом с костром, стуча копытами – ни дать ни взять пляска дикарская!              - НЕРАЗУМНОСТ! Больна! Гениталий рослый! Любит! Любит твоя и весь твой семейство! Чтобы твой шарик отвалиться! Фекалий!              Приплясывая, кричала лиловая. Белокожая, продолжавшая бестолково сжимать меч одной рукой, а другой баюкая болящую мошонку, не отставала:              - Сама иди куда послала! Идиотка демоническая! Легион послал на эту землю самого тупого эредара на свете!              Вдруг, раккина собеседница приостановила свой танец, злобно надувшись.              - Сам твоя эредар! Гортан любит эредар! Анус сношат Легион! Незаконорожденный животные!              Тут же настал черёд самой Ракки приостановиться:              - В смысле: «сам твоя эредар»? Разве ты не… Как?!              Сатирка замерла – не отпуская, впрочем, гудящие болью яйца. Как статуя стала – даже хвост, растерявший свою чистоту и прелестность, не вился за её спиной. Либо эта эредарка настолько безумна, что даже народ свой не признаёт, либо…              Ракка не знала, что думать.              - Дреней! – Сердито крикнула дренейка, хлопнув ладонью по мелким титькам. – Нет эредар!              Чем не развеяла раккино замешательство.              - «Изгнанник»? Тебя изгнали?              Сатирка задумчиво наклонила коронованную рогами голову, отчаянно силясь понять собеседницу. Та же в ответ язык высунула и надулась жабой – мелкой, тощей, лиловой жабой.              - Не моя! Наш! Наших всякий изгнат! Народ прогонят! А потом убиват…              Мелкую будто отключили, точно гоблинскую машину. Взгляд её погас и ушёл в сторону, уши прижались к голове и плечи поникли как под тяжестью; руки же зябко обняли туловище в жесте, который не говорил о хорошем прошлом. Даже хвост её скользнул вперёд, закрывая промежность, а подвижные отростки по краям лица закрыли его в странном чужацком жесте. В свете костра был хорошо заметен блеск слёз, нарождающихся в уголках глаз.              У Ракки со всего размаху кольнуло сердце. Перед ней стоял не враг, не угроза – даже не эредар в привычном понимании, как она сначала подумала. Их жертва, изгнанница из какого-то их не-легионовского племени, как бы трудно ни было поверить в существование такового.              Рослая дочь леса сделала осторожный шаг вперёд – дренейка никак не отреагировала. Ещё один – та лишь бросила на неё усталый взгляд, но не стала отстраняться, позволяя подойти поближе.              - Бить не будешь?              Осторожно поинтересовалась сатирка в одном шаге от странной гостьи. Преподнесённые той сюрпризы были ещё свежи даже не в памяти – буквально в мошонке.              - Отрицательно, ссамка. Действоват.              И Ракка действовала – обняла! И настолько это оказалось для лиловой непривычно, что та даже вырываться стала, пища мышонком.              - Тссс! Махни на всё рукой – со мной в обиду не попадёшь. Не бойся… Не бойся…              Она шептала и шептала, пытаясь вложить в свой голос всю нежность и заботу, на какую была способна. И то ли оттого, то ли из-за тепла и крепости объятий, но дренейка затихла спустя несколько минут активных трепыханий. И засопела в какой-то кошачьей манере прямо в немаленькие раккины титьки – кажется, довольным образом.              Пожалуй, единственным неловким моментом были две конских колбасы, что тёрлись друг о дружку пониже пояса. Но их гордым обладательницам было откровенно не до этого.              - Тебя как зовут, чудо-юдо?              Сопение перестало быть довольным.              - Ни как не зват. – Тихо и грустно сказала гостья. Затем, в её голосе прорезалась злость. – Имя также оторват держа… Кирижа?.. Пережопл? Зелёный шкур орган насасывател! Придумыват ерунда глуполицый имя! У-у-у!              Сердито простонала лиловая – и не нашла ничего лучше, чем в сердцах пнуть первое, что попалось ей под копыто. Стиснувшей зубы Ракке пришлось приложить немало усилий, чтоб не превратить объятия в попытку придушения. Прямо в чувствительную точку попала, злыдня мелкая!              - Простит. – Виновато прогудела мелочь в раккиных объятиях. – Твоя как зват?              - Ракка.              - Ракка! Ракка. Ракка?.. – Дренейка несколько раз повторила-просмаковала её имя… После чего с дикой лыбой выпалила: - Срака! Точност! Твоя – Срака!              У сатирки от такого аж уши торчком встали и глаза попытались из орбит сбежать. Из всех слов, которые безымянка могла сказать на своём странном недоэредарском наречии, единственным по-настоящему понятным оказалось именно это! Каковы были шансы?!              Ракка расхохоталась так, как не хохотала очень, очень давно – так сильно, что даже выпустила из объятий не только свою новую знакомую, но и звякнувший оземь меч. Хватаясь за живот и притопывая копытом, дочь леса попятилась, пока не споткнулась о корни, в которые и свалилась, махнув по воздуху косами. Но даже на земле она не прекращала хохотать, суча в воздухе копытами и дёргая хвостом, кисточка которого изрядно растеряла в пушистости.              - А-ха-ха-ха-ха! Ну даешь! Да тебе точно мозги дирижаблем оторвало… Оторва!              - Срака!              Одобрительно воскликнула лиловая, сложив руки на груди с явным удовлетворением.              - Оторва! – Подтвердила сатирка. – Ха-ха-ха-ха! Девчонка сумасбродная! Ну даёшь! Как тебя сюда занесло такую?              - Длительный и неинтересный повествование. – Ворчливо отмахнулась гостья, принюхиваясь. – Твоя готовит поджарка?              Тут Ракка споро уняла смех и сама принюхалась. После чего вскочила, с ошалелым лицом поскакав к костру – караул, она совсем забыла о вареве! А уже добравшись до подгорающей похлёбки и заметив подсохшие капли на камнях вокруг огня, вспомнила кое о чём другом. До кислейшей мины на лице вспомнила – уж лучше бы не вспоминала!              Подмышку схватившейся за голову сатирки сунулась лиловая мордаха, пощекотав титьку колтуном вместо волос. Подхватив хвостом оставшуюся в вареве ложку и принявшись его помешивать, обладательница мордахи поинтересовалась.              - Слушат, Срака – это наподобие делаться сестра, положительно? Наподобие: моя семя, твоя семя, общий кушание…              Глядя на испорченное – нет, даже осквернённое! – блюдо, Ракка обречённо вздохнула, взмолившись:              - Оторва, замолчи, пожалуйста…              Но та уже её не слушала – как следует размешав похлёбку, дренейка уселась у ног лесной дочери и тут же принялась хлебать. Увидев, что новая подруга продолжает стоять столбом, лиловая дёрнула её за длинную косу, в которой остались торчать опавшие листья и мелкие ветки.              - Твоя будет поглощат, положительно?              Ракка бросила взгляд на протянутую ей парящую ложку, затем на приветливо лыбящуюся мордашку. После чего вновь вздохнула, уселась рядом и приняла угощение – в конце концов, она немало взмокла, таща сюда свою бывшую пленницу. С нежеланными добавками или нет, похлёбка была похлёбкой.              - Ну и денёк сегодня, да?              Спросила дожевавшая мясной комок сатирка, обращаясь ко всем и ни к кому сразу. Её «сестра по ужину» прыснула смехом так, что горячее содержимое ложки разлетелось по обеим мужедевам – заругались обе.              - Не говорит! Моя целый дирижоп порубит! Славный время, множество крик.              Убрав с шерсти комок разбросанного дренейкой ужина, Ракка улыбнулась.              - Пожалуй. Не каждый день такое увидишь. – Признала белокожая, после спросив с живым интересом: - Как у тебя сил хватило? Там же добрая сотня душ была!              Длинные оторвины ушки тут же подскочили, как и она сама. В её бойких аквамариновых глазах загорелся живой, заядлый интерес.              - О! Моя повестоват с большой расстояний. Твоя знат восточный материк?..              Звёзды прогнали тучи, усеяв небо россыпью своих огней. Ветер унялся, и под пологом леса робко застрекотали ночные птицы и насекомые. Под утро, костёр оттрещал своё, а лиловая всё говорила и говорила, и говорила.              Размахивая руками и попавшимися под руку предметами, строя страшные рожи, срываясь то на плач, то на смех, Оторва всё рассказывала. А Ракка слушала во все уши, редко уточняя и спрашивая или комментируя многочисленные перипетии жизни своей новой подруги – но больше молчала, внимая чужой истории, в которой событий было как в долгой жизни иного сатира. И в темноте поляны, в тени их спин, тепло сплелись два не слишком чистых, но очень ловких и умелых хвоста.              Поутру, когда рассказчицу одолел-таки сон, она прикорнула прямо на мягких мохнатых бёдрах подруги. А та, в свою очередь, заиграла на флейте новую мелодию, полную не ностальгии по несбывшемуся, но надежды на то, чему сбыться было ещё только суждено.              Оставшийся за их спинами день был интересным, полным на события и в целом очень и очень хорошим – таким, какой две подруги будут вспоминать и сотню лет спустя.