Люциус в пограничье

Лололошка улыбается ему, мягко и ласково, с привычной смешинкой в уголках глаз. Солнце едва взошло, бликами играя на стеклах. Утро. Сейчас прекрасное утро, понимает Люциус. Весеннее, теплое, наполняющее легкие прохладным воздухом и запахом цветов. Полубог проводит рукой по рыжеватым кудрям, острому подбородку, любуясь воином словно зачарованный. Лололошка не противится, застыв напротив статуей, изваянием из нерушимого камня, и лишь черные глаза озорно сверкают. Люциус медленно выдыхает, позволяя моменту задержаться, как утренний туман над землей. Ему кажется, что время остановилось, замерло на кончиках пальцев и выдохе. Не моргает, боясь потерять наваждение. Казалось, стоило прикрыть глаза на пару секунд, и Лололошка растает как дымка поутру, нырнет в трещины а стенах и распылится в воздухе, оставив только свой аромат. — Что? — наконец нарушает молчание Лололошка, уголки губ дергаются в почти незаметной усмешке. — Ничего, — поспешно отвечает Люциус, но пальцы всё ещё следуют по линии челюсти, замирают на теплой щеке. Лололошка не отстраняется. Напротив — медленно моргает и его чёрные глаза, смотрят на Люциуса той же нежностью в полуприкрытых глазах. Где-то вдалеке поёт птица, её голос сливается с шелестом травы, мелодичной трелью разносится по миру. Утро по-прежнему тихое, безмятежное, и в этом мгновении хочется застыть навеки. Он смотрит как по лицу скользят лучи солнца, и тихо выдыхает. Так мирно. Люциус не чувствовал себя так хорошо уже давно. В голове вязко, черно, но Ло рядом как маяк, как огонь, притягивающий ближе и Люциус не сводит с него глаз, словно боится, что тот исчезнет, стоит ему моргнуть. Легкий ветерок играет прядями Лололошкиных волос, заставляя их колыхаться, словно языки пламени. — Ты сегодня особенно задумчивый, — голос Лололошки мягкий, с оттенком любопытства. Люциус медленно выдыхает, с трудом отрываясь от созерцания. — Просто… утро слишком хорошее, чтобы портить его словами. Лололошка хмыкает, опуская взгляд, но уголки губ дрожат в едва сдерживаемой улыбке. Он тянется к Люциусу, и Люциус тянется в ответ. — Тогда не будем его портить, — шепчет он. Полубог был согласен на всё. Люциус открыл глаза, рассматривая покрытый сеткой трещин потолок своего замка. Во рту зрело дурное послевкусие. Он отпустил склянку, которую до этого неосознанно сжимал в руках. Он прислушался: тишина. Даже птицы не пели за окном. «Как странно,” думает он, проводя рукой по холодным простыням. Горло словно сжимается в тисках, но Люциус находит в себе силы коротко вскрикнуть: — Лололошка! Сухость во рту невероятная. Он сглатывает, еле проговаривая слова — язык ощущается как неповоротливый слизняк, забравшийся и притаившийся за зубами. Люциус выглядывает в замыленное окно, смотрит меж тонких, голых деревьев, выискивая фигуру в голубом шарфе. Полубог выходит из комнаты. Обычно в человеческом мире не бывает тихо — на улице постоянно снует живность, блеют дикие овцы, издают трель дятлы. За все время, проведенное здесь — год… или два? Люциус не помнил, — он так привык к фоновому шуму, что сейчас хочется спрятаться в самый дальний угол. Или выйти погулять. Он ещё не определился. Люциус глубоко вздохнул, минуя коридор и многочисленные повороты. В глубине разума отчаянно билась какая-то мысль, но ухватиться за неё полубог не мог — она ускользала, стоило лишь сфокусироваться на ней больше нужного. Люциус поморщился и помассировал переносицу, делая короткий привалил у стены. Конечности болели, каждый шаг требовал неимоверных усилий. Он чувствовал себя как старая кукла, которой забыли смазать шарниры. Без Лололошки замок был совсем уж… одиноким и тихим. Неуютным, будто безжизненным, и это давило на нервы — будто натянутая до предела тетива лука, побелевшие от напряжения пальцы, не выпущенная, томящая в напряжении стрела у затылка. Всего два шага, и из-за угла его ловят теплые, знакомые руки. — Люц, — он на секунду зажмуривается, прогоняя вялые мысли, и почувствовал как Ло положил подбородок ему на макушку. — Я тебя поймал. Куда ты так бежишь? Легкий смех пушит волосы, и Люциус плотнее прикрывает глаза, позволяя себе немного расслабится. Дышит ровно, чуть с хрипотцой. Так они и стоят в тишине некоторое время. Полубог аккуратно отстраняется, рассматривая веснушки на смуглом лице. — Где ты был? — Выходил на улицу, — Ло коротко улыбается, поправляя шарф. Засовывает руки в карманы толстовки, и они просто смотрят друг на друга минуты две. Теплое чувство в груди пропадает так же быстро, как и возникло ранее: Люциус отворачивается, глядя на цветущую листву. Трет голову, переносицу, под внимательным взглядом голубых глаз. — А вчера… — он тянет, не очень уверенный в собственных воспоминаниях. Дни… путаются. Ни единожды он ловит себя на мысли о несуществующих вещах, или о тех, которые он якобы делал. Затем Люц находит старые книги, начерченные на полу мелом изображения, о которых не помнит. — Вчера? — Ло снова улыбается, засовывая руки в карманы толстовки. Люциус смотрит на них, покрытых шрамами и мозолями, и трясет головой, словно стремясь избавиться от глупых мыслей или дежавю: — Вчера тебя не было весь день. — Почему же? — удивляется Лололошка. — Мы же вчера гуляли снаружи. Собирали цветы. «Точно», Люциус почти наяву ощущает этот щелчок в голове, после которого все встает на места. Мир словно складывается в один пазл, непонятное напряжение раскручивается, отпуская легкие — верить Лололошке просто и надежно; он никогда, никогда не обманет, и смысла сомневаться в его словах нету. Люциус невольно копирует улыбку, словно может ее видеть своей головой, и безмолвно кивает. В конце-концов, это же Лололошка — разве может он обмануть.

***

Из лап сна его вывел грохот снаружи. Люциус нахмурился, не найдя в себе сил открыть глаза и взглянуть на нарушителя спокойствия, а вполне себе прижался спиной к стене, кутаясь в плащ. Вандал, ворвавшийся в замок, видимо решил, что его это не устраивает. Окончательно проснулся Люциус от того, что его поднимают за шкирку плаща, как нашкодившего котенка. — Достал! — зычно рыкнули над ухом. Полубог смутно понял, как нарушитель пробрался через чары: он, вроде бы и не поддерживал их в последнее время, а они ослабели и спали… Люциуса смачно встряхнули, так что ему показалось что его мозг сейчас превратиться в желе. — Ай! Отпусти меня, совсем что-ли?! — он зашипел, стараясь вывернутся. Сил не было от слова совсем. — Плащ мне порвешь! — Это ты совсем уже! — взревел в ответ Воланд. Мир качало, и так Люциус пришел к выводу, что его куда-то несут. Раздражение на секунду вспыхнуло в самой глотке, но погасло в ту же секунду, придавленное безразличием. — Заперся в своем замке, зелья какие-то жрешь, на свет не выходишь — бесишь! — Да тебе то что, — скорее по привычке огрызнулся Люциус, тряпичной куклой повисая в его руках. Бастиан не выглядел удивленным, когда Воланд вытряхнул Люциуса на пол его дома. Лишь отпил чая, спокойно глядя на творившуюся неразбериху. Даже не наругал или чего-то там, а значит — ждал. Люциуса так и подмывало спросить, с каких пор эти двое милуются друг с другом, но он с (великим) усилием сдерживается. Ах, надо же какое самообладание — Лололошка бы им гордился. При мысли о нем резковатая ухмылка смягчается и тает, нахмуренные брови расслабляются — Люциусу очень некстати приходит мысль: а как, собственно говоря, Лололошка теперь его найдет. Она, мысль, какая-то вялая и мимолетная, но это потому, что Люциус в нем не сомневается. «Это же Лололошка, — со вздохом проносится в голове, и лицо снова застывает спокойной маской, — он кого хочет достанет». Бастиан и Воланд обмениваются короткими взглядами. Один — с неодобрением и многозначительно-приподнятыми бровями, другой — с раздражением и беспокойно вильнувшим хвостом. — Кхм-кхм, Люциус, — обращается к нему волшебник. Он оглядел помятую одежду, синяки под полуприкрытыми глазами и отросшие волосы. — В последнее время, я слышал, что тебе нездоровится. Люциус (на этот раз) не сдержался, закатив глаза. «Какой ты неловкий, старик». Воланд снова недовольно то ли фыркнул, то ли рыкнул над ухом, сложив руки на груди и застыл статуей у дверей. Не то чтобы Люциус собирался куда-то удрать (спасибо, ему и на полу неплохо сидится), но жест посчитал оскорбительным — неужто этот мессир думал, что сможет удержать полубога, если уж он действительно захочет вырваться? … он снова мысленно переоценил габариты и свои возможности, но признавать, что да, скорее всего смог бы — не стал. Даже самому себе. Полубог он или тварь без гордости, в конце-то концов? В комнате повисло недолгое молчание, Люциус не спешил отвечать, про себя повторяя «отстань» как бесконечную мантру и рассматривая пол. Бастиан раздражает, Воланд раздражает, собственное бессилие поднять тело — раздражает. Ему хочется спрятаться, нырнуть головой в песок, вернутся туда, где безопасно и никто не тронет, но сил — сил совсем не осталось. Осталось лишь странная опустошенность, притупленные эмоции и кислый привкус во рту. Поняв, что ответа так и не дождется, Бастиан смотрит на него еще пару минут. Лицо его меняется в такт мыслям, и это даже немного смешно. Люциус фыркает себе под нос. — Это переходит все границы, — Бастиан качает головой, вздыхает, как будто ему действительно жаль, — Это глупо, Люциус. Ты просто травишь себя и делаешь хуже. Лололошка не умер, он просто ушел в другой мир, и смысла травить свое здоровье, из-за каких-то слов ведьмы, нет… Люциус его проигнорировал. Как будто этот старпер что-то понимал, ха. Им всем было легче просто смирится, чем что-то делать с этим «мирохождением», и порой Люциусу казалось, что Лололошкой дорожил только он. Только он искал, только он скучал, а все остальные пережили и пошли дальше. Вот так вот просто. Будто лишь ему одному это надо. Будто лишь он один скучал по-настоящему.        Воланд порыкивает рядом. Люциус прикрывает глаза под нескончаемый бубнеж, тихо выдыхая «что-то припоминаю…», и немного дрейфует в собственном сознании. Отвечать не хочется. Хочется, чтоб от него все отстали.        Ведьма. Точно.        Её морщинистая рука на ощупь как истлевшая бумага, посыпанная порохом; склянка с фиолетовой жидкостью блестит в полумраке комнаты. Люциус не идиот доверять всяким сомнительным людям, но Изельду он знает давно — уж достаточно, чтобы принять зелье, пусть её ответы весьма расплывчаты и она, кажется, сама не знает как это происходит. — Для того, чтобы твое сознание переместилось, ему нужно стать тонким-тонким, — хриплый голос режет по ушам. Скрюченные пальцы с длинными ногтями мелко царапают кожу, но Люциус не обращает внимание. Его взгляд прикован к склянке, ее — к нему. — Покинуть физическое тело и протиснуться меж щель междумирья не так то просто.        — И ты говоришь, что это решит мою проблему? — он вскидывает острый взгляд. Старуха неприятно скалится, обнажая желтые зубы, и тени на ее лице становятся еще резче. Здесь почти нет света, но Люциусу это не мешает.        — За все надо платить, юноша. — Люциусу мерещится насмешка в скрипучем голосе, но он спускает ей это с рук. Пока что. Она махнула рукой на склянку, — мироходцы зря считают себя такими особенными. Есть уйма способов попасть в другой мир, а уж протиснуть туда твою душу — легче легкого. Для этого ее сначала надо исказить. Разобрать твой разум на кусочки, перекроить в более подходящее русло; тогда ты сможешь покинуть физическую оболочку и найти своего дружка. А это — лишь помощь для твоего разума. Расслабление, размягчающее душу. Сначала — практики и медитации. Поиск своего якоря, к которому Люциус в итоге хочет прийти. Это все смешалось в голове в одну кашу из правильных последовательностей и действий, и в итоге-               — … Люциус, ты вообще меня слушаешь? — односторонний диалог с Бастианом волной врывается в сознание. В ушах звенит, и мир немного плывет, но это ощущение быстро проходит.        - Я, в отличии от вас, хоть что-то делаю. Хоть как-то его ищу.        В глазах Бастиана мелькает странная эмоция, и он на секунду застывает. Только Воланду, до этого стоявшему подозрительно тихо, есть что сказать.        — Хуйней ты маешся! — его громкий голос неприятно отскакивает от черепной коробки, и Люциус морщится. Маг поднимает руку, безмолвно останавливая его, и Воланд, на удивление, слушается. Он ни капельки ни тих в своем неудовольствии и злости, пыхтит и фыркает, но ничего не говорит.        — Так продолжатся не может, и ты уж извини меня, друг, — Бастиан вздыхает, — Тебя нужно лечить.        — Вы? Меня? — резко усмехается Люциус, — Я ни за что здесь не останусь. Даже не пытайтесь.        Чего Люциус не усмотрел — магического истощения, свалившегося на его бедную голову. Сил рыпатся не было, и они трое это прекрасно понимали.               Неделя прошла как один бесконечный день, растянутый до предела. Люциус едва замечал, как сменяются часы. Бастиан и — реже, Воланд, — доставали его своими разговорами. Как оказалось, попытки коммуницировать являлись меньшим злом с чем то, что было позже. Каждый день — пытка, каждый шаг, словно через вязкую жидкость. Головная боль не отпускала, мысли мутнели, а сознание скользило по краю. Он никак не мог выгнать Лололошку из своей головы — все еще не мог понять, что с ним случилось.        Люциус говорить с ними не хотел. Он ничего не хотел, если честно, просто зарыться головой в песок и никогда не поднимать головы. Тело ломило, постоянно клонило в сон, а Бастиана лишь разводил руками:        - Зависимость.        И все. Все ответы на вопросы крылись в одном простом слове. Зависимость, непонятно только от чего — зелий или Лололошки.        Люциусу думалось, что от последнего. Зелья пить было просто, но отказаться от редких проблесков и видений он был не в силах. Болезнь эта проникла в душу, разлеглась в самой глубине, как паразит.        С Лололошкой Люциус прощаться не хотел.               Потому пить разные настойки, которые пихал в него Бастиан, он не собирался. Противился, ругался, как маленький, даже царапался — отчаянно бросал руку, тут же прячась в своем уголке. На большее сил у него не было, и так они и кружили вокруг друг друга по меньшей мере, неделю. Люциусу, когда было не плевать, становилось смешно — потому что ну что за шапито! Он же не маленький, в конце-то концов, и в такой опеке не нуждается. — А ведешь себя как несмышленое дитя! — гаркнул Бастиан, теряя терпение. Люциус зарылся в одеяло, мстительно думая так тебе и надо, меня изводить, и рассматривая торчащие сиреневые нитки. Бастиан, казалось, терял все терпение, а Люциус сохранял недюжинное количество. Так и плясали они вокруг друг друга, талдыча на разный лад. Воистину, разговор цыпленка с уткой. Воланд, не выдерживающий живущего в иллюзиях друга, так и намеревался «начистить тому морду» и «выбить всю дурь из башки», однако Бастиан (почти насилу) останавливал его. Впрочем, в последнее время он все медленее и медленее реагировал на такие вспышки у мессира, почти с неохотой и мрачно-задумчивым выражением лица. Никто бить его конечно не собирался, но и душевным лекарем Бастиан быть не подписывался. Утомляло несколько упрямство полубога, а собственное бессилие перед проблемой. Это все накапливалось как снежный ком, становясь все шире и больше. Тему Лололошки они поначалу закопали в землю и больше не поднимали, однако рыть далеко не надо было: эта кость не раз вставала поперек горла.               Люциус рассматривал природу за окном.        Осень медленно отступала, уступая место зиме. Она окутала землю снегом, сковала воду льдом, и нерешительное солнце, выглядывающее за серыми облаками, белесо отсвечивало. Полубог не отводил взгляда от затихшей природы. Мир впал в спячку.        Люциус тоже находился в своего рода спячке все эти месяцы. Время тянулось одновременно и неумолимо быстро, и мучительно-медленно, раскачивая психику еще гуще. То, что Бастиан называл «небольшим отпуском» затянулось на долгое время, и вскоре они вроде как начали просто сожительствовать. К магу можно было привыкнуть. К Воланду, периодически заглядывающему «в гости», тоже. Даже к редкой гостье Селести. Маг мельтешил рядом, не оставляя Люциуса без присмотра ни на минуту, особенно после того как тот чуть не утопился в озере, и если поначалу полубогу хотелось гаркнуть на раздражающего старика, то со временем раздражение потупилось, сменившись безразличием. Дни проходили в тишине, потому что говорить было нечего. Наоборот — лишнее слово в этом безмолвии расценивалось им как величайшее кощунство.        Погода снаружи будто бы олицетворяла то мертвое затишье, поселившееся в душе. Мягкий хлопок снега укрывал землю одеялом, и Люциусу хотелось выйти наружу, лечь в обжигающе-холодные объятья и прикрыть глаза.        Он поглаживал кисточку косы, свободно лежащей на плечах, пребывая одновременно в бытие и небытие.        Нить терялась, он это чувствовал. Если сначала Лололошка виделся в любом отражающем объекте, то сейчас большинство из них были убраны далеко-далеко, а однажды, сорвав с зеркала черную ткань, Люциус увидел лишь себя: растерянного и растрепанного, бледного, с отросшими до плеч волосами. Он исступленно накрыл зеркало обратно, игнорируя трясущиеся руки, но Бастиан заметил, — до чего же глазастым оказался этот старик, — конечно он заметил, и стал еще реже уходить из дома, предварительно неделю спаивая Люциуса горькими отварами, и вся его короткая свобода закончилась.        - Для того, чтобы увидеть духовное, надо отречься от материального, — разводила руками старуха, которую Воланд незнамо как отыскал и чуть не придушил на месте. — Нам, простым смертным, не дан дар путешествовать между мирами физически, так что единственный способ — такой. А зелье? А зелье лишь подталкивает душу и тело к идеальному балансу.        — Он истощен физически и магически, — Бастиан дернул бровью. Люциус прислушивался к происходящему в комнате, все еще притворяясь спящим, — Больше похоже на то, что он умирает.        — В момент, когда душа и тело приходят в идеальный баланс, всё заканчивается. Суть жизни — непрерывное движение к этому состоянию.        Серый пейзаж за окном не радовал.        Люциус отвернулся, и сердце привычно заныло. Он так привык, что уходят от него лишь на тот свет, что пропажу Ло воспринял не сразу. Этот проступок, по его мнению, был хуже смерти — в первом случае хоть знаешь, что человек больше никуда от тебя не денется. Люциус, в самом деле, малодушно подумал, что лучше бы Лололошка умер, чем ушел черт знает куда, в другие руки. Эта мысль пришла после злости, после накатившего смирения, и тут же была закопана подальше — как он мог пожелать такое другу. Краем глаза он отхватил кусочек движения, но сначала не придал этому значение. «Подсознание балуется, ” отмахнулся полубог, но что-то в его сердце екнуло. На мгновение, всего на мгновение, ему показалось, что меж деревьев змеей взвился голубой шарф в черную клеточку. Оно, мгновение, было жалким и краткосрочным, но заставило сердце гулко забиться, набатом стуча в голове. Тело стало ватным, в ушах возник шум, напоминающий бурную реку. Люциус сам не заметил, как сжал ногтями подлокотник кресла и шумно задышал. А когда заметил, то прикрыл рот рукой, чтобы не дай боги не прибежал Бастиан. Вот его видеть сейчас категорически не хотелось. Он не выдержал. Встал, выглянул снова — и снова тот самый шарф… или показалось? Или нет? Люциус медленно выпрямился, не сводя взгляда с деревьев. Немного помялся на месте, прислушиваясь к происходящему в доме: Бастиан, вроде был занят варкой зельев или чем–то таким… Это было глупо, но Люциус ведь ничего не потеряет, если пойдет и проверит? Одним глазком. «Если… если это снова игры подсознания…» глаза бешено вращались, шаря по комнате. Полубог аккуратно прошел мимо Бастиана, склонившегося над котлом, и юркнул за дверь — обойти чары было сложновато, но возможно, пускай Люциус немного растерял сноровку, — прикрывая ее и стараясь, чтобы внезапный скрип не выдал весь план. Руки тряслись. Хотелось броситься в самую гущу, но он сдержался, едва заставив себя сойти с крыльца. Холодный ветер мазнул по щекам, мороз искусал кожу до красноты, пробираясь под рубашку, но это было неважно. Это все было так неважно. Под ногами скрипел снег, носки промокли в ту же секунду. Люциус не решался окрикнуть друга, все еще боясь, что его обнаружат. — Лололошка? — северный ветер унес тихий голос с собой. Бил в уши, кусал ноги, вызывал мурашки по телу, и он обхватил себя руками, останавливаясь в кольце голых деревьев. — Ло?! — собственное сердце снова забилось, гулко-гулко, потому что Ло. Люциус не поверил глазам: Ло. «Он здесь. Он рядом.» — мысль вскользь пронеслась в голове Люциуса, а за ней накатила волна тревоги и отчаяния. Лололошка был здесь, и Люциус это чувствовал. Он прятался в тенях, но Люциус их больше не боялся — он их никогда не боялся, и пускай малейший огонек отпугивал его друга, полубог смело шагнул в темноту. Люциус не мог устоять перед наваждением. Он снова видел Лололошку повсюду. Сначала в тени, потом на краю зеркала, отблеске озера, в отсвете луны — везде ему мерещился он. Лололошка ходил между, в коричневой куртке с пушистым капюшоном, в неизменном шарфе — он выслеживал кого-то, а Люциус выслеживал его. Ноги неутомимо несли его следом. По пятам, как хищника, отслеживающего добычу. И снова на Люциуса накатило знакомое состояние — легкое, как перышко, ощущение в теле. Транс. Его, транса, он добивался месяцами, прежде чем Бастиан отобрал у него эту возможность. Чем быстрее голова освобождалась от мыслей, а тело — от сковавшего льда, тем отчетливее Люциус чувствовал Лололошку. Такой знакомый, такой молодой… казалось, стоило лишь руку… протянуть… — Лололошка… Фигура в полумраке, за которой он все это время шел, остановилась на мгновение, вытянувшись на ветру как росток. Лололошка полуобернулся, прислушиваясь, как будто действительно услышал свое имя в шепоте ветра. Люциус доковылял, наконец рассматривая того поближе — и нашивку с волком на спине, и простенький, добротный меч в руке, и ни секунды не думая бросился к нему, прижавшись лбом к загривку. Лололошка, должно быть, нахмурился — за этими очками ничерта не разглядишь, — ибо уголок его губ дернулся вниз. Люциус впитывал. Его тепло, твердость спины, черты лица — он действительно помолодел, — и не мог оторвать взгляда. Краем уха он слышал шорохи и копошение, но ничего этого не имело значения, кроме родного лица в считанных сантиметров от собственного. — Он… не в своем… циус, с деревом… обжимается. Бас… иди… здесь… упадет… бледный какой… быстр…! Он прикрыл глаза, гадая как Ло спрятал крылья в эту короткую куртку, и чувствуя как сердце успокаивается. — Нашел… нашел! — Люциус хрипло рассмеялся себе под нос, почти наяву ощущая теплое дыхание на собственной макушке. Все это было не зря. Люциус не жалел ни о чем.