Good boy

      Просыпалась Катя долго и муторно, как с похмелья, хотя вчера на показе выпила лишь пару бокалов. В абсолютно пустой квартире — Александр пропал то ли вечером, когда дочитал свою сказку, а Пушкарёва уснула, то ли с утра… В таком случае, её правило он нарушил, но до этого Кате не было никакого дела, всё, что сейчас её волновало — это необходимость прохладного душа и огромной чашки кофе, выпитой под просмотр новостной статьи о показе.       На котором их с Воропаевым фотографировали со всех ракурсов и, естественно, просили комментариев, на что он только криво улыбался, а Катя заливалась соловьём о профессиональных качествах акционера Александра Юрьевича. Врать как не в себя не получилось бы — определённая репутация за ним была закреплена — но не отметить вклад в развитие новой коллекции и помощь «родной» компании она не могла.       Андрей наговорил за себя и за того парня, позируя под ручку с госпожой Ткачук — миловидной брюнеткой с глазами оленёнка, далёкой от стандартного ждановского типажа, но кто знает: может, Катя окончательно извратила его вкусы?       Её вот точно поменялись: не нужны рабочие подвиги и большая харизма, если в комплекте к ним идут неумение говорить правду и вечно косящий налево глаз. Однако, и тихая гавань хороша только после штормовой встряски, а не на ежедневной основе, когда посреди разговора клонит в сон.       В очередной раз обманываться и строить воздушные замки Пушкарёва не планировала, ибо нимб с крыльями у Александра не отросли, он оставался собой в офисе и в постели. Тем и был ценен. — …алло? — От блаженного ничегонеделания её оторвала Виноградова, вчерашний финт которой оставил неприятный осадочек, а уж разговор с Воропаевым совсем добил. Выводы Катя сделала, на холодную голову рассудив: дистанцию увеличить, но отношений не рвать.       В конце концов, Zimaletto ещё будет нуждаться в грамотном и лояльном пиарщике. — Ну что, дорогая, поздравляю! — Защебетала «подруга». — Произвела фурор, у меня уже четыре человека попытались узнать, откуда платьице. — Сама сшила, — хмыкнула Пушкарёва, растягиваясь на кровати. День тёк патокой, тёплый и липкий, двигаться она планировала разве что до холодильника и туалета. — …в смысле «не верю»? Мало ли, какие скрытые таланты во мне есть.       Один такой девушка в себе раскопала недавно, и очень им гордилась. Окружающие давно отмечали её пробивной характер, но в подобном качестве Е.В. Пушкарёва представала впервые и для очень ограниченного круга людей в лице одного Александра. — Ага, Андрюша вчера эти твои «таланты» глазами съел! — Прыснула Виноградова. – Не пойми меня неправильно, ты выглядела потрясающе… Но что ещё ждать от этого жадного свинтуса? — Почему «жадного»? — Потому что одной Надежды ему было мало. Прилетела бы Кира, он бы и для неё нашёл применение, — но, к своему неочевидному счастью, Воропаева застряла в Праге, — собрал возле себя гарем. И ведь не стыдно!       Стыдиться Жданов мог разве что своей страшной помощницы за столиком дешёвой пивнушки, собственного имени в караоке-клубе и фамилии — в гостинице.       А компания красивых женщин Андрея не смущала никогда — даже после предложения Кире. Даже в разгар «отношений» с Катей. — Я вообще не понимаю, как ты могла на него запасть, — разогналась Юлиана, сёрбая в трубку напитком, — и что так долго держало рядом Киру. Любовь, конечно, зла, но неужели мы, женщины, обязаны быть такими слепыми, проигрывать этот идиотский, шовинистический сценарий раз за разом? Неужели оно того сто́ит — «и принцессе, и простой проводнице» цепляться за какого-то козла только потому, что иногда с ним весело и приятно? И закрывать глаза на то, что бо́льшую часть времени с ним больно и одиноко, потому что он патологически не способен эволюционировать до человека.       Эмоция в голосе пиарщицы царапнула внимание острым коготком — не праведный гнев, но… обида? Такая противная человеческая обида, горькая и едкая. И непонятно, почему именно Пушкарёва обязана была подрабатывать контейнером для неё, несмотря на всю свою благодарность пиарщице. — Слушай, даже меня Жданов не так сильно раздражает, как тебя… Мне кажется, ты этой демонстративной неприязнью что-то компенсируешь. — Катя потёрла глаза. Сейчас она скорее предпочла бы обсуждать фасон своего платья, чем это. — Пахнет Фрейдом, Юль. — И перегаром, потому что ты, видимо, со вчерашнего дня не протрезвела, Катюш! — Цокнула языком Виноградова и зачастила: — Не перекладывай с больной головы на здоровую, пожалуйста. Я просто беспокоюсь за тебя, потому что теперь, когда Андрей вернулся, да ещё и с таким красивым бизнес-партнёром, которым он вчера весь вечер крутил у тебя перед носом — понятно, с какой целью, — я боюсь, что он снова заманит тебя в этот капкан! Мне уже приходилось вытаскивать тебя со дна депрессии, и если ты купишься на дешёвые уловки этой сволочи… — А что это мы так занервничали? — Музыкальным слухом Пушкарёва никогда не отличалась, но панический миним в голосе собеседницы расслышала удивительно чётко. — Кстати, мне до сих пор не понятен один момент: как давно массаж ступнями входит в услуги пиар-агентства? На том конце невидимого провода замолчали. — От Киры, как от подруги, ты тоже легко отказалась, меня ей не сдала… — Катя глубоко вдохнула и вдруг ощутила от подушки запах. Знакомый такой, едва уловимый, тёплый… Какое-то ольфакторное дежа-вю. — Андрей тебя безумно раздражает, и мне не ясно, почему. Ну бабник, ну самовлюблённый эгоист, лжец и подлец — таких тысячи по улицам ходит, сама же говорила. Почему именно он? — А почему Воропаев, Кать? — Наконец подала голос Юлиана. — Ты думаешь, ваша вчерашняя выходка прошла незамеченной? — Ты о присутствии на презентации новой коллекции президента компании и одного из акционеров? Действительно, где это видано! — Пушкарёва, не ёрничай! — Виноградова зазвенела стеклом на фоне. — Сменила одного козла на другого? Думаешь, Сашенька лучше Андрея? — Думаю, что ты предвзята, причём, к обоим. Но с одним у вас игра, в принципе, на равных, а с другим никакой игры не получается, потому что он то со своими любовницами, то с Кирой, то со мной. — Нет, всё-таки подцепила она что-то от Воропаева — бешенство или повышенную кислотность.       Гедонизм точно в анализах проявится: доселе Пушкарёва не позволяла себе валяться в кровати до обеда, есть мороженое прямо из огромной ванночки, загребая ложкой самые сладкие участки с максимальным количеством карамели и орешков, в голос материться, смаковать вино и мужчин. Хотя бы одного конкретного Воропаева.       Он не просил, она не предлагала, но что если… попробовать новое, раз подвернулся случай?       Ранее подобная практика казалась Кате ничуть не возбуждающей, а даже немного противной. Денис намекал, но быстро отказался от этой затеи — побоялся совать член в железную пасть неопытной одногруппницы. Андрей тоже не настаивал — вероятно, по тем же причинам…       Катя слабо представляла себе процесс, и просмотр порно не сильно помог — грязно как-то, у актрис текли слёзы с тушью, слюни, давящиеся звуки тоже не вызывали сексуального аппетита. Мужчины грубо хватали их за волосы и дёргали, насаживая лицом на себя, оскорбляли. Такого ей точно не надо было. — Ты там заснула, что ли? — У Юлианы слабо получалось отвлекать её от размышлений. О тёплой, даже горячей коже, о пальцах, массирующих Катин скальп, о гортанных стонах — как наяву она видит и голову эту, рыжую, запрокинутую, и вздымающуюся грудь. И член, тяжело лежащий сначала в ладони, а затем на языке. — Катюша, подай признаки жизни, пожалуйста, а то я сейчас по твоему адресу вызову все службы! — Это какие? — На вкус он будет солоноватым, кожаным, на ощупь — твёрдым, но нежным, глубоко Катя взять не сможет (и тренировка на бананах не поможет — рвотный рефлекс ужасный!), но постарается уделить внимание чувствительной, налившейся кровью головке, уздечке, которую можно будет пощекотать языком и наблюдать, как Воропаев поджимает пальцы на ногах, как в пояснице чуть прогибается… — Полный комплект: пожарные, милиция, скорая, служба газа и «муж на час»? — А что, Сашенька уже не справляется? — В тон ей отозвалась Юлиана.       Рассказала бы ей Катя, как на самом деле справляется Воропаев и с чем — с бардаком в её квартире и голове, с тем, чтобы вытрахать из неё всю дурь, покормить, поддержать, пусть и в специфической манере… Но Виноградова на самом деле не верила в эту версию, просто хотела поддеть, ибо саму уели знатно. Катя ставила свои старые очки на то, что попала в десятку: дышала Юлиана к Жданову неровно, но совсем не в том месте, где хотелось бы.       Внутренний конфликт на лицо у пиарщицы, а её подруга предпочла бы почувствовать на своём лице… — Предлагаю отстать друг от друга с темой мужчин. — Фантазию о том, как Александр с рычащим, измученным стоном спускает ей на язык, девушка ненадолго отложила. Сейчас она завершит разговор, отключит телефон, и, уткнувшись в подушку с его запахом, позволит себе помечтать с рукой в пижамных шортах. — Я не спрашиваю, что и к кому ты чувствуешь, ты не намекаешь мне на Воропаева и не навязываешь Мишу, идёт? — Дурочка ты, Кать, — вяло бросила Виноградова, — ничему жизнь не учит. И у меня, видимо, не получается тебя научить… Ладно, проехали. Отдыхай, ты заслужила, президент!       Но у Вселенной и родителей на её отдых были свои планы: субботу удалось выторговать как выходной, а вот в воскресенье Катю ждали в гости с повинной и списком обязанностей блудной, но очень ответственной дочери.       Это неизбежное зло — при всей любви к маме с папой — пришлось встретить стоически. — О-о, кто к нам пришёл! — Раздалось саркастичное с кухни, когда девушка опустила пакет с гостинцами на банкетку.       Отец вышел в коридор деловой, пружинистый от предвкушения выволочки. — Екатерина Валерьна, наша бизнес-ледя… Николай, открывай шампанское!       Радовало лишь то, что теперь у Кати было, куда сбегать — в тишину съёмной квартиры, где трепетали листиками на сквозняке ожившие после воропаевской заботы растения, пахло кофе и апельсинами, лилось солнце и вода — сколько Пушкарёва захочет, без долбёжки в дверь ванной и напоминаний про счета. — И тебе привет, пап. — Пока мама хлопает глазами, мол, «не реагируй», а Зорькин зарылся в пакет, Катя вспоминает восхищённые взгляды людей на показе, тёплые слова Доминик, ладонь Александра на спине… — Спасибо, дела у меня хороши́, презентация новой коллекции прошла по высшему разряду, ищите моё интервью во всех глянцевых обозревателях страны!       Она ошиблась — готовиться нужно было не к толканию речей со сцены, а к защите себя — как всегда, как двадцать пять лет до этого — в стенах родного дома. Каждое решение, каждый поступок — всё рассматривалось критично, с лупой в руке и судейским молотком наготове. Чаще звучали, конечно, приговоры обвинительные: слишком позднее возвращение домой, слишком смелая мысль поехать в Европу, слишком дорогой компьютер, купленный для учёбы, слишком тесные объятия с Колей…       Всё от заботы и какого-то своего понимания любви, разумеется. В этом Катя убеждает себя регулярно, одёргивает внутренне каждый раз — «они хотят тебе добра», только вот чем дальше она от них физически и психологически, тем сложнее выносить эту любовь. Тем сильнее контраст — он, как и всё большое, видится на расстоянии. — Катюш, ну зачем? — Мама достала из пакета коробку пирожных, со свежими ягодами, сырным кремом и хрустящей песочной подложкой. — Дорогие, наверное? Я вот ватрушек напекла… — Ладно, тогда отдай соседке, — пожала плечами девушка, старательно делая вид, что её подобное не задевает. Что на следующей неделе она не позовёт к себе Воропаева и не заставит его слизывать с её тела крем от этих самых пирожных! А потом они вместе будут вытрясать крошки с простыней. — Ага, разбежались! — Зорькин, приобняв подругу за плечи и верно уловив её настроение, придвинул угощение к себе. — Обойдутся ваши соседки, мы сейчас с чайком… Тёть Лен, с чабрецом же есть?       Свои собственные надежды Катя не оправдала — не истосковалась по стенам родного дома. Не бросилась на шею родителям, не побежала перебирать игрушки, оставшиеся в спальне.       Квартира была такой же нагретой солнцем, старой, пожелтевшей занавесками, обоями, линолеумом, но теперь какой-то… маленькой. Раньше казалось, что их сталинская двушка — это целый мир, с высокими потолками, коврами, ажурным абажуром над кухонным столом, плитой, на которой вечно что-то шкварчит, милыми деталями в виде фотографий и безделушек на полках.       Мир, в который она больше не помещалась — не находила себе места среди статуэток, закруток, рамок, стопок газет с решёнными кроссвордами.       В съёмной квартире было пусто, необходимый минимум вещей для молодой женщины, которая живёт на работе: пара комплектов постельного белья, пара наборов посуды и приборов, пакет стирального порошка, сырная нарезка и бутылка молока в холодильнике, косметичка, запас влажных салфеток (манала Катя эти вонючие тряпки из старых футболок) и капроновых колготок, а также презервативов, потому что женщина всё-таки молодая… — …во-о-от, горяченькое, — мама от души плюхнула в тарелку картофельное пюре и две куриные ножки, блестящие жирной золотистой корочкой, — и салатику, салатику бери побольше!       Последний, разумеется, представлял собой не скромные листики руколы с кусочками авокадо — старая добрая гора майонеза и варёных яиц. Не то чтобы Катя зажралась на посту президента, но разницу успела почувствовать: с утра могла перехватить в кофейне чашечку эспрессо и свежий круассан, во время деловых и офисных обедов склонялась к лёгкой пище, чтобы не валяться потом на диванчике, переваривая еду на манер питона, и не дышать на коллег луком и колбасой.       Да и Александр, по сравнению с мамой, готовил диетическое, практически лечебное меню: элементарные продукты, чистый вкус овощей и фруктов, минимум масла. Нежирный бульон, нежная куриная грудка, йогуртовая заправка к салату, тонкие тосты с ломтиками сыра и ветчины… — К приёму пищи приступить! — Скомандовал отец, берясь за вилку. — Катюха, почему без хлеба?       Почему не отдала честь, почему так одета, что с лицом, зачем маракуйя, если есть Антоновка, почему так медленно ешь, почему так быстро ешь… Она чувствует себя под прицелом снайпера, и плечи сами собой поднимаются к ушам.       По телевизору крутят очередной бесконечный сериал про милицию — его никто не смотрит, но он обязан создавать фоновый шум. А Катя обязана выдавать правильные эмоциональные реакции, чтобы родителям было комфортно. Чтобы ничего не выбивалось из идиллической картинки пролетарского быта с налётом домостроя. — До́ма-то, небось, жрать нечего? — Папе не интересен её ответ, он рассуждает вслух, помахивая куриной ножкой. — Вы ить, молодёжь, приучились на ходу питаться, как американцы в этих их Макдунальдах! — Макдональдсах, — Зорькин всегда обладал завидной способностью поддерживать разговор, но не вовлекаться эмоционально. — Да тю, какая разница, если есть надо нормально? С первым, вторым и компотом, чтоб желудок не ссохся! — В Катю указали обкусанной птичьей конечностью. — Вон как исхудала, как будто не президентскую зарплату получает!       Папин пристальный интерес к Катиному доходу (и возможность запустить в него лапу) давно известен, но раздражать не перестал. В левое ухо Пушкарёвой орёт актёришка с экрана — что-то про коней и криминал, в правое бубнит отец. — Взяли моду худеть, видел я этих ваших манделей… — Моделей, — поправил Коля, примеряясь к Катиной порции картошки, зазря остывающей. — …и какой нормальный мужик на них посмотрит? Ни кожи, ни рожи! Тут вон передачу показывали, какой там страх у них — наркоманят через одну, поэтому и тощие такие! А ещё ложатся подо всех, чтобы, значитца, контракты были!...       В иной раз президенту модного дома было бы что сказать по поводу моделей и их контрактов, но сейчас Пушкарёва чувствует себя глупой жужжащей мухой, что бессмысленно бьётся в окно.       Зорькин молотит челюстями, отец вещает, перекрикивая оборотня в погонах, мама поддакивает и накладывает всем вторую порцию. — Может, ты как-нибудь пригласишь к нам своего кавалера? — Вкидывает она над салатом, и у Кати внутри всё обрывается.       Не потому, что Воропаев такой уж ужасный кавалер — за некоторую сумму он будет вести себя прилично весь вечер. Нет, к аромату жареной курочки примешался запашок влезания без мыла в личную жизнь дочери, с раздачей оценок и выставлением комендантского часа даже при условии, что живёт она теперь самостоятельно. — Мишаню, что ль? — Не понял папа. — Давно не виделись, как там у него дела? — Нет, Сашу. — На голубом глазу поправила мама, которая, конечно, ни в чём не виновата. Которая, конечно, не знает, насколько тяжело Кате даются эти разговоры — впору идти к психиатру за диагнозом посттравматического расстройства, и дело даже не в кавалерах.       В папе, не понимающем дальше, во всех красках: — С кем это ты встречаешься?! Почему не доложила? — Мама!       Переадресованное возмущение попало «в молоко», потому что когда вообще мама вставала на её сторону? Сквозь раздражение Пушкарёва припоминает моменты, но их ничтожно мало по сравнению с жалостливыми проповедями и бесконечным беспокойством — не в тему, не вовремя, от чего зубы скрипят и дуги брекетов того и гляди с металлическим лязгом слетят. — А что такого, Катюш? — Часто заморгала мама, прижимая к груди кухонное полотенце. — Нам же с папой интересно, чем ты живёшь! Ничего не рассказываешь, видимся раз в месяц… Так совсем тебя упустим. — Уже упустили! — Громыхнул отец чашкой по столу. — Тайны мадридского двора, етить.       Катя могла бы попытаться объяснить, почему эти тайны вообще возникают, почему ей проще скрываться и врать. Но если её до этого не слушали, а если и слушали, то не понимали… и сейчас не будут.       Впереди совет директоров и встреча с французской делегацией по поводу коллекции — здоровые связки и звонкий голос Пушкарёвой ещё понадобятся. — Я скажу один раз, и больше мы возвращаться к этой теме не будем. С Мишей мы расстались, потому что я к нему ничего не чувствую. — Кроме благодарности за поддержку в Египте. Борщов замечательно сыграл свою роль контраста с Андреем, составил ей компанию и отвлёк от переживаний хоть ненадолго. Но увы, сердцу не прикажешь — оно в отношении Михаила билось слишком ровно. — Сейчас я встречаюсь с другим человеком, его зовут Александр, он акционер Zimaletto. Говорить о чём-то серьёзном пока рано…       И невозможно, потому что ничего серьёзного в понимании родителей у Кати с Воропаевым не будет. Всё, что они нарисовали ей с Мишей — свадьбу, детей, совместный ресторанный бизнес, крепкий, простой советский брак на долгие годы — всё это не входило в интересы само́й Кати примерно никогда, если честно.       Она предполагала, что когда-нибудь выйдет замуж и родит что-то кроме бизнес-плана, но в далёком и весьма туманном будущем. А пока… — …у нас всё хорошо. Но и у меня, и у него много работы, так что в гости не ждите в ближайшее время. — Совсем от рук отбилась, — выдохнул под нос отец и потянулся за графином наливки. — А я говорил ведь, говорил, что в этом вашем мире моды!...       Дальше девушка слушала его вполуха, потому что ничего радикально нового он сказать не мог. Аргументы папочки устарели примерно так же, как и его вкусы в одежде, музыке, кинематографе. Как его взгляды на жизнь, на политику, на дочь, что размазывает пюре по тарелке, не в силах проглотить ни ложки более, и задевает коленкой Колю. — Пошли поговорим, — тот уже на месте вибрирует, раздираемый немыми вопросами. Озвучить их за столом значит запустить на второй круг морализаторскую лекцию, так что в Катину спальню они утекают тихо, под предлогом разговора о делах Никамоды.       Но и с ним поговорить спокойно не получается — волной накрывают негодование, усталость, нехватка кислорода. Понимание, что завтра понедельник — и новый бой со старыми соперниками: Кира вернулась, Андрей рассчитывает на, господи прости, Катину ревность и не оставит попыток достать её, с Малиновским на подхвате. Кристина оставалась загадочной фигурой, явно догадывающейся о непростых отношениях её брата с госпожой президентом, но станет ли использовать это против Кати, чтобы отомстить за обиженную сестру?.. — Да, ты всё правильно понял. — Заперев дверь, она развернулась к другу. — Александр тот самый, Воропаев, не спрашивай, как это случилось. Просто прими как факт, что меня всё устраивает в этой ситуации. — Пушкаридзе, я стесняюсь напомнить, что тебя и в ситуации со Ждановым всё устраивало, и к чему это привело? — Зорькин медленно опустился на диван, потирая живот. — Ты уже большая девочка, не мне тебе читать морали, дядь Валера отлично справляется… Я всегда буду на твоей стороне.       Он протянул ей левый мизинец. — Но если ты снова положишь всю себя ради какого-то придурка, а потом будешь страдать, жалеть не буду. — Свой палец Катя не донесла, так и застыв с протянутой рукой. Коля посмотрел на неё поверх очков с ледяной серьёзностью: — Один раз вляпаться, даже два — ладно, ошиблась и проверила ещё раз, что всё-таки ошиблась. Но третий — это уже будет перебор. — Я тебя поняла, — механически выдавила девушка и соглашение всё же скрепила. Когда-то она пеняла ему на бессмысленную влюблённость в Вику, ответка прилетела с опозданием — но, наверное, справедливо…       К чёрту следующую неделю! К Воропаеву без всяких пирожных Пушкарёва едет сейчас, с прытью камикадзе развернувшись на дороге через полосу. Адрес акционера она когда-то узнавала просто на всякий случай, который наконец настал.       Вероятно, он её пошлёт, ведь они так не договаривались. Совершенно определённо Катя сейчас сама нарушает собственные правила — и плевать, потому что всю жизнь ей выносили мозг всяческими запретами, чаще всего абсолютно бессмысленными. Какой толк им следовать, если остальные их попирают и спокойненько живут себе дальше?!

***

      Александр мог бы сейчас быть на другом конце Москвы или вообще за городом. В гостях у сестёр, в магазине или спортзале, мог банально ей дверь не открыть, прикинувшись ветошью и отключив телефон.       В конце концов, на его территории Катя не обладала никакими правами, однако ж ей позволили влететь мимо хозяина, скинув босоножки, охладиться в ванной, выхлебать морс из холодильника и, недовольно сдув со лба отрастающую чёлку, обернуться с пылающим взглядом и вздымающейся грудью. — Я могу вам чем-нибудь помочь? — Светски уточнил мужчина, опираясь плечом на дверной косяк. Растрёпанный, полуголый, небритый — его заливает солнцем, оно подсвечивает рыжие пряди, заставляет щуриться. — М-можете, — воздух с трудом проходит в лёгкие, Пушкарёва гнала на машине, затем взбегала по лестнице подъезда, словно боялась: если остановится, то передумает. — Я понимаю, что это не по правилам, вы можете отказаться, да вы, скорее всего, и откажетесь, вы же тоже устали, вам нужно отдыхать, спасибо за поддержку на показе, вы так много для меня делаете, я это очень ценю, хоть у вас и свой интерес — исключительно финансовый, но я готова платить эту цену, потому что вы даёте мне несравненно больше и понимаете меня, принимаете и даже те́рпите, и мне бы не хотелось ваше терпение испытывать, я могу сейчас уйти, просто мне сегодня так плохо стало, не то чтобы вам это должно быть интересным, но я виделась с родителями… — Екатерина Валерьевна, — лениво перебил её Воропаев, проходя вглубь кухни, — вы уже здесь. Вы приехали, потому что возникла такая потребность, я понимаю.       Горлышко кувшина широкое — пить неудобно, так что пара капелек морса стекли по его подбородку и шее на грудь, прошмыгнули вдоль живота по коже.       Кате очень хочется их слизать.       Но, к сожалению, Александр вытирается салфеткой сам. Зато позволяет ей другое: пускает в свою спальню — монохромно-мрачную, прохладную, с огромной кроватью и полотном Брейгеля над ней.       Подобно «мятежным ангелам» живописца Воропаев на колени валится перед своей гостьей-госпожой, тихо и послушно, голову под почёсывания подставляет. Хороший мальчик. — Это собачий или… для людей?       Катя подцепила кончиком пальца полоску чёрной искусственной кожи на воропаевской шее. Аксессуар он достал из нижнего ящика комода, основательно там порывшись, и одному дьяволу ведомо, что ещё у Воропаева в запасе имеется.       Его кадык нервно дёрнулся, язык скользнул по нижней губе: — Вам интересно, где я его купил — в секс-шопе или зоомагазине? — И соврали ли продавцу, что дома вас ждёт очень непослушный доберман, — прыснув, она потянула цепочку, прикреплённую к ошейнику, на себя. — Очень непослушный… — Ну, допустим, гав. — Он смеётся, но тут же замолкает, сто́ит надавить ступнёй на выпуклость в пижамных штанах. Встал у него моментально, Пушкарёва даже не старалась, только уселась чинно на кровать, слегка задрав юбку летнего сарафана. Ногу на ногу закинула с видом хозяйки, нос вздёрнула — в роль войти попыталась, чтобы не спрятаться под одеялом от смущения. Пусть активной половой жизни она не стеснялась, подобные игрища давались с трудом. Но в полумраке спальни его зрачки почти слились цветом с радужкой. Ему это очень нравится. — Пожалуйста. — Акционер А.Ю. Воропаев никогда не просит, он берёт своё потому, что оно ему полагается.       Александр… Саша умоляет погладить его, приласкать или наказать — сделать уже хоть что-нибудь. Потому что ему это нужно не меньше, чем ей. — Нет. — Вид ей открывается потрясающий: Воропаев заходится рычанием, дёргается — и тем сильнее себя придушивает. Хватает воздух ртом, подаётся навстречу, стремясь продлить контакт с её ногой, потереться, хоть чуточку приблизиться к разрядке, но увы. — Пожалуйста… — Краска заливает его скулы, шею, грудь, он сгибается пополам, осыпает заполошными поцелуями Катину коленку. — Катя, прошу… — Нет. — Отскакивает от зубов жестокое. Ступню она убирает, и Саша скулит — голодно, жалобно-недовольно. — Не понимаю, о чём вы просите, Александр Юрьевич.       Ошейник натирает кожу, под ним уже образовалась красная полоса. Пощёчину Пушкарёва лепит слабенькую, для проформы. — Знаете, я всегда ценила вас за прямолинейность и умение открыто выражать свои желания, — именно поэтому их договор вообще существует. — Так что откройте рот и скажите, чего хотите.       Он стонет сквозь зубы, мажет губами по коленям, по голени, склоняется к ступне, чтобы поцеловать каждый палец. — Хочу, чтобы вы… воспользовались мной на своё усмотрение.       Пушкарёва помогает — ногу поднимает, в мужскую грудь упирается, острые зубы цапают её за большой палец.       Это должно быть неприятно — щекотно и больно, но стон вырывается против воли, разрезает тишину комнаты. Она по-детски закрывает рот ладонями, Воропаев только смеётся снова и ведёт языком между пальцев, прикусывает, обдаёт горячим дыханием. По́шло причмокивает, мурчит низко, на пижамных штанах проступает влажное пятнышко.       Он жмётся щекой к её щиколотке, царапает щетиной, смотрит пьяно — не забродил ли тот морс? — и улыбается сыто. Губами метит территорию — засос останется чуть выше лодыжки и под коленкой, на внутренней стороне бедра, куда Саша тянется, нырнув под юбку. Цепочка звенит, его лицо вжимается в ластовицу белья — знала бы, надела бы новый комплект с полупрозрачным кружевом, но что есть.       А мужчина доволен и простыми бежевыми трусами — какая ему разница, всё равно они окажутся на люстре или подоконнике, а Катя окажется на его лице: верхом, затащив Воропаева на кровать, она трётся о подбородок и нос — как хорошо, что он такой большой, — это так нагло и грязно, Пушкарёва на вершине мира и Александра Юрьевича, и его вершину потирает ладонью через штаны.       Он так хорош — со своим горячим длинным языком, что заслужил ответный жест вежливости — податься вперёд, отодвинуть резинку, высвободить требующий внимания член и направить в рот. — Куда?.. — За бёдра её дёргают назад, подушку под шею подкладывают, чтобы было удобнее наблюдать задницу Екатерины Валерьевны над собой. — Что-ох?!..       Эту идею она вынашивала всю субботу и к вечеру воскресенья не остыла, а потому пробует: обхватить губами головку, скользнуть ртом, глотая глубже, отстраниться, давясь, и снова опуститься.       Всё не так, как она представляла. Всё, чёрт возьми, ещё лучше.       Потому что она слышит его сбивчивое тяжёлое дыхание, кожей ощущает, воропаевские пальцы впиваются в Катины ноги, а его рот въедается в неё хаотично — Саша догоняется ею, запивает-закусывает, старается себя контролировать и бёдрами сильно не двигать, но с треском проваливается и толкается, упирается головкой в гортань. — Прос… прост-… — Он слышит, как она мычит, пытаясь справиться с рефлексом. Но сама отстраняется, рот утирает, дыхание переводит, пока у Воропаева такой возможности нет — он занят по уши. По крайней мере, кажется, что смазкой она его залила всего.       Кате жарко и потно, сарафан в сторону летит, туда же лифчик — под грудью мокро, между бёдер тоже, да и затылок взмок, волосы мешаются.       И Саша масла в огонь подливает — точечно кружит языком, бьёт им в цель так, что ноги слабеют, разъезжаются по простыне. Только и остаётся, что лежать на нём и лениво, с передышками, прослеживать губами ве́нки по всей длине, водить ладонью, выдаивая из него оргазм, и за секунды до своего утыкаться носом в жёсткие тёмные волоски, отчаянно объезжая его лицо, лишь бы это наконец слу-… — Мх-м-м-ф-м, — невыносимо, она горит, не дышит — ей не нужно, это вообще необязательно, если есть такие ощущения, такие звуки, вкусы, такой мужчина. Который всасывает губами клитор, громко хлюпая влагой, и Катю срывает — на крик, на последний отчаянный рывок — по челюсти, по носу, рукой по его члену.       А потом всё белое — постельное бельё, потолок, она сама. Капли спермы на руке, подбородке и груди. Воропаев наоборот красный — рыжий и зарумянившийся, осоловелый, голый — в одном ошейнике, который Пушкарёва тянет на себя, вовлекает в поцелуй, липкий и грязный.       Её плавит, размазывает по постели. Их ноги и руки путаются, простыня сбивается, пеленает намертво — одним перепачканным лицом к другому, чтобы ощущать жар, запахи друг друга, чтобы он слизывал собственное семя с её шеи, а она знакомилась со всеми оттенками себя. — Как быстро выходные закончились, — пока сердечный ритм успокаивается, а капельки пота подсыхают на лбу, Катя сообщает в потолок, вслепую рисуя узоры пальцем на воропаевской спине. — Не верю, что говорю это, но не хочу на работу. Хочу отдыхать. — Был бы повод… Есть там какой-нибудь праздник скоро? — Александр трётся колючей щекой о её плечо.       Этому вечеру далеко до окончания, а госпожа президент может и припоздниться с утра, благо вымуштровала секретарей. — День ВДВ второго августа. — Навскидку вспоминает она. — Поплаваем в фонтане?       От его игры бровями смешно, от его рук — тепло, а от цепочки поцелуев — звеньями по коже от ключицы до ложбинки между грудей — трепетно до мурашек. — Я, кстати, один раз купалась. Случайно туда упала.       Александр фыркнул ей в живот: — И почему я не удивлён?..