Фэн-шуй

Любовь – случайная смерть. Как внезапно попавший в вены воздух, как нож-финка, застрявший на стыке кишок, как пуля под сердцем, как падение с горы Фишт в пучину морскую. Как бой с темным своим началом за право обладать или быть тем, кем обладают. Такая же горькая, внезапная и разрушительная. И в отличии от смерти — не знающая о пощаде. Как стремительная болезнь, как ненависть, перевернутая с ног на голову. Вальс над остриями ножей, когда скорее позволишь себе упасть разломанной грудью на блестящий металл, чем сбросишь ближнего. Не убей ближнего своего и возлюби врага своего. Вряд ли священное писание предполагало, что враг твой есмь ближний твой. Хотя, с чем Бог не шутит… Уилл не предполагал, что Бог станет шутить с ними. Что ведущей в том танго на краю обрыва станет всё же не смерть. И что вместо манны небесной или гиены огненной он получит… второй шанс? На самом деле ему всегда были ближе идеи буддизма. Перерождение как форма путешествия по реке памяти и бытия. Череда бесконечных страданий в одном кубке с наслаждением. О, как тонка эта грань между ними. Им приходилось балансировать на ней последние несколько лет, и, простят их все Боги, им это даже удавалось. Самоконтроль – залог партнерства. Так называемые уступки в обе стороны. Они обсуждали это вскользь – и даже вряд ли вслух. Но следовали этим простым заповедям практически без отклонений. Ганнибал был полон снисхождения, когда дело касалось Уилла. Уилл же был полон терпения. Это было тем доступным максимумом, что позволяло держаться на плаву. Да, держатся на плаву однажды стало ключевым смыслом в его существовании. Он мало что помнил с той ночи, кроме бликов луны на поверхности океана и такой цепкой хватки на собственных плечах. С того момента они были полны друг-другом. Лучше сказать – они и были друг другом. Собранные заново по частям, научившиеся ходить, говорить, мыслить – в столь редком симбиозе. Уилл до конца не был уверен, но догадывался, что добрая половина органов внутри него принадлежали не ему. И предполагал, что Ганнибал бы не встал на ноги (пускай и с тростью) – без него. Если переходить на метафоры, их совместно начатая “жизнь”, их фееричный полёт – танго в воздухе – был подобен тому, как бабочки впервые распахивают крылья, выбравшись из кокона, был каким-то природным инстинктом – чудом перерождения. Конечно, были и сложности. Были и разлады. Но зачастую они приходили к компромиссу. Несколько раз перестраивали старый домишко в глубинке Норвегии, но наконец достигли того идеала планировки – в которой Уилл может пожарить себе яичницу, не заходя на кухню (территорию доктора), а Лектор не попадает в его мастерскую. Едва не перешли на поножовщину, но все-таки завели собаку – Уилл не смог бросить эти полные сожалений глаза в приюте. Пару раз в месяц выбирались в филармонии и театры, два раза – на охоту и рыбалку. Завели палисадник. Он то и стал корнем всех бед. Этот гребанный палисадник. У них были совершенно разные представления о том, как вести хозяйство во дворе. Уиллу нужна была теплица, Лектору – клумбы и какие-то хитрые кусты. И нет, просто поделить всю придомовую территорию пополам не было решением – Ганнибал требовал фэн-шуя в устройстве сада, а Грэм настаивал, что грядки должны располагаться на солнечной стороне. Слово за слово, пререкания затянулись. Ганнибал сказал, что его тяга «растить морковь», как и их бернадская овчарка, объяснимы подсознательным желанием извинится перед миром и восполнить ту невосполнимую утрату в сердце. Грэм огрызнулся, на что в ответ получил от нетерпящего грубости Лектора психоанализ с дополнительным: «Вы слишком сильно хотите, чтобы ваши мертвецы замолчали, Уилл». И Грэм на нервах ответил: – Все ли из ваших мертвецов молчат, доктор Лектор? И будь Уилл кем-либо иным, следующий его диалог между ними состоялся бы за обеденным столом, причем он был бы в роли блюда. Но Уилл был собой – и в этом последние десять лет не сомневался. Поэтому Лектор ничего не сказал и не сделал. Только пулей вылетел из дома, даже не захватив собственную трость. Уже постфактум отправил сообщение из церкви. Уилл знал: он ходит туда не в поисках благословения Божьего – скорее мирского уединения и покоя. Все ли из ваших мертвецов молчат, доктор Лектор? Мертвецы Уилла замолчали после падения с обрыва. И теперь они навеки закопаны в этом саду. Под их воплощенным в жизнь особняком воспоминаний. Избегание и замалчивание проблем не было их решением. Но и пустые ссоры, разбитые чашки и крики – тоже. Уилл предпочитал выпивать пару банок пива в одиночестве в гостиной, читая свежие обзоры Лаундс, обретшей популярность после книги «Мужья-убийцы», а после встречаться с Лектором уже в дверях в спальни. Они обсуждали ссоры, но больше – просто сидели рядом, иногда даже засыпали. Грэм чувствовал себя в безопасности с чудовищем на коротком поводке. Собственных демонов стоит кормить и почитать, тогда по твоей команде они сорвутся на кого угодно – кроме тебя. Все ли из ваших мертвецов молчат? Конечно же нет. Некоторых из них не принимают ни в Аду, ни на небесах. И они остаются здесь. Неупокоенные души – немые и безликие преследователи своих палачей. Не был ли каждый из нас хоть раз одним из них? Разбитые чашки не должны склеиваться. А мертвецы должны лежать в земле – вместо путешествий по чужим дворцам памяти. В особенности, по их с доктором Лектором. От собственных мыслей отвлекает едва слышный лай – скорее ворчание. Уилл невольно вздрагивает, отвлекаясь от методичной возни в грунте – весь вечер после ссоры и ухода Лектора он пропалывал базилик. Пёсий массивный силуэт дрожит в бликах лампы на крыльце. Ему приходится прищуриваться, чтобы различить того в темноте ночи. По-хорошему, стоит брать с собой в сад очки. А ещё часы. Он явно пропустил время ужина. Обычно о начале трапезы сообщал тот же Уинстон – доктор Лектор выдрессировал того звать Грэма к столу, прежде чем начать. И судя по тому, как недоволен был пес – Ганнибал до сих пор не насыпал ему в миску куриных сердец. А значит – все еще не вернулся из церкви. Луна лежит безвольным диском в пелене небосвода. Пора заканчивать на сегодня. Эти сраные грядки и так доставили ему хлопот. Черт с ним, пусть сажает эти свои кусты по долбаному фэн-шую – после нескольких часов возни в саду Уилл при должном раскладе был бы согласен на три грядки без теплиц. Поднявшись на крыльцо, мужчина поманил пса за собой. Что же, видимо, сегодня ужин целиком на его плечах. Во время отсутствия доктора кухня была безопасным местом, относительно безопасным. Внутреннее убранство дома тоже погружено во тьму. Горели лишь часы на плите – призрачно-голубым подсвечивались цифры «21:37». Не поздновато ли для молитв? Тревожные сомнения, забравшиеся в душу еще после хлопка дверью, усилились. Уилл не обладал привычкой беспокоиться за других, но обладал безграничной эмпатией и болезненной привязанностью к некоторым из тварей Божьих. Мы в ответе за тех, кого мы приручили – даже если сделали это против своей воли. Он не боялся за сохранность жизни своего партнера – бояться скорее стоило за жизни других обитателей крохотного туристического городка. Но и не хотел отвечать на расспросы полиции или, не дай бог, работников морга. Устроить какой-нибудь эпатажный кровавый выкид на манер библейских сюжетов, а потом как алтарь возвести его возле причала, где работал Грэм – вполне в духе Лектора. В молчаливой задумчивости Уилл разложил садовый инвентарь, затем вернулся на кухню. Достал лакомство для Уинстона – тот с голодным причмокиванием смолотил целую миску за пару минут. Сам есть не стал. Непривычно как-то было – в одиночестве. Уинстон, поражая его чертовски осознанным взглядом, подошел к дивану и завозился, пытаясь утянуть за штанину. Вот вроде зверье, и тот соображает – что-то неладное – хозяин сидит с бутылкой двадцать минут, и всё никак не откроет. Уилл хмыкает, вороша шерсть у того на холке. Пес смотрит на него ожидающе, продолжая тянуть за штанину. И у Грэма не остается выбора. Он не поступается своими интересами или, упаси Господь, достоинством. Всего лишь делает еще один шаг в сторону бездны. Одолжение, ещё одно одолжение. Понимать свою правоту, но всё равно потакать этому ласковому убийце – наверное, это и есть любовь. Захватив трость, пальто – свое и чужое – Уилл сам не знает, зачем делает это из раза в раз. Посадив Уинстона на заднее, заперев входную дверь, он садится за руль старенького хаммера. Фонари не горят, но ему хватает света фар, чтобы спокойно вести в темноте. Дорога до города и церкви ему хорошо известна. Сам Уилл никогда не пытал любви к религии, поэтому редко туда захаживал, но мог подбросить доктора по пути на работу. Дорога занимает чуть больше 15 минут. Уилл намеренно бросает машину за несколько метров от церкви, спрятавшись от двора. Дальше идет пешком, сопровождаемый негромким пыхтением пса. Чужой горделивый силуэт заметен сразу – кроме него подле места слова божьего на земле в такой поздний час никого. Лектор стоит, прислонившись спиной к ограде, и задумчиво смотрит в небо. Страдает, старый пень. Уилл подступает осторожно, предварительно подготовив чужое пальто. Подходя ближе, осторожно накидывает то на чужие плечи, оповещая о своем присутствии. Но куда раньше его выдает радостный пес. – Вы забыли верхнюю одежду и трость, доктор Лектор – – Я мог бы обойтись и без них – Ганнибал легко покачивает головой, будто бы в знак благодарности. Но выражение его лица говорит совсем об обратном. – Сегодня чудесная ночь, дорогой Уилл. К чему портить её этими банальностями? – – Тогда простуженную спину будешь сам лечить – Грэм пожимает плечами, пристраиваясь рядом, так же облокотившись на забор. Он никогда не слыл добротой характера, так и нечего начинать. – Мангуст все еще взбешен из-за теплиц? – Ганнибал делает изысканный выпад в его сторону – как легкая попытка уколоть оппонента шпагой во время поединка. – А Змей сетует из-за фэн-шуя – Уилл с ловкостью отбивает удар. – Змею хватило диалога с Богом устами пастера, чтобы передумать – Доктор поджимает губы, на несколько секунд смолкает. Уилл смотрит на него искоса, ползает взглядом по знакомым морщинам, уложенным на пижонский манер волосами. – Думаю, ммм… идеология даосского мироустройства допускает наличие теплиц, если те настолько препятствует благоприятной энергии Шэнь-Ци между партнерами– – Мангуст согласен на три грядки с солнечной стороны. И парочку фруктовых деревьев – Грэм вздыхает, хлопая рукой по чужому плечу и вручая трость. Ох уж это слово – партнеры. Лектор не даёт ему однозначного контекста. Ему предоставлено самому решать, что тот в этот раз имел в виду: их сожительство, секс на журнальном столике или скромный фонд в местной детской больнице. – Можем посадить сакуру. Или несколько яблонь – Ганнибал уже с более теплой благодарностью принимает трость, повернувшись корпусом к нему. – Думаю, тебе стоит знать, что они требуют особой витаминной подкормки. И тщательного ухода – Уилл зазубренным изысканным жестом подает ему локоть. Иногда привычки того, с кем делишь быт, перебрасываются на тебя словно петля на шею. И эта типично Лекторовская элегантность, даже в мелочах, так же стала присуща и ему. – Удобрения не станут для нас проблемой – Ганнибал задает темп, шагая словно по выправке. Наконечник трости звонко отстукивает об асфальт. – К слову, пастор Джон оказался довольно интересным собеседником. Он пригласил нас на ужин – – Не слишком ли грешен наш союз для дома пастера – Уилл хмыкает, отворяя дверь в машину. – В библии не говорилось о гомосексуальности как об одном из грехов Содома, если ты ведёшь к этому, Уилл – Лектор осторожно садится на кресло, поправляя зеркало бокового вида через открытое стекло. – Тем более пастор придерживается либеральных взглядов – – Что ж, тогда… – Уилл сосредоточенно заводит машину. Затем, положив руки на руль, поворачивается в сторону Лектора, позволяя себе озорно подмигнуть тому. – Нам стоит отплатить ему тем же. Как минимум ради удобрений – – Меня прельщает, как хорошо ты знаком с правилами этикета, дорогой Уилл – Ганнибал приосанивается и, как на секунду кажется Грэму, теряется в чувствах. Он замирает, словно пораженный ударом или внезапной ночи, заставляя Уилла вспомнить о событиях минувших дней. Но сразу же расслабляется, откидываясь на кресле и одаривая его мягкой улыбкой. Ведь единственным орудием, поражающим его последние несколько лет, была любовь. ***