Супротивно всему.

      Сегодняшней ночью небо представилось необычайно чистым, истым и нетронутым; облака не сбивались в слипшиеся мягкие кучи, как то обычно бывало прежде, и не мешали приковывающему к себе внимание полумесяцу сиять на зияющей, затягивающей мгле. Ночь субтильно и любвеобильно улыбалась — звёздами-проводниками в эти бездневные часы. Ныне они мерцали по-особенному — настолько ярко, что юный принц Оливер всё никак не смог отыскать в себе силы перестать на них смотреть.       Оливер Эртон-младший на мгновение погрузился в поверхностные раздумья.       Может, тогда и не нужно?       Они ведь почти пришились к глазам, что, если честно, ощущалось крохотку противоестественно, ведь ранее принц привычки «долго и выжидательно наблюдать за какими-то бестолковыми точками», как бы, знамо, не постеснявшись, выразился бы его строгий и недовольный всеми вещами вокруг отец, за собой не замечал. Однако, по всей видимости, она порывисто материализовалась и закрепилась эким постоянством так точно, будто сосуществовала с ним бок о бок испокон веку.       При виде далёких звёздных огней в грудной клетке Оливера неизвестно что яро бултыхалось, подобно одинокой рыбёшке в рыболовных сетях старика с добрыми, выразительными, крохотными глазёнками из того самого полузабытого детского воспоминания, отчаянно стремилось вырваться наружу, навстречу оному чудному блеску, однако в горькой действительности сумело безнадёжно трепыхаться токмо под вереницей рёбер.       Пока — да, а дальше как?       Эртон-младший обернулся через левое плечо и на полминуты задержал взгляд на отдалении, где, к сожалению, замок всё ещё никак не исчезал и продолжал выситься перед глазами. Почему-то он напоминал Оливеру его собственного отца и этим же непрерывно сеял страх, который расцветал изнутри под надзором вечности и понурым завсегдатаем — врождённого бессилия.       Замок остался не так далеко, как хотелось бы, но, наконец, позади.       К слову, Эртон отдал бы всё на свете, дабы расстояние стало больше, пущай, если не в разы, то ровно настолько, чтобы это противное здание хотя бы пропало из виду и не мозолило или глаза, или душу, или всё целиком и разом, как делало то всегда и беспрерывно.       Желательно насовсем.       Прискорбно, некоторым юношеским, страстным и горячим, алканиям суждено не сбыться — так уж устроено, увы.       Потому и приходилось тешиться побегом из жестоких родных стен к извечно зазывающему взморью. Естественно, только на какое-то время; Оливеру следовало бы возвращаться в свои покои до рассвета, чтобы обойтись без новоприобретённых проблем, а впоследствии — и ужесточения всякого контроля над ним, и продления и без того бесконечного домашнего ареста, и устрожения надзора королевской стражи по указу самых добрых и милейших родителей в мире.       Хотя, куда ж ещё хуже?       Для так называемых «защиты» и «безопасности» пара рыцарей сопровождала юного принца, честное слово, везде, исключая лишь королевские покои и ватерклозет. Стража, как правило, не скупилась на укоризны и даже на некоторые запугивания, так как Эртона-младшего не воспринимали всерьёз (до достижения полного совершеннолетия, двадцати одного года, ты — никто).       Как и все остальные, собственно.       У Эртона сердце болезненно сжималось в тиски, обливалось горячей кровью, когда перед глазами без конца маячил отчий дом. Он смотрел не сводя взгляд на возвышающийся на краю утёса замок, что, как и то было прежде, грозил своим величием и неприступностью.       Эти серые каменные — в некоторых местах изрядно треснутые — стены с самого раннего детства казались Оливеру чем-то жутковатым, холодным и живым. Они как-то вовремя молкли и прислушивались, глядели из трещин и дырок, проделанных в зрачках уродливых дядь на акриловых картинах, за жителями замка — за тем, что они делают, за тем, что они говорят, за тем, что они думают.       Отец, Эртон-старший, тогда любил упоминать при всяком удобном случае, что у стен есть глаза и уши, чтобы Оливер, будучи совсем не смышлёным мальчишкой, отучился капризничать и отрёкся от зачатков желания как-либо своевольничать и стремиться к щекочущей юношеской свободе.       Не особо, кстати, помогло, но зато бросило в незагрязнённую почву семя какой-никакой въедливой паранойи.       Ожидаемо — проросло.       Пока Оливер смотрел на замок, замок будто смотрел на него в ответ. Прожигал изнутри и снаружи — таким отцовским взором, от которого кровь невольно стыла в жилах. Замок пребывал в состоянии бешенства, словно Оливер провинился перед хладными битыми стенами: добился не того результата, какого от него все вокруг ожидали, или сильно огорчил своим поведением, не соответствующим великому знатному роду.       Замок пялился.       Замок был зол.       Замок был в звериной, неподдельной ярости.       Оливер, тебе не стоит разочаровывать меня, пронеслись проклятой мантрой в голове знакомые (до чувства жжения по всему телу) слова отца, я же знаю, ты этого не хочешь; тебе остаётся только принять и смириться.       Принять — стиснуть зубы и сжать ладони в кулаки — и смириться.       Стать — быть — остаться.       Посреди стен.       Стать совершенством; быть совершенством; остаться совершенством.       Трёзаконие, звонко ударяющее по губам широкой ладонью, расхоложёнными взглядами в упор и громкими словами о том, что тебе нельзя никем являться, пока ты не достоин могущества и процветания родной страны.       Эртон мотнул головой в тщетной попытке избавиться от ненужных мыслей, жужжащих неугомонным ульем диких пчёл внутри черепной коробки. На принца вдруг волной обрушилось неспокойное чувство — как подкрался к его горлу сжатый комок. Неожиданно возникшее волнение охватило его целиком и полностью, пока звёздные огни, окружив бледно-желтоватый полумесяц, продолжали сиять на тёмном небе.       Блеклым сиянием они шептали — и он, казалось, даже услышал их.       Они говорили. Не между собой — с ним.       Убежать?       Убежать.       Убежать.              Оливер опустил голову и прошёл немного дальше по прохладному песку, что тихонько шуршал под его босыми ногами, ближе к воде, и остановился. Вновь направил взгляд вверх.       Звёзды всё ещё собою и шёпотом своим пленительно зазывали — к беспросветной и тихой ночи, к спокойному и бескрайнему морю, к чему-то новому и тому, чего нельзя никоим образом достичь с прикованными и саднящими кожу кандалами, пока их с себя не сорвать.       Раз — и навсегда.       Таковой была истина — они поведали её.       Оливер всё прекрасно понимал, хотя ночь не промолвила и слова.       Юный принц прошагал вперёд и оказался по колено в воде. Прохлада моря дарила некий успокаивающий эффект — даже захотелось окунуться в него с головой. Вдруг так бы ушли все проблемы разом? Оливер опустил веки и расслабился, продолжая стоять в воде. Его ресницы подрагивали, и он шевелил пальцами на ногах поочерёдно, иногда проталкиваясь ими глубже в мягкий, податливый, мокрый песок.       Было хо-ро-шо.       Он почти забыл обо всём, что его беспокоило когда-либо, пока не ощутил мелкие волны, что с каждой минутой (минутой ли? счёт времени был безвозвратно потерян в состоянии незабываемого наваждения) всё сильнее ударялись о его ноги.       Пенные брызги.       Оливер распахнул глаза и увидел корабль, что остановился недалеко от причала. Это было странно, но в большей мере, конечно же, подозрительно. Ночь на дворе, на причале ни души, а кому-то в голову взбрело приплыть тогда, когда никто и не ждёт…       Да кто угодно этот визит среди ночи может расценить как попытку совершить злодеяние за спиной у короля Великого — тогда проблем не оберёшься!       Оливер подался вперёд, шагая к кораблю ближе.       Что-то к нему влекло.       Тогда он ещё не понимал, что его жизнь вот-вот потерпит кардинальные изменения — через считанные минуты. Принц шёл этим изменениям навстречу, а его затылок хладел от пристального взгляда недоброго замка, расстояние от которого увеличивалось с каждым новым проделанным шагом.       Всё дальше и дальше.       По мере того, как он приближался к причалу, силуэты на борту корабля становились всё различимее и он сам становился им всё чётче виден. В скором времени принц заметил, что к его фигуре приковано слишком много взглядов — и безотчётно попятился назад. С борта явно не торгового корабля послышался свист и смешки экипажа.       Это были пираты; о них Оливер был наслышан достаточно, чтобы понимать, что связываться с ними — себе дороже.       Однако было уже поздно.       — Смотрите! Смотрите! — загоготал кто-то из них. — Это же сын короля!       — Разве? Тебе чудится! Ты что, всё-таки смог опохмелиться за спиной у нашего капитана? Тебе не стоило этого делать, ты же знаешь правила!       — Да нет же, не клевещи, а смотри, это точно он!       И вот опять; куда бы Оливер не вышел в люди, везде ненароком сумеет закрепить на себе внимание исключительно фактом своего присутствия где бы то ни было. Подобная известность не находила никакого отклика в его душе, потому что существовала только потому, что он — часть знатного рода.       Но часть — всего лишь крошечная, ничтожная часть, а не нечто целое.       Оливеру не хотелось быть даже частицей.       Неожиданно все разговоры разом стихли, стоило только появиться на палубе чему-то красному; капитан корабля сошёл со шканцев и степенно прошествовал на палубу. Он остановился и осмотрел абсолютно каждого члена своего экипажа, прежде чем подошёл к краю и ухмыльнулся, завидев принца внизу.       Одного быстрого взгляда на капитана хватило, чтобы понять, почему все замолчали. Он был высок, хорошо сложен и широкоплеч. Несмотря на твёрдую, уверенную походку, в его движениях прослеживались отточенность и грациозность. Оливер, вспомнив разговоры моряков и подданных, сразу узнал его — известного капитана корабля «Красной смерти», чьё имя, слетевшее с любых уст, вынуждало нервничать.       Сапфир, прозванный драгоценным камнем из-за запоминающегося цвета необычайной радужки глаз.       Пират спрыгнул с борта, приземлился на ноги и выпрямился; его высокие сапоги утонули в тонком слое песка. Он сделал шаг вперёд, а красные вьющиеся волосы до плеч развевались на ветру.       Сапфир оглядел Оливера с головы до ног.       — Чего же Вам не спится в столь поздний час, принц? Следует быть аккуратнее с ночными прогулками, вдруг само море решит Вас украсть.       — Боюсь, если море взовёт меня к себе и утащит тёмными волнами, мой отец высушит его до дна.       — Позвольте тогда себе начать новую жизнь, мой юный принц, — Сапфир протянул молодому человеку руку и грубовато усмехнулся; от его усмешки в грудной клетке Оливера что-то завибрировало тончайшей струной. — Присоединитесь к нам, джентльменам госпожи Удачи.По моему скромному мнению, Ваше смазливое личико отлично впишется в ряды моей команды.       Оливер призадумался, ощутив, как кончики ушей жгло языками пламени, и не нашёл причин отказываться от такого поистине занимательного предложения.       А когда ещё ему предоставится счастливый билет прямиком в море — супротивно всему?       Главное — не оборачиваться.       Оливер сложил ладонь в протянутую — красный обжёг сильнее.